kiss or shoot?

Shut up and listen — Nicholas

Bonnin, Angelicca 🎼

— Поцелуй или выстрел? — вопрос смешивается в хрустящем от напряжения воздухе с едва уловимым ароматом магнолий и медным — крови. У ненависти особый вкус, но рецепторы атрофировались и всё, что удаётся почувствовать, — пепел сожаления на губах. Чужой взгляд мажет до них по приподнятой линии подбородка, куда упирается прохладный срез пистолета. Царапается глубже под кожу, и маленькие трещинки щиплет от высохшей соли, сорвавшейся с бездны зрачков. Эти глаза никогда не плачут. Вытесанные из пластов обсидиана, опалённого пламенем дракона, они режут, отслаивают выдержку и измельчают в тартар, где вместо заправки — кровь. Всё та же: густая, липнущая к мозолистым пальцам. Столь же жалобно ластится к ним почти позабытое тепло. Несвойственное ему, продрогшее. — Ты предал меня. Надавливает костяшкой пальца на открытую рану на скуле, и Хёнджин шипит, словно кот, которого гладят против шерсти. Ли любит котов, но того, что перед ним, стоило утопить. Раньше, чем открыл глаза и мяукнул, потёрся об ногу и забрался куда-то на грудь. Нет, глубже. Свернулся в пустой камере сердца и посмотрел своими кофейными. — Я никогда и не был тебе верен, — рикошетит словами Хван, наблюдая за кладбищенской ночью в глазах напротив. — И никогда не искал твоего доверия. Так в чём же предательство? С тем же успехом ты мог бы выпустить обойму в огонь, который греет кого-то ещё. — Но меня ты не грел, а сжигал. Усмешка проходится от уголка губ трещиной. Минхо почти не моргает, а ствол пистолета перекатывается под челюсть, туда, где концентрация призрачных поцелуев критическая. Туда, где подвисали хриплые стоны, прежде чем сорваться в дребезжащий желанием воздух. Туда, куда одна за другой должны впечататься пули. — Лёд не умеет гореть, — качает головой Хёнджин и чуть подаётся вперёд на мягком кожаном кресле. — Ты просто расплавился. Посмотри на себя теперь — жалкая лужа. Смех дробит воздух, просачивается на перепонки и парализует самообладание. Тёмные глаза сужаются, но Ли ничего не предпринимает, лишь наблюдает. Когда Хвану надоедает веселиться, опьяняющие черты искажает откровенная скука. Он чуть склоняет голову и потирается щекой о тыльную сторону ладони. Чёрный металл обжигает холодом, но это ничто в сравнении с ненавистью Минхо. — После тебя сдохнет и твоя шавка. Крис, кажется? Старший комиссар, перед которым ты раздвинул ноги за информацию обо мне,— произносит обыденным тоном, так объявляют прогнозы погоды или следующую остановку. Только вот у Хёнджина последняя станция — смерть. — Правда думал, что можешь присвоить меня себе? — спрашивает он и выпячивает нижнюю губу, крайне дерьмово отыгрывая грусть. — Я не выигрыш в покере и не дворняга из приюта. Недостаточно хорошо трахаться, чтобы заставить меня забыть, по чьей вине погибла вся моя семья. Ты организовал покушение на друга моего отца и подорвал блядский дом. — Внутри должен был находиться только он. — Слабое утешение для того, кто наблюдал, как заживо горит его десятилетняя сестра, — тон голоса убийственно спокойный, словно Хёнджин зачитывает выдуманную историю из тривиальной книжки, а не вырывает собственную душу, окуная в кипящий котёл. — Она бы поспорила с тем, что значит «не греть, а сжигать». — Лучше бы сдох ты, — Минхо вталкивает слова за границу обветренных губ: мягких, податливых, распахнутых перед ним, словно страницы осквернённой библии. Пальцы оттягивают нижнюю шершавой подушечкой, а воображение дорисовывает грехи, на которые этот рот способен. На самые сладкие и развратные, как и звуки, растекающиеся из него в раскалённый воздух. — Если бы я умер в тот день, то кто бы испачкал твои простыни