Трое из леса

Он приходит в себя, не понимая, где находится и как оказался здесь, и с трудом открывает глаза. Тени в густом сумраке леса кажутся ещё темнее, чем должны быть. Голова идёт кругом, в ушах стоит мерный гул, и ему чудится, что некоторые деревья, должно быть, от излишнего усердия, отбрасывают сразу по две, а то и три тени в разных направлениях. Во рту сухо, как будто он наелся пыли. Он пытается подняться, принуждая непослушное тело двигаться, но лапы не желают ему подчиняться. Лапы? Он с удивлением смотрит на собственные конечности. Крепкие лапы покрыты длинной золотисто-рыжей шерстью, чёрные когти оставляют глубокие борозды в мягкой лесной подстилке. Это странно, потому что он помнит своё тело иным — но не может вспомнить, каким именно. По правде говоря, он мало что может вспомнить. Всё тело болит так, словно его избили. Возможно, так и было. Так и не сумев совладать с непослушными лапами, он снова растягивается на холодной земле. Сумерки становятся гуще и начинает накрапывать дождь, который быстро усиливается, превращаясь в настоящий ливень. Струи воды, проскальзывая между густыми кронами деревьев и стекая по их листьям, скатываются по его шерсти, но воды всё больше, и вскоре шерсть намокает, пропуская к коже ледяной холод. Дрожа от холода, он снова предпринимает попытку подняться. На этот раз ему удаётся проползти несколько шагов в сторону ближайшего дерева и свернуться в клубок у его корней, пытаясь сберечь последние крохи тепла. Может быть, так он сможет переждать дождь, не продрогнув до костей. По крайней мере, он надеется на это. Он закрывает глаза и соскальзывает в поверхностный, тревожный сон, где мелькают обрывки воспоминаний, принадлежащих как будто кому-то другому. …— Ты любишь собак, чужеземец? — спрашивает его хозяин. Он не отвечает. Он хочет ответить, но не может, раскалённая удавка передавливает горло, не давая издать ни звука. — Надеюсь, любишь, — добавляет хозяин после паузы. — Потому что теперь ты до конца своих дней останешься собакой. Металлический ошейник сжимается на его шее, всё крепче и крепче, не давая вдохнуть. Всё тело охватывает мучительная, тягучая боль, как будто каждую его частицу дробят и собирают заново, выкручивают суставы, рвут сухожилия, ломают кости и даже кожу сдирают, чтобы вывернуть её наизнанку, выворотить мехом внутрь… Нет. Мехом наружу. Его тело больше не подчиняется ему, оно живёт своей жизнью, вытягивается и сжимается, выгибается дугой. Челюсть со щелчком выходит из суставов, а затем встаёт на место; в бессильной злости щёлкают длинные клыки, вытягивается хвост, густая шерсть покрывает бока и конечности. Он хочет закричать от боли и гнева, но не может, и из пасти вместо крика вырывается пронзительный собачий вой. ...Сон прерывается новой болью, рёбра словно сжимает в тисках, выдавливая из груди глухой рык. Он стискивает зубы и пытается вывернуться, отчаянно выкручиваясь и упираясь лапами. Чьи-то руки крепко держат его под локти, и он клацает зубами, требуя, чтобы его отпустили. — Тихо, — говорит кто-то. — Тихо, Турко, не надо, это я!.. Он замирает, несмотря на боль, потому что знает этот голос, хотя не может вспомнить, кому он принадлежит. Но он знает голос, знает запах, помнит прикосновение этих рук... Вот бы ещё вспомнить имя, думает он, соскальзывая в блаженную тьму беспамятства. Мысль бьётся на самом краю угасающего сознания, не позволяя ему окончательно провалиться во мрак. Вспомнить её имя. Он знает его, он уверен, только никак не может вспомнить. Он вообще очень плохо помнит имена. Даже собственное имя теперь ускользает от