Бэмби

      

***

      Зимний свет в танцевальном зале всегда обманчив. Он не греет, а лишь подчеркивает холод, разлитый в воздухе, делает его плотным, почти осязаемым. Большие окна от пола до потолка запотели от дыхания, и сквозь мутную пелену едва угадывались очертания заснеженного Сеула. Никки стоял у станка, отвернувшись от зеркальной стены. Сегодня он не хотел видеть себя. Не хотел видеть, как напрягаются мышцы на шее, когда он пытается выдохнуть тише, чтобы не нарушить ту хрупкую, болезненную тишину, которая воцарилась в зале после ухода остальных. Он поправил свободную черную футболку, которая сползла с плеча, и провел ладонью по влажным от пота волосам. — Ты не дышишь, — раздался голос с пола. Хисын сидел, прислонившись спиной к холодной стене, поджав под себя ноги. Он был здесь уже час, просто наблюдал. Сначала за всеми, потом только за Никки. Его глаза, темные и цепкие, не отрывались от фигуры у станка. — Я дышу, — ответил Никки, и его голос прозвучал как хриплый шепот, сломанный и низкий, будто он только что проснулся после долгой болезни. Ему самому не нравился этот звук. Слишком грубый. Слишком резкий для танцовщика, чье тело должно быть легким и парящим. Он ненавидел, когда его голос разрывал воздух, оставляя в нем колючие царапины. Но Хисын вздрогнул. Это было едва заметное движение, но Никки видел его в отражении мутного окна. Как плечи Хисына напряглись, а пальцы, лежащие на коленях, чуть сжались в кулаки. Никки нахмурился и повернулся, наконец встречаясь с ним взглядом. — Что? Хисын медленно покачал головой, и в уголках его губ зазмеилась полуулыбка — опасная, предвкушающая. — Ничего. Просто… — он запнулся, подбирая слова, и его взгляд упал на кадык Никки, на то место, где рождался этот низкий, вибрирующий звук. — Просто когда ты говоришь, у меня подкашиваются колени. Буквально. Никки фыркнул, отвернулся и сделал глубокий вдох, пытаясь говорить мягче, выше: — Перестань. Ты издеваешься. — Ни капли, — Хисын поднялся с пола одним плавным, текучим движением. Он подошел слишком близко, нарушая все мыслимые границы личного пространства. От него пахло теплом и легким древесным одеколоном. Он остановился прямо за спиной Никки, почти касаясь грудью его лопаток, но не прикасаясь. — Ты слышишь себя? Когда ты устаешь, когда срываешь голос… это как будто кто-то водит смычком по струне виолончели в самом низком регистре. Это грубо, Никки. Это опасно. Это заставляет меня хотеть тебя заткнуть, чтобы ты прошептал мне это прямо в ухо. От его слов по позвоночнику Никки пробежал холодок, который странным образом обжигал. Он чувствовал жар тела Хисына у своей спины, но не оборачивался, вцепившись пальцами в деревянный станок. — Ты странный, — выдавил Никки. — Скажи еще что-нибудь, — попросил Хисын, и его голос дрогнул от искренней, почти болезненной мольбы. — Скажи мое имя. Никки сглотнул. Комок в горле мешал, делая голос еще более хриплым и низким. — Хисын. Это прозвучало как рык, как предупреждение. Но Хисын замер, и Никки краем глаза увидел, как его ресницы затрепетали, а на скулах проступил алый румянец. Он действительно дрожал. Колени Хисына дрожали. — Видишь? — прошептал Хисын, наконец касаясь пальцами затылка Никки, перебирая влажные пряди. — Из-за тебя я не могу стоять ровно. В этот момент в кармане спортивных штанов Никки завибрировал телефон. Разрывая магию момента, он выскользнул из чужого захвата и, отойдя на шаг, поднес трубку к уху. — Слушаю. С того конца донесся звонкий, но возмущенный голос, говорящий с легким австралийским акцентом, который всегда раздражал и одновременно умилял Никки. — Никки, блин, где тебя носит? Я уже час торчу у входа, у меня пальцы синие, как моя старая кофта, которую ты сжег! И вообще, тут какая-то компания пьяных идиотов пыталась припарковаться на тротуаре, я им чуть не навалял, но решил, что это будет плохой пример для молодежи. Никки