Бывшие

      Марин опирается на ватную руку, жмурится от жара, прокатывающегося по телу, отодвигает оставшиеся два шота и пропадает в ощущении кружащейся пустой головы.       За последние два месяца навалилось столько проблем, что возвращаться уставшим в одинокую двушку, в которой нет ни грамма жизни, и оставаться в тишине стало отвратительной рутиной.       Бар в центре. Марин мысленно обещал себе не возвращаться сюда, но тут то ли алкоголь хороший, то ли музыка, то ли воспоминания.       Шот за шотом он запивает мысли о горящих сроках на нелюбимой работе, о навязавшемся парне, не знающим слова «нет», об отношениях, о том, что потерял.              Может, именно поэтому он сейчас здесь и мутным взглядом пытается выловить приторно знакомый силуэт.       Марин дёргается, заметив кудрявую макушку, но она тут же пропадает, растворяясь в плотном потоке людей. Горечь оседает комом в горле — и он тянется за стопкой.       Забыться. Забыться к чёртовой матери, пропасть в пьяном угаре, выблевать чувства и перестать пытаться справляться. — Марин?       Голос. Рядом, спокойный, как прежде уверенный, нежный. Марин выпивает до дна, смахивает запястьем проступившее, дышит глубоко, теряя контроль над собой. — Привет, — садится на соседний высокий стул. Марин расплывается на ладони, несколько секунд молча скользит томными карими по расстёгнутой плотной чёрной куртке, футболке с выцветшим принтом, дорогим часам на руке, растрёпанным кудряшкам, обкусанным губам и невозможно притягательным веснушкам, рассыпанным по всему лицу. — Ну надо же, — с пьяной, нездорово завлекающей улыбкой, — бывший муж. Давно не виделись, — Аркаша слабо кивает и отодвигает оставшийся шот. — Ты же говорил, что сюда больше не ходишь. — Было дело. И ты говорил, — подмечает Аркаша, подхватывая его тонкую клетчатую рубашку со спинки стула. — Получается, мы оба соврали, — усмехается Марин. — Как обычно, — соглашается, склонив голову. — Хреновый день? — Два месяца, — поджимает губы и тянется за рюмкой. — Настолько? — в ответ кивок. — Не надо, Марин, — останавливает за запястье, смотрит с сочувствием. — Не надо меня жалеть, — просит он, игнорируя дрожь в груди от теплоты чужой ладони, и тянет шот к себе. — С каких пор ты вообще мне запрещаешь что-то?       Аркаша молча ловит взгляд, крепко придавливая руку с алкоголем к столу, и бесконечно долго читает с глаз напротив каждую мысль.       Всё-таки пять лет жизни бок о бок дают о себе знать, будто не было ни болезненного развода, ни месяцев молчания, ни попыток научиться жить по отдельности, самостоятельно.       Марин первым отводит взгляд. — На работе пиздец, — тихо, сознаваясь, что не выдерживает. — Знаю, — полушёпотом, заглушаемый музыкой. — Откуда? — с предательским интересом. — Олег рассказывал, — пожимает плечами Аркаша и отдаёт шот бармену. Тот кивает с пониманием и идёт за терминалом. — Предатель, — усмехается невесело, — а говорил, что ничего тебе не рассказывает. — Он переживает, — оправдывается за него Аркаша, кладёт ладонь на плечо, проскальзывает по спине до другого.       Первые прикосновения за много месяцев пускают ток по телу. Марин сглатывает. — Он сплетничает. — Это тоже, — согласно кивает Аркаша, — но и я за тебя переживаю. Я не говорил, что он мне добровольно это рассказал.       Марин фыркает, прижимаясь щекой к крепкому плечу. Бармен протягивает терминал с выведенной круглой суммой — Марин сразу же тянется за сумкой, висящей на стуле, но Аркаша тормозит его резким сжатием плеча и легко вытягивает из внутреннего кармана куртки кошелёк с картами и наличкой. Марин позволяет ему эту заботу, не обращая внимания на трепет внутри.       Со всеми этими бесконечными свиданиями и тщетными попытками заткнуть зияющую дыру он успел забыть это чувство расслабленности, необходимого понимания, дома.       