Зачем тебе я?

      Дотторе по обыденности замер в дверях кабинета банкира. Своего банкира, перебирая что-то в своей изощренной голове. Даже от реальности вроде бы отключился на пару мгновений, прислоняясь к дверному косяку и просто наблюдая за действиями мужа, зная, что у него осталось работы еще на пару часов. На самом деле Дотторе думал. Много думал, особенно последние пару дней, и мысли эти не приводили его ни к чему хорошему. Опрокидывали в какие-то глубины разума, чувств, а главное — эмоций. Итогом его размышлений стал простой, на первый взгляд, вопрос. Может, нелогичный, но он так и срывался с языка. — Ты забыл войти, — чужая усмешка вернула в реальность, — прикрой дверь, наконец, сквозит, любовь моя, — голос Панталоне звучал легко, это был нечастым явлением. Да, было и правда холодно. Удивительно, что сегодня даже Дотторе это чувствует. Обычно он не обращает внимание на погоду, хотя, может, дело не в ней, ведь в Снежной она почти всегда однообразна. Доктор, наконец, прикрыл дверь за собой и прошел вовнутрь кабинета. — Чаю? Вино в такой мороз не предлагаю, извини, — Лоне поставил очередную печать на бумаге и одарил мужа мягким взглядом. — Не откажусь, — удивительно, Лоне был уверен, что Дотторе будет выделываться. Он же без этого не будет собой, — есть лимон? — О, — слегка удивленно выдохнул банкир, — в холодильнике, третья полка на двери. Через десять минут им принесли две чашки чая. Да, просто чёрный чай, даже не кофе, куда Торе добавил лимон, исключительно только себе. — Панталоне, — Дотторе поставил свою чашку на стол с глухим звуком и потянулся к мужу, касаясь его руки своей. Панталоне значит. А где же «любовь моя», «сердце мое», «Лоне» на худой конец. Что-то было не так. В этом ощущалось напряжение. Девятый опустил взгляд к своей руке и тоже поставил чашку, чтобы накрыть чужую ладонь своей. Он поднял взгляд, полный заинтересованности. Ему было страшно. Совсем немного. — Что, любовь моя? — аккуратным шепотом произнёс мужчина, чувствуя, что разговор зайдет в серьёзное русло. После этого вопрос, который собирался задать доктор, показался тому еще более абсурдным, но в груди что-то бесконечно ныло и терзало его. — Зачем тебе я? — наконец, произнёс он вслух, и даже не узнал свой собственный голос. Панталоне моргнул. Он ожидал чего-то такого, зная своего ненаглядного, он прекрасно понимал, что иногда возможны некоторые сбои в чужом изощренном мозге. Дотторе спрашивал искренне, почти сокровенно, шёпотом, ему было сложно заставить слушаться собственный голос. Панталоне улыбнулся, почти нежно, глядя на их переплетенные руки. — Всё-таки мне иногда совсем не понять: что происходит у тебя в голове. Какая из программ на этот раз дала сбой? Код красный, да? Снова надышался своей химозой? — Панталоне. Просто ответь, — голос уже звучал немного увереннее, — Зачем. Тебе. Я? Девятый вздохнул, улавливая нотки искреннего бреда. Или ему просто так казалось, он просто хотел их слышать, потому что вопрос по-настоящему его пугал. — Для жизни. Для любви, — снисходительно ответил мужчина, теряясь в собственном ответе, — что ты хочешь услышать? Если это очередная провокация, чтобы развести меня на распинания и сантименты, то ты и сам прекрасно все знаешь, дорогой. Этот вопрос задел. Да, стало очень неуютно и как-то зябко. Дотторе ведь знал ответ. Прекрасно знал. Буквально воскресил Панталоне из мертвых, даровал бессмертие. Залюбил до потери пульса, а