него. Турко. Он цепляется за это слово, пытаясь, ухватившись за него, удержаться в реальности. Кто это — Турко? Это я? Кто называл меня так? Как я сам называл себя? Темнота отступает. Что-то изменилось, и в начале он не может понять, что именно. Стало теплее, и дождь больше не лупит по его морде — вот, что стало по-другому, понимает он мгновением позже. Он лежит не на ледяной земле, а на чём-то хрустящем и колючем, но не холодном. Что-то терпко пахнет разом целым десятком трав, и он вяло удивляется, как сильно различаются их запахи. Запахов так много, что у него снова идёт кругом голова, когда он пытается осознать их все. Пахнет глиной, влажной землёй после дождя, деревом, металлом, конским навозом... Ещё сильно пахнет кровью. Он не знает наверняка, но догадывается, что это его кровь. От её рук пахнет иначе. — Останься со мной, — просит она почти с отчаянием в голосе. — Пожалуйста, не закрывай глаза, хорошо? Смотри на меня. Он послушно смотрит. В сумраке кажется, что её глаза источают собственный свет. Тёмные волосы собраны в длинную косу, белое платье перепачкано чем-то бурым, и он не сразу понимает по запаху, что это кровь. Его собственная, видимо, кровь. На руках у неё тоже следы засохшей крови, и этими руками она приподнимает его голову и пытается подпихнуть под нос глиняную миску. — Пей. Давай, хоть пару глотков. В миске вода, от которой пахнет рекой, холодом и железом. Он жадно лакает эту воду и не останавливается, пока не начинает лизать сухое дно миски. Тогда она забирает миску, говорит, что принесёт ещё воды, и в самом деле приносит. Ту, что в миске, и ту, с помощью которой пытается смыть кровь и грязь, чтобы очистить его раны. Он не сопротивляется и больше не рычит, несмотря на боль. Сознание постепенно становится яснее. Теперь он помнит своё имя, по крайней мере, одно из них. Турко — это уже больше, чем ничего. Он пытается вспомнить, как зовут её — и как её звали раньше, в другое время, в другом месте, как он сам называл её. Пытается, перебирая варианты звучания, которые, как ему кажется, ей подходят. Ирет? Исфин? Ириссэ. Это имя кажется ему подходящим. Жаль, что он не может произнести его вслух. Она вдруг замирает и смотрит на него, заглядывая в глаза. Потом, бросив тряпицу, которой пыталась смыть кровь с плеча, нагибается, почти ложась на землю, и прижимается лбом к его лбу. — Я тебя слышу, — говорит она шёпотом. — Скажи ещё что-нибудь, пожалуйста. “Ириссэ”. “Да, — отвечает она, — да, это я. Ты меня помнишь”. Она счастливо смеётся, хотя на глазах блестят слёзы, и снова склоняется к нему, на это раз прижимаясь к морде щекой. “Я так боялась, что ты совсем всё забудешь”. “Я и забыл”, — признаётся он, но Ириссэ только качает головой и целует его в нос. Он прикрывает глаза. Почему-то ему всё это очень нравится. “Ты вспомнишь, — обещает она. — Обязательно всё вспомнишь”. Он не знает точно, что должен вспомнить, но на всякий случай соглашается. Ириссэ приносит ещё сена, подпихивая под его морду и лапы, накрывает сверху тяжёлым плащом. Ему наконец становится тепло, и он вытягивается на мягкой подстилке из сена во весь рост. Ириссэ садится рядом с ним и начинает петь, её голос странно звучит в тёмном сарае, пахнущем сеной и лошадьми. Слова песни ему знакомы, но общий смысл ускользает, теряется в тумане, скрывающем большую часть памяти. Всё, что он знает — это что ему больше не холодно, и что боль понемногу покидает избитое тело. — Я и не знал, что ты умеешь исцелять, — замечает хозяин. Он вздрагивает, словно от удара, и резко открывает глаза. Песня больше не звучит, уступив место шуму