Аркаша без зазрения оплачивает выпитое, оставляет на чай, поджимает губы, глядя на его состояние. — Ещё парень какой-то прицепился, цветы присылает уже раз третий-четвёртый. Не понимает, что мне никто нахуй не нужен, — спутанными буквами, потерявшись в глубине чувств. Аркаша молчит. Долго, даже слишком. Марин изучает его реакцию, ждёт, но почти сразу понимает, в чём дело. У Аркаши желваки напряжены, взгляд стал строже.       Марин тихо усмехается. — Ревнуешь?       Аркаша вздыхает, не отвечает, убирая кошелёк. — Аркаш, мы развелись больше года назад, — напоминает, но от собственных слов колит в сердце. — Это не помогает, — качает головой, наклоняется.       Марин пропускает момент, когда губы касаются чужих. Так знакомо, так ласково и с невозможной, горячей потребностью, влажно, мокро, царапаясь отросшей щетиной. Долго, одна песня сменяется другой, жарко, с тихими стонами, с тяжестью внизу. — Ну Аркаш… — на выдохе. Аркаша тянется снова. — Так нельзя… — Я один живу, — шепчет. — Хочешь ко мне?       Марин водит мутным взглядом по глазам, полным откровенного желания, порозовевшим щекам, ярким губам и не может найти причины отказаться. — Это неправильно, — умоляет, зная себя. — У меня убрано, ужин приготовлен, я на машине, завезу тебя на работу завтра, — сыплет аргументами. Ни давления, ни обещаний, просто предложение. Марин цепляется пальцами за тонкое запястье, сжимает крепче с каждым словом. — Давай просто проведём вечер вместе? — Аркаш… — как тяжело смотреть прямо в глаза и бесстыже не находить контраргументов.       А потом становится жарко. — Хочу тебя пиздец, — на ухо, сжимая плечо, притягиваясь.       Марин не сдерживает сорвавшегося стона от поработившей тяжести внизу живота.       Аркаша всегда плохо на него влиял. — Хочу к тебе.

***

      Сколько лет они были вместе, за столько же так и не избавились от пагубной привычки глубоких, с потребностью поцелуев с порога. — Боже, — запрокидывает голову Марин, когда большие ладони правильно сжимают бока, а пухлые губы втягивают смуглую кожу. — «Просто проведём вечер вместе»? — усмехается, но улыбка быстро сползает с лица: Аркаша трогает внизу. — Или я просто трахну тебя, — оставляет горячим шёпотом на шее. Марин сглатывает, пьянея.       Ладони до боли сжимают прямо под складкой джинс. Марин напряжён, а знакомый запах порошка, чистого белья, доносящийся с кухни аромат свежеприготовленного ужина и аркашин пот — всё добивает только сильнее. — Ты же скучал по хорошему сексу, — губы у уха.       Марин хнычет и от фразы, сказанной томным, возбуждёным голосом, и от руки, двигающейся с хорошей скоростью. Аркаша прав: скучал он невозможно. Сколько партнёров у него ни было, Аркаша так и остался номером один. — Сколько у тебя было после меня? — и языком по мочке, за ней, доводя до слабых коленей. — Трое, — выдыхает Марин, изгибаясь. — И есть кто-то лучше меня? — сразу довольным голосом, потому что знает ответ. — Нет, — шепчет, — а у тебя сколько было после… ну.       Несколько секунд молчания, забитого грязными поцелуями и руками, направляющими бёдра в сторону спальни. — Ноль, — сознаётся.       Марин вскидывает брови. — Серьёзно? — Мгм, — тянет в изгибе шеи, оглаживает бёдра, закатывает футболку. — Не мог ни с кем, — и на кровать. Марин, не задумываясь, привычно раздвигает ноги, Аркаша залазит между. — Все не ты.       Марин выгибается, помогает расстегнуть джинсы, вытянуть ремень и снять с бёдер. Аркаша смотрит. До того жадно, ревниво и томно, что Марин глубоко вдыхает и тянется снять бельё.       Аркаша держит взгляд недолго, опускает, любопытный, и улыбается отвратительно довольно. — Завались, — закатывает глаза Марин. — Я думал, ты свёл уже, — проходится пальцами по тонкой надписи, выведенной своей же рукой. Аркаша тогда был в хорошем настроении после нескольких оргазмов и выхватил ручку у Марина, проверявшего записи в блокноте. Так сначала на изгибе живота остались завитушки, а после у бедра короткое, но абсолютно их: «мой». Когда Марин записался к тату-мастеру и сходил на сеанс, казалось, что это навсегда.       