прикрыл глаза. У него не было ни сил, ни желания разбираться с очередной авантюрой брата. Феликс всегда находил неприятности с упорством, достойным лучшего применения. — Я спускаюсь, — коротко бросил он и сбросил вызов. Повисла тишина. Хисын стоял у окна, скрестив руки на груди, и смотрел на Никки с тем же голодным, неотрывным вниманием. — Твой брат? — спросил он, хотя ответ знал и так. — А кто еще, — устало вздохнул Никки, хватая свою толстовку. Его голос снова стал будничным, сухим, лишенным той опасной вибрации. Хисын шагнул к нему, на ходу расстегивая свой собственный пуховик. — Надень это, — сказал он, набрасывая пуховик на плечи Никки прежде, чем тот успел возразить. — Или замерзнешь, пока будешь спасать своего яркого брата от местных хулиганов. Никки поперхнулся воздухом, вдруг ощутив, как чужая одежда пахнет до боли знакомо, и как этот запах окутывает его, стирая грань между ими. — Он сам справится, — буркнул Никки, но пуховик не снял. Хисын наклонился к его уху, и его губы почти касались мочки, когда он прошептал: — Тогда иди. А когда вернешься, скажи мне что-нибудь еще. Грубо. Своим ужасным голосом. Я буду ждать. Никки молча выдохнул, толкнул тяжелую дверь зала и вышел в ледяной коридор, оставляя за спиной тепло, запах и дрожащие колени человека, который умудрялся слышать музыку там, где другие слышали лишь шум.

***

Вечер опустился на квартиру братьев Ли мягко, как пуховое одеяло. За окнами кружил сухой снег, а внутри пахло корицей и разогретым на плите молоком — Феликс не умел готовить ничего сложнее горячих напитков, но это был его личный ритуал успокоения после бурного дня. Никки ввалился в прихожую, всё ещё кутаясь в пуховик Хисына, который так и не снял по дороге. Тёплый, слишком большой в плечах, он пах чужим парфюмом и отчего-то злил Никки своей уютностью. Он скинул кроссовки и уже хотел прошмыгнуть в свою комнату, чтобы переварить случившееся в зале, как из гостиной донеслось: — Никки! Ты как раз вовремя! Спасай! Голос Феликса звучал звонко, но в нём проскальзывали отчаянные нотки человека, который уже полчаса пытается справиться с задачей и проигрывает. Никки тяжко вздохнул и заглянул в гостиную. И замер. Феликс сидел на полу посреди разбросанных подушек, скрестив ноги. На нём была белая плиссированная юбка — длинная, почти до щиколоток, из лёгкой, струящейся ткани, которая при каждом движении вспыхивала и опадала, как снежное облако. Сверху — простая серая водолазка, облегающая плечи. Волосы Феликса, длинные и светлые, были растрёпаны в разные стороны, а в руках он держал расчёску и две резинки, глядя на них с таким выражением, будто они его предали. — Ты… что? — выдавил Никки. Его голос, хриплый с мороза, прозвучал особенно низко в тишине квартиры. — Я хочу заплести косы, — заявил Феликс тоном, не терпящим возражений. — У меня юбка. И настроение. А руки — они, видишь ли, крюки. Я уже три раза запутал всё в узел, и теперь, — он трагически указал на затылок, — там колтун размером с мой кулак. Никки прикрыл глаза. Он знал эту юбку. Феликс купил её прошлым летом на блошином рынке и носил исключительно по настроению, которое, как правило, совпадало с желанием устроить хаос или выглядеть так, будто сошёл с обложки эстетичного альбома. Сегодня, видимо, был день «сошёл с обложки». — Почему ты не попросила… не попросил помощи раньше? — поправился Никки, скидывая пуховик на спинку кресла. — Я же был в студии. — Я думал, справлюсь, — буркнул Феликс и обиженно надул губы. Это выражение делало его старшего брата невероятно похожим на рассерженного котёнка. — А потом стало поздно. У меня уже руки дрожат от напряжения. Иди сюда. Никки подошёл и опустился на пол позади Феликса. От брата пахло сладким ванильным шампунем и чем-то холодным — уличным воздухом, застрявшим в волосах. — Сиди ровно, — сказал Никки и взял расчёску. Его пальцы, длинные и сильные, привыкшие