теперь задаёт такие вопросы. — Если ты пытаешься снова выставить себя монстром, незаслуживающим любви и понимания, то не выйдет. Мы тысячу раз проходили это. Я люблю тебя. Такого, какой ты есть. Не к чему вскрывать старые раны, любовь моя, — сказав это, Лоне потянулся за поцелуем, чтобы отвлечься от этой тяжести. Поцелуй был недолгим. Панталоне почувствовал, что доктор сейчас словно бы и не хочет этого. Настаивать не стал. Мягко отстранился, отпуская его руку. — Мне нужно еще минут сорок, хорошо? Я закончу и поедем домой, пожалуйста. Не накручивай ничего, я прошу тебя. Из этого нам с тобой потом так трудно бывает вылезти. Если скучно, просмотри остаток отчетов. Только не уходи, сиди здесь. Я волнуюсь, — сказал Лоне, опуская взгляд в бумаги снова. Повисла тишина. — Лоне… — Да, заканчиваю, можно уже распорядится, чтобы готовили экипаж… — Панталоне. Мне холодно. Девятый замер, перо выпало из рук от неожиданности. Он поднял взгляд на мужа. — В шубе? — Да. — Камин я и так усилил еще днем, здесь духота, я собирался проветрить перед выходом. — Здесь очень холодно. Панталоне просто на автомате сложил все свои бумаги. Погасил настольную лампу и поднялся. Дотторе никогда такого не говорил. Панталоне присел перед ним на колено, беря за руки и уже все понимая. Он тут же изменился и в лице, и в тоне голоса. Тот стал значительно мягче и тише. — У тебя жар, — Панталоне коснулся его лба ладонью, подтверждая свои догадки, — сильно плохо? Что болит? Что, Торе, скажи? Дотторе словно бы улыбнулся внутри себя. Такой контраст настроения супруга. Видеть его взволнованным, таким искренним и сочувствующим дорогого стоит. — Ничего. Совершенно. Только холодно и… — И? — с готовностью услышать, что угодно, произнёс Лоне, все также держа в своих чужие горячие ладони. — Трясет, Лоне, внутри. В груди и по всему телу. Но все в порядке, это просто температура, — То ли себя пытался успокоить, то ли мужа, а может, и обоих. Панталоне заметил, что его муж старался сдержать свою дрожь. Даже губы. Они бледнели и подрагивали. Это пугало. Панталоне нажал кнопку вызова и твёрдо произнес: — Экипаж через минуту, живо. — Дойдешь? — тише спросил он, застегивая чужую шубу, — если очень плохо, я донесу тебя на руках, не волнуйся. — Чушь. Конечно дойду, я проработал весь день, — усмехнулся Дотторе, — не волнуйся. Обычную простуду можно и на ногах перенести, только мне. Тебе не в коем случае. — Что за двойные стандарты? Пойдём тихонько. В карете Дотторе совсем расслабился и начал засыпать, иногда что-то говоря себе под нос. — Хуже? — вполголоса спросил Лоне, все время держа свою ладонь на чужой макушке, иногда целуя. — Сносно, — только и сказал доктор, на большее сил просто не было, — Панталоне, останься. — Я здесь. Потерпи, сейчас приедем, ещё чуть чуть. Хуже стало? Дотторе прикрыл глаза, словно собирался заснуть, но поднял лихорадочный взгляд на мужа и произнес уже словно бред: — Останься, Лоне, останься, хорошо, обещай? — Дотторе ощутил, как бешено стучало в груди собственное сердце, он словно не мог найти себе места, вплотную жался к супругу, стараясь успокоиться, — останься…будь только здесь, со мной… со мной, Лоне… — Шш, останусь. С тобой. Я никуда не денусь. Тебе нужно успокоиться, легче станет. Я никуда не денусь. Не паникуй. Это все от температуры. Лежи, положи голову, не вскакивай. Сейчас уже приедем, минут десять. Сейчас холодно? — Я не хочу… Не хочу, Лоне, — бормотал