Движения медленные, тягучие, требовательные. Аркаше особенно нравится его присваивать, оставлять в одних коротких белых носках под собой, вжимать. Марину особенно нравится становиться в коленно-локтевую, раздвигать ноги шире, выгибаться, зная, как Аркаше нравится смотреть на крепкие мышцы и линии фигуры и лапать мягкие ягодицы. — И в каких позах тебя трахали эти мудаки? — ревнует, пристраиваясь сзади. Марин усмехается, подавая смазку. — Один в наезднике, — специально выбешивает, на что Аркаша торопится войти, — второй в миссио-х-нерской, — входит. Марин успел забыть, насколько он большой. — Третьего я… блять, — глубже и глубже, — трахал сам… — Сам? — улыбается. — Ничего себе. Ты можешь быть активом? А мне казалось, ты любишь только когда в тебя вставляют, — и входит сразу глубоко, до гортанного, громкого стона, до закатанных в удовольствии глаз. — Аркаш… — сжимает пальцами простыни — и воспоминания бьют в голову.       Первый неумелый раз, целая ночь новых поз, болезненные попытки войти и много-много поцелуев. Брачная ночь, переполненная поцелуями, и тяжёлое утро после. Пару раз в выходные и по одному разу в будние. Как же хорошо было с ним, несмотря на вечные ссоры, крики и битую посуду.       С ним по-другому, не так, как с другими. — Давно не было? — сипло, за ухом. Марин трясёт головой, едва держась на забитых руках. Аркашин пот смешивается с его, тела скользят вдоль друг друга, хлюп за хлюпом, пальцы в волосы — и как же это хорошо: просто быть оттраханным после невыносимых дней. — Ложись.       Аркаша подкладывает подушку под живот, двигается вместе с ним ниже и ниже, пока Марин не прижмётся грудью к смятым простыням, мажет губами по шее и начинает двигаться.       Если стоя на коленях Марин был хоть на каплю в сознании, то теперь уставшее тело сдаётся под ласками, бледные ладони разводят ягодицы, вжимают, смазывают мысли, и Аркаша входит в том самом привычно расслабленном темпе, чтобы легко дойти до конца.       Марин закрывает глаза и отдаётся ощущениям сполна.       Аркаша целует, оставляет следы, ведёт ладонями по всему телу, вспоминая, пока Марин вытягивается на постели, движется вслед толчкам и непривычно для самого себя громко стонет, доходя до першения в горле. Хорошо. Пот стекает по лбу, вискам, шее, спине, но Аркаша перебивает неприятные ощущения своим шершавым языком.       Пальцы тянут за короткие пряди, бёдра вжимаются в ягодицы, безвольно закатываются глаза. Марин дёргается, прячет стон в постели и уже совсем не слышит аркашины поощрения, поддаваясь оглушающему оргазму. Аркаша доходит за ним быстро, оставляет сбитое горячее дыхание на шее и ложится сверху.       Сердце постепенно успокаивается, дыхание становится ровнее, влажная ладонь всё так же лениво гладит бок, а в голове пустота медленно заполняется вопросами. — Как ты только это делаешь? — шепчет Марин с расслабленной, довольной улыбкой. — Это не я, это у тебя привычка возвращаться к бывшим, — бормочет сонно и перекатывается на бок, утягивая за собой. — Мудак, — усмехается Марин, и Аркаша подхватывает. — Стараюсь.       Тёмная макушка на плече, тишина в спальне, навязчивый гул холодильника с кухни, проезжающие машины мимо, прохладное постельное, нагие соприкосновения.       Марин помнит всё это, помнит, как просыпался рядом каждое утро, помнит, как целовал в скулу и как, обиженный, уходил в душ без нежностей, помнит, как готовил ему завтрак, как улыбался от объятий со спины, как снимал обручальное, перед тем как замесить тесто, как лежал в объятиях под фильм, как смеялся до боли в животе, играя в плойку, как радовался цветам на годовщину, как прощал после ночных похождений, как ругался, как извинялся, как встречал после работы, как чувствовал себя дома.       Впервые за очень долгое время не хочется вообще ничего, только лежать рядом.       Он жмётся к знакомому теплу, чувствует, как Аркаша целует в макушку, и проваливается в сон.