держать ритм в танце, сейчас с удивительной нежностью погрузились в светлые пряди. Он начал распутывать колтун, и Феликс зашипел. — Больно же! — Терпи, — безжалостно ответил Никки, но руки его стали мягче. — Нечего было запутывать. Кто тебя вообще учил косы плести? — Никто. Я самоучка, — гордо заявил Феликс и тут же дёрнулся от очередного рывка расчёски. — Эй! Аккуратнее, у меня всего одна голова! — И одна юбка, которую ты напялил в минус пятнадцать, — парировал Никки, но в голосе его проскользнула редкая, тёплая усмешка. Он разделил волосы на три части и начал плести. Движения становились увереннее, пальцы скользили по прядям, переплетая их в ровную косу. Феликс под его руками расслабился, плечи опустились, голова чуть откинулась назад, доверяясь брату. — Слушай, — вдруг тихо сказал Феликс, глядя в окно на кружащийся снег. — У тебя голос сегодня какой-то… странный. Ещё грубее, чем обычно. Никки на мгновение замер, но тут же продолжил плести. — Я устал. — Знаю. Но в этом что-то есть, — Феликс мотнул головой, за что получил лёгкий шлепок по плечу от брата. — Когда ты злишься или устаёшь, у тебя голос вибрирует. Как будто внутри бас-гитара. Я иногда специально тебя бешу, чтобы послушать. — Ты меня бесишь всегда, — сухо ответил Никки, заплетая второй ряд. — И не двигайся. — А вот Хисын, наверное, слушает и млеет, да? — невинно поинтересовался Феликс, и в его тоне прорезалась та самая хитрая нотка, которая всегда означала «я знаю больше, чем говорю». Никки дёрнул косу сильнее, чем планировал. — Ай! — Не болтай ерунды, — процедил Никки, но уши его предательски покраснели. Хорошо, что Феликс сидел спиной и не видел. — Ага, конечно, — фыркнул Феликс. — Ты в его пуховике пришёл. Я этот запах за километр узнаю. Между прочим, дорогой одеколон. Значит, он не просто так к тебе подходил. — Заткнись, — устало сказал Никки, завязывая резинку на конце аккуратной, ровной косы. — Готово. Феликс тут же вскочил и подбежал к зеркалу в прихожей. Он вертелся, разглядывая себя: белая юбка кружилась вокруг ног, а длинная коса лежала на плече, делая его похожим то ли на эльфа, то ли на героя старой сказки. — Идеально! — объявил он и тут же задрал подбородок, глядя на отражение Никки, который стоял в проёме с усталым, но довольным лицом. — Никки, ты гений. Я теперь буду ходить с косой всегда. Буду просыпаться, а ты меня заплетаешь. — Нет, — отрезал Никки. — А я буду тебя бесить каждый день! — Ты и так это делаешь. Феликс засмеялся — звонко, искренне, заливисто, и этот смех разбил тишину квартиры, наполнив её жизнью. Он крутанулся ещё раз, и полы юбки взметнулись, обнажая колени. — Знаешь, — сказал Феликс, остановившись и глядя на брата с той особенной, младшей нежностью, которую он позволял себе только в такие вечера. — У тебя руки не для танцев. У тебя руки, чтобы заботиться. Никки промолчал, но на его губах дрогнула улыбка. Он вдруг вспомнил, как пальцы Хисына перебирали его мокрые волосы в танцзале, и как по-другому, но с той же теплотой, сейчас его собственные пальцы касались светлых прядей брата. — Иди спать, — сказал он наконец, голосом всё тем же, низким, хриплым, но теперь в нём звучала не усталость, а что-то мягкое, почти нежное. — Твоя юбка дождётся завтрашнего дня. Феликс подмигнул ему в зеркало, поправил белую ткань и, легко ступая, упорхнул в свою комнату, оставив Никки одного посреди разбросанных подушек. Никки перевёл взгляд на пуховик Хисына, всё ещё висящий на кресле. «Когда вернёшься, скажи мне что-нибудь ещё», — всплыл в голове шёпот. Никки сжал пальцы в кулак, глубоко выдохнул и, взяв телефон, записал короткое сообщение: «Я сплёл брату косу. Он в белой юбке. Ты бы видел. Хисын… он похож на ангела, если ангелы умеют бесить». Отправил. И тут же выключил звук, чувствуя, как внутри разливается то странное, колючее тепло, которое могло означать лишь одно: он влип. И, кажется, надолго.