доктор, ища чужую ладонь и хватаясь за нее. Панталоне приходилось подстраиваться. Он поудобнее устроил мужа у себя на груди, позволяя прижиматься к себе, как только он сам хочет. Дотторе жался к нему всем телом, как беззащитный котенок, и это было настоящим феноменом. Он был так открыт и уязвим, что у банкира сжималось сердце. — Что не хочешь? — Осторожным шепотом спросил Панталоне, машинально поглаживая синеватые волосы и сжимая руку в перчатке. — В Сумеру. Без тебя… Поехали со мной, пожалуйста, если не поедешь, то меня арестуют красивые женщины. «Блять.» — Это единственное, что посетило мысли дельца. Было как минимум два этих блять. Во-первых, Дотторе явно становится хуже. Во-вторых, женщины. Он слышит от мужа про женщин. И дело вовсе не в ревности. Но вслух лишь мягко уточняет: — Какие красивые женщины, любовь моя? — В Сумеру грешил. Я изменял тебе с танцовщицей, но я думаю, что ничего страшного. Она все равно доска. Ни ляжек, ни попы, ничего… Панталоне просто выпал. Он искренне надеялся, что это бред от болезни, и доктор об этом забудет. Он-то забудет, а вот дельцу с этим теперь что делать? — У меня же есть обручальное кольцо, три кольца, я ей и показываю, что я занят… А она все равно не с первого раза… — Все, тише, — Панталоне больше не мог этого выносить, и от смеха и от какого-то смущения, он только снова поцеловал мужа в лоб, ощущая, какой тот горячий, — приехали, дорогой.

***

Панталоне лично вывел мужа из кареты и поднялся с ним сразу в спальню. Снял шубу и свитер, оставляя только в рубашке. Помог ему устроиться в постели, находя градусник. — Сейчас узнаем температуру, держи, я пока сам переоденусь. Я буду здесь, не переживай, отойду в другую часть комнаты. Лежи. Доктор сунул градусник в подмышку, стараясь пока не засыпать. Он чувствовал только жар и усталость. Слабость. Но в остальном был порядок. Если бы не Лоне, он бы и работать в этом состоянии не грешил. Отдалённо Дотторе услышал чужой голос и вслушился. — … Вам нужна помощь, Ваша Светлость? Господин Второй совсем плох?.. — … Не волнуйся, занимайтесь делами как прежде. Я справлюсь. — Да, господин. — Ступай, — мягко произнес Лоне, заходя в спальню. Панталоне присел рядом, забирая градусник. — Тридцать восемь и шесть. Не критично. Но нужно будет понаблюдать. Поспи, скоро уже стемнеет. Я подготовлюсь и тоже приду, хорошо? Нужно переодеться. — Останься, — Дотторе взял его за руку, смотря мягко, но болезненно, — ложись рядом. Панталоне поднёс его руку к своим губам, оставляя поцелуй. — Скоро, сокровище, когда проснёшься, я буду рядом, не волнуйся. Я не ухожу, не бойся. Панталоне принялся гладить его снова по спутанным волосам, надеясь успокоить. Дотторе вскоре заснул, так и держа мужа за руку, но расслабился. Панталоне наблюдал за ним, стараясь оставаться спокойным. Ему придется отложить работу примерно на неделю. Смотря как поведёт себя организм его доктора. По крайней мере дня три им будет тяжело. Дотторе болел редко. Сильно, но быстро перебаливал. Вскоре делец сдался. Он больше не взялся за бумаги, как планировал, а забрался в постель, обнимая мужа и начиная гладить его по спине. Дотторе все еще температурил. Уже глубокой ночью Панталоне внезапно проснулся от чужого настойчивого шепота. Даже не от того, что его пару раз слегка ударили по лицу в попытке перевернуться или дёрнуться, а просто от шепота. Панталоне присел и склонился над мужем, вслушиваясь. Снова было про Сумеру, но