и доверие? — Линия защиты железобетонная, и все аргументы стороны обвинения — пустышка. Хёнджин знает, что будет оправдан, даже если выпотрошит судью. Минхо ему всё спустит с рук, расцелует перебитые костяшки и вложит в ладони трухлявое сердце. — Если бы я умер в тот день, то лишил бы тебя удовольствия меня распять, — усмешка, но арктическая ночь в глазах. — Раз пять или шесть. За ночь. Под утро. Дуло пистолета щекочет яремную вену, а оплавленный взгляд обжигает галочку ключиц. Минхо привык к языку Хвана вдоль траектории вен, когда тот мазал им по запястьям и всасывал пальцы до третьей фаланги. Слизывал пульс и линии жизни, при этом в глаза — неотрывно, нечестиво, как демоническая тварь перед трапезой из незапятнанных душ. Хёнджин — обратный обряд экзорцизма и танец на обглоданных костях. В нём человеческое отмирает, не успев зародиться. И вместо похорон это богомерзкое существо устраивает пир, где Минхо — главное угощение. А у самого место в первом ряду и доступ к телу, истерзанному пороками. — Я никогда тебе не принадлежал, но солгу, если скажу, что не хотел этого. В моменты, когда ты был во мне особенно глубоко и так чертовски доверчиво, я почти сдавался желанию продлить это на ближайшую вечность, — шелестит иссушенными связками, сглатывая нерастраченную нежность к тому, кого ненавидит перманентно. — Я почти забывал, что на самом деле тебя невозможно любить. Только болеть и разлагаться. Минхо — смертельно опасный штамм, от которого вакцина — выстрел в голову. Хван трётся виском о дуло пистолета, вымаливая спуск курка, пока Ли медлит, вымеряя границы своей паранормальной одержимости. Предохранители слетают с характерным щелчком, сопровождаясь сиплым выдохом в переносицу. Хёнджин высекает на влажных губах узор молчаливых проклятий. Плетёт кружево поцелуев по кадыку и набрасывает на шею петлёй. Минхо добровольно просовывает в неё горло и просит стянуть крепче, до фиалковых эскизов. Его метят, клеймят и пачкают, чтобы доказать: в них обоих не осталось чистоты — ни на коже, ни в руинах расколотой души. — Если бы не я, то чьи стоны стали бы твоей колыбельной? — на выдохе шепчет Хёнджин, вылизывая мочку с серебряным крестиком. Подцепляет прохладный металл зубами и едва ощутимо оттягивает. — Или панихидой по изувеченной гордости? Ли молча толкает его на кровать и опускается сверху, проскальзывая ладонями под хлопок рубашки, которая не скрывает развратную наготу. На Хване его одежда и аромат. По коже рассыпаны следы прожитых вместе ночей. В туманной радужке дотлевает его силуэт. У этой безжалостной сволочи нет ничего своего, кроме, разве что, самого Минхо. — Если не я, то кто утолит твой голод? — продолжает бормотать в рассыпанные по вискам пепельные пряди, вцепившись в бархатную ткань пиджака, чтобы помочь стянуть, но тут же болезненно шипит, когда Минхо выламывает запястье, прижимая к прохладной простыне. Несвязный бред тонет в поцелуе, кварцевым песком оцарапывающем губы. Ли толкается между разведённых ног и вторит движению языком, раздвигая манящий рот шире. Грудная клетка Хёнджина тяжело вздымается в такт судорожным вдохам, пока мозолистые пальцы сжимают сосок, очерченный прохладой из распахнутого окна. Минхо спускается ниже и всасывает его до терпкого стона. Хван умеет быть благодарным за удовольствие. Вместо спасибо — царапины вдоль загривка и пальцы в волосах под шипящий выдох у линии сердца. Механический орган предательски часто отбивает удары, но для Минхо это такие же манипуляции, как и раскрытое для очередного глубокого толчка горло. Бездушное создание под ним подстраивается идеально, высчитывает частоту пульса, чтобы казаться живым, настоящим. И даже сейчас он растекается по