***

      Свежий после утреннего душа он босиком выходит в кухню, по привычке достаёт кофе, ставит турку.       Пальцы делают всё без участия головы, будто он и не съезжал отсюда, а просто вчера вечером вернулся с работы. Когда вода потихоньку начинает шуметь, он снимает блокировку с телефона и находит номер Олега. — Алло? — сонное в трубке. — Доброе утро, — бормочет, засыпая молотый. — Ты сам позвонил в восемь утра? Что случилось?       Марин перемешивает и смотрит в окно, на серое небо, на знакомый двор, многоэтажки. — Подожди, — полушёпотом, — сначала кофе. — Конечно, — невнятно.       Олег остаётся висеть на телефоне, пока Марин достаёт кружку, выключает плиту и медленно переливает кофе. В голове ни мысли о том, что делать после, что между ними, только ощущение того, что ты дома.       Глоток. — Я переспал с Аркашей, — шёпотом. Олег тяжело вздыхает. — И что дальше? — логичный вопрос. — Не знаю, — пристыженно, поцарапывая ногтём край любимой аркашиной кружки. — Что чувствуешь? — Тоже не з- — Марин, — перебивает строго он. — Олег, — хнычет Марин. — Ты год… — зевает. — Ходишь на свидания, меняешь парней, работаешь на износ, пьёшь, а потом одна почти случайная ночь с Аркашей — и всё. Всё встало на круги своя, — Марин молчит, потому что спорить не с чем. — Вы ведь не из-за отсутствия любви развелись.       Марин сглатывает вставший в горле ком. — Любовь не всё решает. — Не всё, но из-за дебильного конфликта разводиться — то ещё решение. Вы идиота два.       Марин усмехается. — Спасибо. — Всегда пожалуйста.       Пока в трубке шуршит постельное и льётся вода, Марин молча рассматривает пенку на кофе и не понимает, как всё привело сюда. — Марин. — М? — Давай честно, признайся хоть самому себе, не мне.       Машина Аркаши под окнами, кухонное полотенце, которое они выбирали вместе, одинокий фикус на подоконнике, шторы с пятнами от вишни, магнитики на дверце холодильника, купленная по приколу миска с принцессами, стопка запечатанных писем на микроволновке, пыльный роутер — Аркаша так и не убрал вещи, напоминающие робкое «мы». — Я всё ещё люблю его, — с дрожащих губ.       Скрип половиц, тёплые ладони осторожно ложатся на талию. Аркаша, ещё сонный, молча прижимается лбом между шеей и плечом, глубоко вдыхает его запах, ничего не говорит, будто и не услышал того, о чём мечтал весь год. Марин замирает, показательно игнорирует жар на щеках. Олег на том конце усмехается. — Он уже проснулся?       Марин, с отчётливым стуком отставив кружку, скользит пальцами по рукам. — Угу. — Тогда, может, скажешь это не только мне? — С кем болтаешь? — мурчит Аркаша и бесстыже тырит его кофе. — С Олегом. — Передавай привет, — кивает Аркаша, — отвезти тебя на работу?       Марин осторожно разворачивается в его руках, смотрит на сбитые волосы, веснушки, красный след на щеке от подушки и мямлит: — А вечером заберёшь?       Аркаша улыбается мягко. — Конечно.