дождевых капель, которые яростно барабанят по крыше. Хозяин стоит над ним, глядя сверху вниз, на бледном лице застыло выражение вежливого изумления. В чёрных, как жуки, глазах нет света, только глубокая жгучая тьма. — Я много умею такого, о чём тебе не стоит знать, — бросает Ириссэ. Её рука лежит у него на плече, словно запрещая встать, хотя он и так едва ли смог бы, даже если б попытался. — Занятно, — говорит хозяин. — Не ожидал от тебя такого сочувствия к этой псине. Он делает вид, что замахивается ногой, и Турко рычит. Вернее, пытается рычать, потому что ошейник вмиг становится туже, обжигая его горло болью. Рык захлёбывается, не успев раздаться. — Не смей, — тихо произносит Ириссэ. — Ты больше не причинишь ему вреда. — Правда? — иронично спрашивает хозяин. — Почему ты так считаешь? Это моя собака, и я могу делать с ней всё, что захочу. — Нет, — отрезает она твёрдо. — Он тебе не принадлежит. — Разве? — хозяин усмехается. — Корабли моих родичей тоже не принадлежали вашему племени, но вы захватили их и уничтожили. Я захватил эту собаку, и могу, если мне вздумается, её уничтожить, разве не так? — Нет, — говорит она. В её голосе звенит сталь. — Не смей трогать мою собаку. — О-о… — тянет хозяин. — Кто тебе сказал, что это твоя собака? В этом доме, дорогая моя, нет ничего твоего. — Быть может, — бросает она в ответ. — Но мы и не в доме. На этот раз хозяин смеётся. У него хриплый, низкий смех. — Хорошо, — неожиданно соглашается он. — Будь по-твоему, если пожелаешь. Отныне можешь считать, что это твоя собака. — В этом лесу не мудрено заблудиться — говорят, первым это сделал ещё Элу Тингол, который тогда назывался Эльвэ, — говорит брат, мрачно глядя в кубок с вином. Вино густое, тёмное и крепкое, оно медленно стекает по стенкам кубка, оставляя за собой толстые “ножки”. Ему кажется, что вино похоже на кровь. — Заблудиться и выйти через день, даже несколько дней — это одно. А от неё уже два месяца нет вестей, Курво. Голову даю на отсечение, она там не “просто заблудилась”. Куруфин поднимает на него глаза. Ничего хорошего этот взгляд не выражает. — Думаешь, этот мориквендо рискнул бы удерживать её силой? Он трусоват. — Это он снаружи трусоват, а изнутри это его лес. Брат долго ничего не отвечает, только продолжает качать кубок в пальцах. Вино плещет и плещет по стенкам, блестят в свете ламп гранаты на стенках кубка, перекликаясь с цветом вина. Они тоже кажутся ему похожими на капли крови. — Кто я такой, чтобы тебя отговаривать, — произносит наконец Куруфин. — Но… …Он не успевает услышать, в чём же заключается “но”, потому что загривок вдруг пронзает резкая боль. Образы брата, драгоценного кубка в его руках, надёжных каменных стен, ярких ламп — всё смешивается исчезает, тепло очага сменяется холодом. Он лежит на чём-то холодном и жёстком и не может понять, как здесь оказался, почему так ноет шкура на спине и холке, почему болит плечо, почему так холодно. Хозяин стоит над ним, хмуря брови. — Место собак — на полу, а не в кровати, — произносит он строго. Потом усмехается и добавляет: — Хотя, если пёс в постели устраивает тебя больше… — Оставь его в покое! — слышит он голос Ириссэ, а через мгновение она спрыгивает с кровати и садится рядом. На ней лишь тонкая, почти прозрачная сорочка из искусно выделанного льна. Ткань мягко облегает гибкий стан, стройные бёдра, аккуратную грудь и неожиданно резко выделяющиеся тёмные соски, когда она опускается на холодный пол. Длинные тёмные волосы рассыпаются по спине. — Следи за своей собакой, и тогда мне не понадобится делать это самому, — усмехается хозяин. — Почему