подушке и сдавливает талию бёдрами, чтобы прижаться ближе, ощутить больше, вобрать в себя всё, что Ли может предложить. Жар его кожи впитывается в плоть даже через ткань дорогого костюма. Минхо кусает под рёбрами и проскальзывает пальцами между ягодиц. Расслабленное кольцо мышц легко впускает сразу два. Тело Хвана — горячий источник, побывав в котором, всегда стремишься вернуться, чтобы заполнить собой. Он — видеоряд, который хочется воспроизводить снова и снова: от разнузданных стонов до закатившихся в сладкой неге глаз. — Нам обоим нужно больше, — он щекочет шею усмешкой, насаживаясь на пальцы плотнее, и проталкивает параллельно собственные. — Хочу состоять на семьдесят процентов не из воды, а твоего ДНК. Это убьёт меня эффективнее любой пули. Хочу отравиться тобой, чтобы наконец сдохнуть. Минхо оставляет ощутимый укус на оголённом плече и, нащупав чужими пальцами простату, надавливает, вышибая из горла Хёнджина стон. Вплетается ладонью в платиновые волосы и укладывает на спину у края кровати, попутно стаскивая с себя ремень. Подкладывает под изящную шею и стягивает на кадыке до впечатывания пульса в кожаный ошейник. Хван потирается макушкой о скат кровати и размыкает губы, приглашающе и развязно проводя по ним языком. Головка пачкает подбородок предэякулятом и проталкивается глубже. Три плавных покачивания бедрами хватает, чтобы вжаться глубоко в горло. Минхо останавливается на мгновение и крепче перехватывает ремень, обматывая вокруг пальцев. Взгляд фокусируется на плотном кольце губ вокруг члена, когда он выходит почти полностью, а затем вбивается обратно. Хёнджин разливается по коже едва уловимым стоном и проталкивает в себя несколько пальцев, вторя движениям Минхо. Сводит колени, чтобы получить немного трения, но слышит над собой хриплое: — Руки, — толчок, — Убери, — и снова глубже, — Блять. Минхо стягивает ремень сильнее и таранит жадно распахнутый рот до влажных дорожек от уголков губ. Хван не успевает сглатывать слюну, и та стекает по щекам, смешиваясь с выступившими слезами. Но даже в запятнанном виде, с покрасневшими и опухшими губами, он выглядит совершенством. Пусть Ли и контролирует каждое действие, Хёнджин управляет им, вынуждая чувствовать густую ярость, щедро залитую возбуждением. На этой шахматной доске каждый шаг — заведомо шах и мат. И самые грязные срываются с губ Минхо, когда Хван отталкивает его за бёдра, чтобы сделать глоток прохладного воздуха. Саднящее горло обжигает, но Ли не позволяет насладиться кислородом, пока не насытился сам. Им. Щека впечатывается в подушку, а по позвоночнику — курсив обжигающих пальцев. Он выгибается по-кошачьи и сжимает вспотевшими ладонями сбитую простынь, когда Минхо надавливает на поясницу, а после разводит худые бёдра шире. Язык напоминает удары хлыста по чувствительным точкам. Ли выбирает самое безжалостное наказание — удовольствие. И Хёнджин, выкованный в жерле вулкана, плавится под стихийным бедствием с выжжеными кометами в глазах. Зубы смыкаются на одной ягодице, пока на другую обрушивается звонкий шлепок. Минхо вслушивается в сбитое дыхание и делает несколько поступательных движений языком в жаркое нутро. Хван отзывается на каждое касание, но душа остаётся неприрученной. — Ты вылизываешь лучше Криса, — целенаправленно выводит из себя, удовлетворяясь местью, когда Минхо сминает кожу на бёдрах и притягивает ближе. Небольшие, но сильные ладони ныряют между ног и вгрызаются в талию под стоны, оставляя полумесяцы от ногтей на выпирающих рёбрах. — Он предпочитает минимум растяжки, но ты… — растекается от ощущения заполненности и выдыхает едва слышно. — Ты не посмеешь причинить боль, даже если я начну умолять. Минхо игнорирует