уже вроде без красивых женщин, про Нод Край, про него самого… — …Не умирай…ты не можешь… оставить меня… не умирай… Дотторе столько раз произносил эту фразу, склонившись над операционным столом, что вовсе неудивительно, что сейчас ему снилось нечто подобное. Снилось, что он снова спасает своего Феофана из лап смерти. Панталоне взял мужа за руку, а другой осторожно и нежно стер слезу с его щеки. — Никто не умирает, все хорошо, я с тобой, ты спас меня, — шептал Лоне, надеясь, что его слова проникнут в чужой лихорадочный сон, — я здесь, — Что Дотторе его ощутит. Панталоне снова проверил температуру и ужаснулся. Он вскочил, быстро направляясь в ванную, находя там таз и кусочек ткани. Уколы делать он не умел, будить и отпаивать какой-то гадостью не хотелось совсем, поэтому Панталоне выбрал этот вариант. В верхнем шкафу гостиной он нашел бутылку водки и смочил в ней ткань, разведя спирт с водой. Вернувшись в спальню, банкир не зажёг даже свечей, боясь, что это потревожит чужой и так беспокойный сон. Панталоне осторожно прикоснулся прохладой к чужой руке, медленно, наблюдая за реакцией. Было тихо, совсем тихо. Затем перешел на лоб, Дотторе дёрнулся, резко, словно желая повернуться. — Все хорошо, это поможет сбить жар, завтра будет лучше, намного, все хорошо, я тебе обещаю, дорогой. Дотторе ещё раз резко мотнул головой в противоположную от ткани сторону и что-то пробормотал. — Потерпи немного, сердце мое, уже почти все, станет полегче. Немного потерпим, вот так, — Панталоне оставил компресс на горячей коже ненадолго, крепче сжимая руку Дотторе, чтобы он не нервничал слишком сильно, ибо это сейчас только вредило и без того уязвимому организму. — Я умираю… Там… В Сумеру…я уже… Когда там был, я видел это уже, это было. Я все-таки достиг грандиозного финала… Жаль, что ты не видишь… — Доктор тянулся за чужими прикосновениями просто машинально, неосознанно, — так плохо, Лоне, это правда она, да?.. — Нет, нет, это просто температура, она спадет завтра, и ты даже не вспомнишь об этом, — Панталоне отложил ткань и улыбнулся, легко сам себе, неуверенный, умеет ли он вообще успокаивать, — утром будет легче, будет хорошо, это просто сны. Это лихорадка, все будет хорошо. Панталоне поцеловал мужа в висок и провел по макушке, удовлетворённый результатом — Дотторе начал потеть, что было весьма показательно. Доктор даже постарался обнять его и неуклюже привстал, стараясь сесть. — Нет, нет, нет, лежим, ложимся, я здесь, я сам все сделаю, хорошо, спокойно, клади голову, аккуратно вот так, я сам, Торе. Надо еще поспать, хорошо? Дотторе прилёг обратно, но постоянно наблюдал за каждым действием мужа, боясь, что тот вдруг уйдет. Делец позволял держать себя за руку, ни на миг не разрывая этот маленький контакт, чтобы доктор не паниковал лишний раз. Панталоне не считал, что умеет утешать или общаться с детьми, но сейчас ему приходилось вспоминать, как ведет себя Дотторе, когда заболевал сам Лоне. Как укачивал его, баюкал, ловил посреди комнаты в бреду и укладывал снова в постель, как терпел его капризы, бред, слезы. Одним словом как с ребёнком. Панталоне забрался в постель, обнял мужа, ожидая, пока сон снова одолеет их обоих. Однако Дотторе, кажется, спать не собирался. Его ослабленный организм давал сбои, он не понимал себя и не мог контролировать, подскакивал в постели, как на рефлексе, и только объятия Панталоне возвращали его в реальность. — Тебе надо спать, душа