я нахожу пса у тебя под одеялом? — Потому что эта спальня холодная, как твоё сердце! — огрызается Ириссэ. — Неужели тебе нечем топить, когда ты живёшь в лесу? Все дрова пошли на розжиг горна? Хозяин лишь хмыкает. — Если в твоей постели слишком холодно, я легко могу это исправить, — произносит он негромко. — Хочешь стать моей супругой, а не гостьей? — Гостей не запирают в доме, — мрачно замечает она. — Дверь открыта, ты можешь идти куда хочешь, — заверяет хозяин. — Но ты ведь всегда возвращаешься, когда бежишь, не правда ли? О, неужели в этом лесу есть всего одна тропа, и та свернулась в кольцо? Ириссэ смотрит на него с ненавистью. — Не хочешь отпустить меня, отпусти хотя бы его, — требует она, обнимая Турко за шею. — На что тебе собака? Ты даже не берёшь его на охоту! Тёмные глаза хозяина нехорошо блестят. — На ту дичь, которую добываю я, не нужна собака. — Так тем более отпусти его отсюда! — А ты останешься, если я это сделаю? Пауза повисает и длится, длится бесконечно долго, так что воздух между ними начинает звенеть от напряжения. Наконец хозяин щёлкает пальцами. — Сделка? — предлагает он. — Я отпущу вас обоих, и вы можете вдвоём пойти на все четыре стороны. Ириссэ недоверчиво щурится. — А цена? — Ты родишь мне сына, — говорит хозяин. — Никогда! Ириссэ отшатывается в ужасе, словно от удара. Ему хочется зарычать, но ошейник сдавливает горло, и наружу вырывается лишь сиплое ворчание. — Подумай, — щедро предлагает хозяин. — Я не тороплю тебя с ответом. Большая ли это цена за свободу? Ириссэ молчит, тяжело дыша. Он слышит, как бьётся её сердце — быстро и сильно, совсем непохоже на испуганное трепетание. От неё пахнет злостью, сдерживаемой яростью, которую она пока что — пока что! — держит в узде. Он не сомневается, что это “пока что” продлится недолго. Наконец она успокаивается и произносит лишь одно слово: — Вон! Хозяин смеётся, покидая спальню, оставляя наедине девушку и пса. Как только дверь захлопывается, Ириссэ утыкается лбом в густую золотистую шерсть и беззвучно плачет. Я знаю женскую природу, говорит хозяин. Все нисси в сущности своей одинаковы. Ваше “нет” означает “да, но я хочу, чтобы ты уговорил меня на это”. Посмотрим, говорит он, удастся ли мне убедить тебя. Хозяин умеет быть очень убедителен. — Венки и букеты не имеют смысла, — говорит он. — Красота цветов длится так недолго, какой от них прок? Уже через пару дней они станут лишь воспоминанием. Я могу принести тебе более ценный дар. Он дарит Ириссэ шёлк — мотки разноцветного шёлка, и та не спрашивает, откуда они.Когда он пытается пошевелиться, эти верёвки впиваются в тело. Если хозяин ожидает, что она сядет за вышивку, то его ожидания напрасны, потому что она терпеть не может вышивать. Её руки гораздо ловчее управляются с тесаком для разделки крупной дичи, чем с нитью и иглой. Но хозяин осторожен. Он не даёт ей в руки тесака. — В этом доме есть, кому готовить ужин, — говорит он. Это правда, потому что в доме достаточно слуг, хотя и и странных. Они похожи на эльфов внешним обликом, но не внутренним. Они пахнут иначе и ощущаются иначе; двигаются как бесшумные тени, покорно исполняя приказы хозяина. И молчат. Они всегда молчат. — Кто они? — спрашивает его Ириссэ, но хозяин лишь равнодушно пожимает плечами. — Слуги. — Кто — слуги? У них есть имена? Они вообще живые? Хозяин пожимает плечами снова. — Они ходят, действуют, едят и дышат. Значит, очевидно, живые. — Они не говорят. — Твоя собака тоже не говорит, — бросает хозяин. — Но она, вроде бы, жива. Больше он не даёт никаких объяснений, и слуги не дают их тоже. Хозяин не запрещает