обвинения, потому что прекрасно знает, что Хёнджин в любом случае утонет в мольбе, с липнущими к вискам влажными прядями, пока он двигается внутри до изнеможения и дрожащих бёдер. «Глубже. Быстрее. Не останавливайся.» До безоговорочной капитуляции и сорванного горла. Не от гортанных криков, а от частого, прерывистого дыхания над ухом, пока Минхо приподнимает и обрушивает на себя его растраханное тело. Снова и снова. Под хлюпанье смазки и задыхающиеся всхлипы из-за переизбытка ощущений. — Иногда хочется, чтобы ты наконец спустил контроль и разрушил меня, — бредит Хёнджин, насаживаясь на язык и пальцы, вытачивающие его под Ли с особой тщательностью. — Знаю, ты способен. И если не сейчас, то уже никогда, поэтому не оттягивай или сразу вынеси мне мозги. Хёнджин — шантаж в чистом виде, и Минхо ведётся. Отрывается, поблёскивая в полумраке влажными от слюны губами, и переворачивает подтянутое тело на спину. Заполняет собой до основания на один короткий выдох и перехватывает пальцами всё ещё обёрнутый вокруг горла ремень. Член раздвигает жаркие податливые стенки и сразу же находит простату. Несколько точных толчков почти вышвыривают Хвана за край, но Минхо не позволяет ему распробовать оргазм и меняет угол проникновения, откатывая волны удовольствия. Кисть накручивает ремень плотнее вокруг фаланг, и Хёнджин практически отключается. В момент, когда его сознание уплывает, щеку обжигает пощёчина, а воздух шматками проталкивается в перекрытые лёгкие. Расфокусированный взгляд цепляется за влажные прядки, прилипшие ко лбу, и обсидиановый огонь в глазах. Минхо дьявольски красив, а демонам, вроде Хвана, так привычно покланяться тому, кто выше по рангу. — Туже, — хрипит он, закатывая глаза, и вскидывает бёдра на каждое движение в развалины своего тела. — Я хочу, чтобы ты дышал, — отказывает в преждевременном убийстве Минхо и стаскивает ремень, на этот раз связывая им тонкие запястья. Заводит за голову и опускается, втирая глубокий, развязный поцелуй в отливающие малиной губы. — Дышал и слушал. — Слизывает раскрепощённый стон, забрасывает на плечо голень и опускает взгляд вниз, к сталкивающимся телам. Заворожённо наблюдает, как Хван вбирает его в себя с первородной, извращённой жадностью, как сжимается, чтобы прочувствовать каждую выступающую венку. — Я ненавижу тебя. — Ненавидь с бо́льшей амплитудой, — скалится Хёнджин и тут же закусывает губу, срываясь на постыдный скулёж, когда Ли выполняет просьбу. — Я хочу стереть тобой касания тех, кто так искренне никогда меня не… — прячет лицо в изгибе расписанной им же шеи и оставляет болезненный укус. — Не презирал. Кто не хотел сломать меня, как ты. Минхо срывает ремень и, обхватив за талию, усаживает Хвана на себя. Притягивает за тазовые косточки, скользит губами до чувствительных сосков и, приподнявшись на локтях, всасывает один из них ртом. Обводит зубами, а после впивается в подставленную шею, татуировками из лиловых ирисов выбивая на коже свои следы. Хёнджин — первый глоток крови после обращения, и Минхо перерождается под его стоны, слитые со звуком собственного имени. Он движется сверху вниз, расплёскиваясь при каждом насаживании на твёрдую плоть, но оставляет на уголках губ нежные поцелуи. Ли прижимает гибкое тело крепче, чувствуя, как прозрачные солоноватые капли с пушистых ресниц срываются на его переносицу. — Я никогда не принадлежал тебе, но ты всегда был моим. Признание не встречает возражений, ведь Ли никогда этого не отрицал. И даже сейчас, ощущая на внутренней стороне бёдер липкую влагу и изливаясь на чужой живот, Хёнджин по-прежнему свободен от любви. Расползаясь по губам дрожащим поцелуем и спуская курок, он остаётся предан, но не Минхо, а ненависти.