***

В комнате Хисына было темно. Только экран телефона горел бледным, холодным светом, выхватывая из мрака его напряжённое лицо, блестящие глаза и прикушенную нижнюю губу. Он сидел на полу у кровати, прислонившись спиной к матрасу, ноги вытянуты, но колени чуть подрагивали — нервно, неконтролируемо. На экране висело сообщение от Никки. Последнее слово — «бесить» — он прочитал уже раз десять, но текст не давал того самого, искомого ощущения. Ему нужен был звук. Голос. Сердце колотилось где-то в горле, когда Хисын, не глядя в экран, провёл пальцем по кнопке «голосовое сообщение» и поднёс телефон к уху. Первая секунда тишины. Шорох ткани. А потом этот голос заполнил всё его сознание. «Я сплёл брату косу. Он в белой юбке. Ты бы видел.» Хисын судорожно выдохнул, и его глаза сами собой закрылись. Он вжал телефон в ухо сильнее, будто мог слиться с этим звуком, проникнуть внутрь него. Голос Никки был низким. Нереально низким. Он не был красивым в классическом понимании — никакой бархатистой гладкости, никакого певучего тембра. Он был грубым, сломанным, хриплым, будто Никки только что проснулся или прокричал весь день. Но для Хисына в этом звуке было всё. Абсолютно всё. Там, в этой вибрации, в этой лёгкой хрипотце, которая оседала где-то в солнечном сплетении, он слышал усталость. И нежность. И ту скрытую усмешку, которую Никки никогда не показывал вслух, но которая проглядывала в том, как он растягивал гласные. « — если ангелы умеют бесить». Хисын застонал. Тихо. Почти беззвучно — выдох, сорвавшийся с губ вместе с этим низким, измученным звуком. Его пальцы дрожали, когда он нажал «повторить» в третий, в четвёртый, в десятый раз. Телефон нагрелся у уха. Голос Никки звучал снова и снова, ввинчиваясь в мозг, оседая под кожей. Хисын откинул голову назад, касаясь затылком матраса, и его дыхание стало глубже, тяжелее. Каждое произнесённое слово отзывалось в нём физически: где-то в груди разливался жар, по позвоночнику пробегали мурашки, а колени — чёрт бы их побрал — дрожали так, что он не мог их унять. Почему? Почему этот грубый, почти неприятный тембр действовал на него сильнее любого вокала, любой мелодии? Хисын провёл свободной рукой по лицу, провёл мокрыми пальцами по губам и понял, что едва дышит. Голос Никки был для него как акустический наркотик. Он не хотел, чтобы этот звук заканчивался. Он хотел, чтобы тот пульсировал у него в венах, звучал в тишине ночи, когда он один, разбивал его на части и собирал заново. «Хисын…» — прозвучало в записи снова, и Хисына прошило током. Как Никки произнёс его имя в том голосовом? С хрипотцой, почти как предупреждение, как рык. Не ласково, не мягко — собственнически. И от этого у Хисына подкашивались колени окончательно, бесповоротно. Он нажал «повторить» в одиннадцатый раз. На этот раз телефон он положил на пол рядом с собой, включил громкую связь, и голос Никки разлился по комнате, полной теней и лунного света. Хисын обхватил свои колени руками, прижал их к груди, и в такт словам покачивался, будто слушал колыбельную. Или, наоборот, слишком опасную, слишком пьянящую песню, которая лишала воли. «Ты бы видел…» Он представил Никки там, в тёплой квартире, склонившимся над светловолосым братом. Те же руки, которые сегодня едва не коснулись его, заплетают чьи-то волосы. Эти же длинные пальцы, которые он хотел бы чувствовать на своей коже, на своей шее. «…он похож на ангела…» Хисын выдохнул с таким усилием, будто