Ириссэ задавать им вопросы, но они никогда не отвечают. Наконец Ириссэ смиряется с этим и оставляет попытки понять, враги им слуги или союзники, и пёс смиряется тоже. Хотя, признаться, смирение — не его добродетель. Он — пёс. Но пёс — это не он. Он цепляется за осколки воспоминаний, приходящих во сне, за обрывки мыслей, стараясь сохранить собственное “я”. Пёс — это ещё не он, вернее, не весь он, не целиком. Это маска, надетая на праздник; маскировочный плащ, накинутый разведчиком, чтобы враг принял его за очередную кочку или сухое дерево. Пёс — тот, кем он может быть сейчас, но не тот, кем он является. Возможно, было бы проще, помни он как следует, кто же он такой на самом деле. Возможно. Или нет. Пёс может сделать то, чего он не сделал бы никогда. Тело хозяина являет собой сложную смесь прекрасного и отвратительного. Под бледной кожей, не знающей солнечного света, перекатываются жёсткие бугры мышц, рельефно проступают тяжи сухожилий. Руки с длинными пальцами перевиты сизыми венами, хорошо заметными под светлой кожей. Вдоль позвоночника тянутся старые, побелевшие от времени шрамы, другие шрамы оплетают затейливой сетью ссутуленные плечи. Порой псу кажется, что где-то он уже видел подобные шрамы — зазубренные, словно следы от ударов молнии на стволе дерева, не сходящие со временем — но где, он никак не может вспомнить. — Оближи, — приказывает хозяин, на раскрытой ладони подавая ему свой член. Пёс смотрит на него с ненавистью. Взгляд — это всё, что он может себе позволить, потому что обнажать клыки опасно. Кажется, хозяина это забавляет. Или заводит. — Не стесняйся, — подбадривает его хозяин. — Дай волю своему языку, я знаю, он у тебя хорошо подвешен — прежде ты им пользовался весьма ловко. Давай, ты ведь хороший мальчик, верно? На этот раз пёс, не сдержавшись, глухо рычит, и шею моментально пронзает острая боль, словно от удара кнутом. — Воспитанные собаки не рычат в спальне, — со смешком напоминает ему хозяин. — Так что, будешь лизать? Пёс отворачивает морду. — Что ж… — тянет хозяин. — Раз нет, значит нет. Разве я стал бы принуждать тебя к тому, чего ты не хочешь? То, что происходит в спальне, должно быть делом доброй воли. Он медленно оборачивается в другую сторону, туда, где сидит на краю широкого ложа Ириссэ. — Твоя собака не хочет лизать, — с деланным сожалением произносит он. — Придётся сделать это тебе. Она не смотрит на пса, и это хорошо, потому что он не вынес бы её взгляда. Она смотрит в сторону, когда пёс делает шаг навстречу хозяину, потом другой, третий. Хозяин усмехается и с наслаждением выдыхает сквозь зубы, как только влажный собачий язык касается его обнажённой плоти. Ириссэ по-прежнему смотрит в сторону, и пёс благодарен ей за это. Он тщательно вылизывает член хозяина, скользя языком от головки вниз, вдоль ствола; облизывает яички и зад, когда тот приказывает. — Вот так, — добавляет хозяин, когда горячий язык пса орудует в его паху. — Тебе это нравится, верно? Разве не этого требует твоя собачья природа? Уступи своей натуре, позволь ей взять верх… Да, вот так отлично. — Тебе в самом деле это доставляет удовольствие? — бесцветно спрашивает Ириссэ, глядя в сторону. — Вот это тебя заводит — когда тебя облизывает пёс? — Что поделать, раз ты пока не желаешь меня порадовать, приходится довольствоваться малым, — хмыкает хозяин. — Хочешь сменить его? Ириссэ молчит. — О, я знаю, — добавляет хозяин, и пёс чувствует, как твердеет его плоть. — Ты жаждешь занять не его место, а моё, не так ли? — Не говори ерунды, — бросает она в ответ, но хозяин лишь смеётся. — Я знаю, как ты обнимаешь