моя, я никуда не ушел, — Феофан мягко тянет его назад, на подушки, — не о чем волноваться, я с тобой рядом, чувствуешь? — Лоне… Не оставляй, обнимать… Пожалуйста… Обними меня… Панталоне устало улыбнулся, стараясь отбросить лишнюю синтементальность. Его муж сейчас был таким милым, уязвимым и слабым, обычным человеком, таким настоящим, что сердце сжималось от трепетности и желания защитить. Ему готовы были подарить все объятия мира. Панталоне прилег рядом, прижимая Дотторе ближе к себе и целуя в лоб. Он все еще был горячим. Но все же куда лучше. — Шшш, все. Все, сейчас температура начнет падать, не будет так мучить, надо просто уснуть, я помогу тебе, все хорошо, — Лоне поглаживал чужую спину, слегка баюкая плавными движениями, — сейчас будем спать… — Ты здесь… — прошептал Дотторе, почти заснув, повозился немного и снова затих, окончательно теряя силы. — Здесь, — отозвался в ответ Лоне едва слышно, — я всегда с тобой, ты поправишься, я не отойду от тебя, пока ты не будешь в порядке. Наступила тишина, такая необходимая, она не давила, она раслабляла. Панталоне ещё долго не мог заснуть, постоянно наблюдая за состоянием мужа. Тишину нарушало только его беспокойное дыхание. Мужчина подтянул одеяло, укрывая Дотторе на своей груди. Лоне ушел в себя, глубоко задумавшись, но машинально гладил чужую макушку, прислушиваясь к каждому звуку, нарушающему тишину. Вскоре сон одолел и дельца. Это оказалось даже тяжелее работы. Всего каких-то два дня вымотали их обоих морально куда больше, чем физически. Дотторе был слишком нежным, уязвимым, а еще иронично капризным, хотя обычно эта роль принадлежала Панталоне.

***

— Хотя бы половину тарелки, что за ребячество? — чуть раздражённо причитал Лоне, пытаясь вот уже минут двадцать накормить мужа, — ты доктор, и сам знаешь, что питаться необходимо. Давай, — мягче повторил Девятый. — У меня за два дня лихорадки не было истощения, аппетит еще не вернулся, поэтому нет необходимости… — И без того по своей природе упрямый Дотторе, во время болезни стал, кажется, ещё упрямее. — Оставь свои нотации при себе и ешь, — настаивал Лоне на своем, — даже если не хочется, сам всегда настаивал, когда я болел, — Панталоне удобнее перехватил мужа у себя на коленях. Дотторе вздохнул, но осилил ложки четыре, однако ничем хорошим это не закончилось. Панталоне услышал кашель и похлопал слегка по спине. — Подавился? — Таз… — прохрипел учёный, откашливаясь, чувствуя как к горлу поднимается комок. — Что? Зач… — но не успел он и закончить, как Дотторе резко, даже рефлекторно наклонился вниз, сгибаясь пополам почти. Панталоне испугался, но на рефлексе крепко обхватил чужую талию, удерживая в сидячем положении. Было кое-что, чего сам доктор боялся. Именно в медицине — рвоты. Собственной. На чужую смотрел всегда как врач и не более. А самого рвало всего-то пару раз в жизни. Дотторе дрожал, его снова трясло. Пол забрызгало желчью и совсем немного бульоном. — Все?.. — ласково и тихо спросил Лоне, сам отходя от шока, — ничего страшного, — успокоил мужчина, наблюдая, как лихорадочно Дотторе оглядывает пол, — все помоют, уберут. Больше не тошнит? — Тихо, в порядке, все в порядке, — Дотторе, кажется, успокаивал сам себя, — не бойся, Лоне, не бойся, нормально… — Лихорлдочно шептал он. — Тшш, пойдем умываться, я уже не боюсь, спокойно. Тебя просто вырвало, — Панталоне осторожно поднял мужа на руки, унося в ванную, где помог умыться. — Во рту как