поднимал неподъёмный груз. Он чувствовал себя на грани, на той тонкой черте, где удовольствие начинает граничить с болью. Голос Никки уже звучал не в телефоне, а у него в голове, в груди, в каждом позвонке. Он нажал «повторить» в двенадцатый. И когда в комнате снова раздалось это хриплое, сонное, убийственно прекрасное «бесить», Хисын сжал зубы и зажмурился так сильно, что в глазах заплясали звёзды. Его пальцы вцепились в собственные колени, оставляя красные полумесяцы от ногтей. Он знал, что завтра увидит Никки в студии. Что услышит этот голос вживую, почувствует его вибрацию в воздухе, а не через динамик. И от этого ожидания у него сейчас, в темноте, кружилась голова и дрожали руки. Хисын не выключил голосовое. Он просто лёг на холодный пол, прижал телефон к уху и закрыл глаза, позволяя этому голосу — грубому, неидеальному, его голосу — заполнять каждую клетку. «Повторить» — в тринадцатый. На четырнадцатый раз он уже не слышал слов. Только вибрацию. Только тембр. Только то, как низко опускается голос Никки на последнем слоге, и как это пробирает до костей. Ему было больно от того, как сильно он хотел слышать это вечно. Ему было сладко от того, как голос Никки разрушал его изнутри. Хисын улыбнулся в темноту — сломанно, пьяно, абсолютно счастливо — и прошептал в пустоту: — Ещё. Скажи мне ещё что-нибудь. Телефон молчал, но в комнате всё ещё звучало эхо. Грубое. Хриплое. Его. И колени Хисына всё ещё дрожали. На следующее утро Никки проснулся от уведомления. Он потянулся за телефоном, щурясь от яркого утреннего света, и увидел от Хисына одно слово: Спой мне. Когда-нибудь. Пожалуйста. Никки долго смотрел на экран, потом провёл большим пальцем по чужому имени и, усмехнувшись в подушку, набрал короткий ответ: Боюсь, у меня слишком грубый голос для песен. Ответ пришёл через секунду. Именно поэтому я и хочу услышать.

***

Танцевальный зал опустел к полуночи. Даже ночной охранник привычно обошёл этаж и оставил их вдвоём — у него был свой маленький ритуал закрывать глаза на то, что двое парней остаются после всех. Возможно, потому что Хисын умел улыбаться так, что у любого отключалась совесть. Никки стоял в центре зала. Свет был выключен, только луна заливала паркет через огромные окна, рисуя серебряные квадраты на полу. Он был в чёрной футболке и свободных штанах, босой — так он чувствовал музыку каждой клеткой. Хисын сидел на полу у стены, как и тогда, пять дней назад. Но сейчас его поза была другой: он сидел на коленях, выпрямившись, руки сжаты в кулаки на бёдрах. Глаза не отрывались от фигуры Никки. Он ждал. Терпеливо. Отчаянно. — Ты сказал, хочешь услышать, как я пою, — тихо начал Никки. Его голос был хриплее обычного, будто он волновался. Хотя Никки никогда не волновался. — Я не умею. Это будет… некрасиво. — Ты никогда не был некрасивым для меня, — ответил Хисын, и его голос дрогнул. — Пожалуйста. Никки глубоко вздохнул. Он не смотрел на Хисына — смотрел в своё отражение в тёмном окне, в призрачного себя. Потом медленно поднёс телефон к стоящей рядом колонке, нажал на плейлист и отступил на шаг. Заиграл бит. Тягучий, томный, пульсирующий. Бас врезался в тишину зала, и Никки закрыл глаза. А потом он начал петь. Что, если я скажу, что хочу тебя? Голос вырвался из груди — низкий, с надрывом, с той самой вибрацией, от которой у Хисына перехватило дыхание. Он не пел красиво. Он пел чувственно. Каждая нота проходила через его горло как сквозь фильтр боли и желания, оставляя хриплый, почти рычащий след. Но твое сердце — чисто. Никки сделал шаг вперёд, и в этот момент луна осветила его лицо — бледное, сосредоточенное, с прикушенной губой. Он не смотрел на Хисына, но Хисын видел, как дрожат его ресницы. Что, если я скажу, что я монстр? В этом вопросе было столько самоиронии, столько боли, которую Никки никогда не показывал. Он действительно считал свой голос уродливым. Грубым. Монструозным. И именно это сейчас разрывало Хисына изнутри — знать, что он слышит то, что Никки прячет ото всех. Не подходи ближе. Никки качнул бёдрами в такт биту, и его тело, его пластика — всё это стало продолжением голоса. Он танцевал этот текст, выплёскивал его через пальцы, через наклон головы, через каждое движение. Невинная девушка, не трогай, не делай это. Странно было слышать «девушку» из его уст. Но Хисын знал — это неважно. Важна суть. Важна та грань, на которой балансировал Никки, когда пел эти строки: между тем, кем его видели, и тем, кем он был на самом деле. В мире ты ангел, но здесь, во тьме — моя жертва. Хисын издал сдавленный звук. Он вцепился пальцами в собственные колени так сильно, что побелели костяшки. Голос Никки опустился до такого низкого регистра, что казалось, он вибрирует не в воздухе, а прямо у него в груди, в рёбрах, в позвоночнике. С тобой или без тебя. Припев. И Хисын почувствовал, как по его спине пробежал электрический разряд. Никки наконец повернулся к нему — и в его глазах горело пламя. То самое пламя, о котором пелось в песне. Оно было ярче луны, ярче всех огней города за окном. Да, я разрываюсь между глубоким желанием. Никки шагнул к нему. Один шаг. Второй. Каждое его движение было медленным, тягучим, как патока. Он пел прямо на Хисына, и этот голос, хриплый, почти сломанный, ударял в самое слабое место. Есть пламя, и оно, детка, ярче. На слове «детка» Никки наклонил голову и посмотрел на Хисына сверху вниз. Тот сидел на полу, задрав голову, с широко раскрытыми, блестящими глазами. Его губы приоткрылись, дыхание сбилось. Я принадлежу прекрасному огню. Хисын сглотнул. Комок в горле мешал дышать. Голос Никки вибрировал так низко, что у него буквально дрожали колени — физически, неконтролируемо. Он чувствовал себя так, будто стоит на краю обрыва, и ещё секунда — он упадёт. Это всё — моё грешное желание. Никки опустился на колени перед ним. Они оказались на одном уровне, и расстояние между их лицами сократилось до нескольких сантиметров. Никки всё ещё пел, но теперь его голос звучал почти шёпотом — интимным, обжигающим. У меня есть желание, детка, у тебя тоже. Хисын кивнул. Он не мог говорить — слова застревали в горле. Но его глаза говорили за него: «Да. У меня тоже. Всегда». Хочу вписать своё имя на твою кожу, как тату. Никки медленно поднял руку, и его дрожащие пальцы коснулись шеи Хисына — сбоку, там, где билась бешеная артерия. Лёгкое, почти невесомое прикосновение. Но Хисына прошило током. Он выгнулся навстречу, безвольный, сломленный этим голосом, этим ритмом, этим взглядом. Ты притягиваешь меня ближе, говоря «навсегда». Пальцы Никки скользнули выше, в волосы на затылке, сжались в пряди. И Хисун простонал. Открыто. Громко. В такт музыке, которая всё ещё играла где-то на фоне. Но он слышал только голос Никки — тот самый голос, который он ждал пять дней, который снился ему по ночам, от которого у него тряслись колени, руки, всё тело. Невинная девушка, не трогай, не делай