будто… — Я знаю, — перебил Лоне, поднося маленькую ложечку с водой, — вот так, по чуть чуть… — И все равно поцеловал… — слабо, словно в бреду произнес Дотторе, облокачиваясь на Лоне. — Поцеловал и могу повторить, когда вернемся в спальню. В знак извинения, за то, что пытался впихнуть еду, — уточнил мужчина, что вызвало лишь слабую усмешку. Они ещё немного посидели в тишине, пока Дотторе приходил в себя в объятиях мужа, начиная дремать. — Лоне… — Дотторе все равно хотел слышать его голос, больше всего на свете сейчас нуждался в этом чарующим звуке. Панталоне переплел их пальцы, стараясь успокоить. — Не бойся, я здесь, — прошептал ласково Панталоне, замечая, что доктор снова хватается за его рубашку. Панталоне гладил мужа по голове ласково, иногда оставляя поцелуи, что-то старался отвечать на его бессаязанный бред, вслушивался в бормотание, поглаживая взмокшую спину. — Будь только здесь… надо быть здесь… — Панталоне ласково улыбнулся, было удивительно видеть мужа таким уязвимым, говорящим такие слова мольбы. — Я здесь, — повторил Лоне шепотом, — у тебя жар, нужно лечь в кровать и постараться уснуть, хорошо? Давай-ка, — Банкир поднялся с мужчиной на руках и направился в спальню, — вот так, тихонько…

Поцелуй, как и было обещенно, все же повторился.

***

Два дня спустя. — …Надеюсь, что этой ночью хоть дам тебе нормально поспать, если стану снова нести чушь, можешь выпихнуть на пол. — Ты слишком жесток к себе. Хотя за красивых девушек из Сумеру, особенно за танцовщицу, я бы подумал, хорошенько подумал… — Загадочно улыбнулся Панталоне, — и все же… Ведь ваша измена в Сумеру — лихорадочный бред и не более, любовь моя? Дотторе бледнеет еще больше. Какую же чушь он еще успел наговорить, пока метался в лихорадке? — Что, блять? — честно, больше ничего не выходит, только эти два слова. Панталоне смеётся. В голос. — Клянусь. У меня была такая же реакция, — прыснул Лоне, — не волнуйся, конечно, я понимал, что это лишь лихорадочный бред, — отсмеявшись, признался банкир. — Точно… Понимал? — Севшим голосом уточнил его муж, явно нервничая, уловив эту нервозность, Лоне унял свое веселье и мягко обнял его. — Точно, я все знаю, не трать силы на признания и клятвы, все хорошо, любовь моя. Я не сомневаюсь в твоей верности. Я не хотел заставлять тебя нервничать, прости. Лучше бы оставил это на потом… Панталоне виновато опустил глаза, но его лишь одарили мягким прикосновением и поцелуем в лоб. — Кажется, я нашел ответ на свой вопрос, — тихо прошептал Дотторе, прижимая мужа к себе. — А…? Какой вопрос?.. — не понял банкир, — а… Ты об этом. Если честно, я счел это тоже частью бреда от болезни, но все же, каков же ответ будет у гения? — На самом деле я уже давно получил его. Можно сказать, в нашу первую встречу. — Но тогда контекст был другим, не так ли? Тогда ты спасал мне жизнь и без тебя я бы не выжил. А вот потом, когда мы впустили друг друга… — Именно. Когда Мы, — акцентировал внимание Дотторе, — вопрос мной изначально был поставлен неверно… Зачем мы друг другу? — Это многое меняет, — довольно протянул Лоне. — Ты даже не представляешь: насколько, — выдохнул Дотторе со взаимной улыбкой. Ответ не требовался ни одному из них. В конце концов сама любовь уже давно ответила за них двоих. Этой ночью они, наконец, заснули спокойно, и дело было не только в постепенном выздоровлении Дотторе. Кстати, в этот раз выздоравливал он куда быстрее. И был уж очень этим доволен.