это. Никки замолчал на мгновение. Музыка играла, но он не пел — он просто смотрел, дышал в губы Хисына, и его тяжёлое дыхание было продолжением песни. — Спой мне эту часть, — прошептал Хисын. Его голос срывался, ломался, умолял. — Ты владеешь этим. Никки усмехнулся — той редкой, тёплой усмешкой, которую Хисын видел впервые. А потом он наклонился к самому уху, и его губы почти касались кожи, когда он зашептал голосом таким низким, что он шёл не из горла, а из самой груди: — Да… ты владеешь этим. Хисын содрогнулся. Весь. От макушки до пят. Его руки сами собой взметнулись и вцепились в футболку Никки, сжав ткань в кулаках. — Пожалуйста, — выдохнул он, уже не понимая, о чём просит. Просто пожалуйста. Пожалуйста, продолжай. Пожалуйста, не останавливайся. Пожалуйста, сделай так, чтобы я мог дышать. И Никки продолжил. Он пел финальную часть, уткнувшись лбом в лоб Хисына, чувствуя его дрожь, его горячее дыхание, его бешеный пульс под пальцами. О, о… С тобой или без тебя. Голос его сорвался на последней ноте. Не от слабости — от переполнявших чувств. Он не мог больше петь. Не мог говорить. Он просто стоял на коленях перед Хисын, в темноте, залитой лунным светом, и смотрел на него так, будто видел впервые. Хисын заплакал. Тихо. Не всхлипывая. Просто слёзы потекли по его щекам, оставляя мокрые дорожки на коже. — Почему ты плачешь? — шёпотом спросил Никки, убирая мокрую прядь с лица Хисына. — Потому что я никогда не слышал ничего прекраснее, — ответил Хисын, и его голос дрожал. — Потому что ты… ты думаешь, что твой голос грубый. А он… он сломал меня. Слышишь? Полностью. До основания. Никки прикрыл глаза. Его пальцы гладили щёку Хисына, стирая слёзы. — Ты слышал это только для меня? — спросил Хисын с надеждой, с той детской уязвимостью, которую он никому не показывал. — Только для тебя, — ответил Никки. Его голос, тот самый, низкий и хриплый, прозвучал мягче, чем когда-либо. — Я не умею петь. Я не хочу, чтобы кто-то ещё… слышал это. — Почему? Никки открыл глаза и посмотрел прямо в заплаканные глаза Хисына. — Потому что это не для них. Это… — он замолчал, подбирая слова. — Это только для твоих дрожащих коленей. Только для твоего сердца. Только для тебя. Всё это. Музыка закончилась. В зале повисла тишина, нарушаемая только их дыханием. Хисын улыбнулся сквозь слёзы, и в этой улыбке было столько света, столько счастья, что Никки почувствовал, как что-то разрывается у него в груди. — Я люблю твой голос, — прошептал Хисын. — Самый грубый. Самый хриплый. Самый некрасивый в мире. Я люблю его так, что у меня подкашиваются колени. Никки не выдержал. Он притянул Хисына к себе и уткнулся лицом в его волосы, вдыхая запах, чувствуя тепло. — А я люблю то, как ты меня слушаешь, — прошептал он в ответ. — Никто никогда не слушал меня так. Они сидели на холодном полу танцевального зала, обнявшись, под луной, и тишина была наполнена тем, что не требовало слов. Пять дней ожидания окупились сполна. Когда они наконец вышли из здания, город встретил их холодом и редкими фонарями. Хисын шёл, держась за локоть Никки, и его колени всё ещё слегка дрожали. — Ты будешь делать это снова? — спросил он тихо. — Только если ты попросишь. — Я прошу, — сказал Хисын без тени сомнения. Никки усмехнулся и сжал его локоть чуть крепче. — Тогда завтра. Снова. Только для тебя. И в этот момент Хисын понял, что его грешное желание сбылось — пламя горело, и оно было прекрасным. И оно было только его.