этого пса, когда думаешь, что тебя никто не видит, — веселится он. — Я отсюда чувствую запах сока, которым исходит твоё тело, пока ты на него смотришь. Правда, в членах с узлами есть своё очарование? Пёс косится на неё украдкой. Руки Ириссэ мелко дрожат. — Заткнись, — шепчет она. — Хватит. Оставь его в покое! — Я предлагал тебе сделку, — отвечает хозяин, тяжело дыша. — Тебя не устроили условия. — Ты… — Я предлагал, — повторяет хозяин. — Но… Что ж. Давай посмотрим, так ли хороша твоя собака с другого конца. Молчание повисает в воздухе — тяжёлое, почти осязаемое. Тишина обволакивает тёмную спальню, так что слышно только дыхание всех троих, хотя псу кажется, что самый громкий звук сейчас — биение его сердца. — Я согласна! Хозяин медленно поворачивается к Ириссэ. — В самом деле?.. Он отводит ладонью морду пса. — Да! — выпаливает она. “Нет! — хочется закричать псу. — Нет, не вздумай, не делай этого, не соглашайся, не надо!” Но он всего лишь пёс. Он не может закричать. Его яростный лай наполняет спальню, но хозяин хватает его за морду и заставляет захлопнуть пасть, так что он может лишь выть сквозь зубы. — Ты и в самом деле согласна? — уточняет хозяин неторопливо, словно сам не верит, что слышит это. — Ты хорошо подумала? Взвесила все доводы за и против? “Нет, нет, нет!” — Да, — твердо произносит она. “Ириссэ!” Хозяин сжимает морду пса крепче, закрывая пальцем ноздри. — Повтори-ка ещё раз, — просит он. — Ты согласна заключить сделку? — Я согласна, — выдыхает Ириссэ, упрямо глядя ему в глаза. — Я принимаю твои условия. — Родишь мне сына, и можешь уйти вместе со своей собакой, — говорит хозяин. Она хмыкает. — А если родится девочка? — Ну, — усмехается хозяин, — ты уж постарайся, чтобы получился сын. “Ириссэ, не надо!” Она медленно кивает. — Договорились. Я становлюсь твоей женой на время, и уйду, когда выполню свою часть договора. А ты не трогаешь мою собаку. Хозяин щёлкает пальцами. — По рукам. Но Ириссэ медлит, словно пытаясь оттянуть неизбежное. Словно сама не верит, что согласилась, что пути назад уже нет и ничто её не спасёт. Пёс не сможет её спасти. Он бы очень хотел, но не сможет, это должно случиться, и это случится. — Погоди. Я ещё хочу свободно ходить по лесу. Обещаю, что не буду пытаться сбежать. — Хорошо, — соглашается хозяин, и по алчному блеску в тёмных глазах пёс понимает, что всё свершится сейчас. Он не будет ждать, сомневаться или вести торг. Он и так ждал слишком долго. — Хочу выезжать на охоту, верхом. — Как пожелаешь. — И ты вернёшь мне моё оружие и кобылу. — Можешь взять их. — И собаку! — голос Ириссэ на мгновение прерывается. — Собаку я тоже буду брать с собой! — Бери, — соглашается хозяин, и пёс понимает, что тянуть время больше некуда. Ириссэ понимает это тоже. Пёс знает, что всё произойдёт сейчас. Так и происходит. Хозяин никогда не уезжает из дома без своих доспехов. Броня выкована из чёрного металла, легче железа, хотя не такого легкого, как аманский митрил. Она почти лишена украшений, словно сама идея красоты для такого утилитарного предмета кажется хозяину чуждой. — Что это за сплав? — спрашивает Ириссэ, проводя ладонью по матово-черной поверхности поножа, почти не отражающей свет. Не то чтобы здесь было много света, который можно было бы отражать. — Галворн, — отрывисто приносит хозяин, но за его напускным равнодушием слышится плохо скрываемая гордость. — Никогда раньше не слышала о таком. Хозяин усмехается. — Потому я сам его создал. Ириссэ прищуривается. — Кто научил тебя этому? Усмешка сходит с бедного лица. — Никто. Она качает головой. — Мой народ учился у Владык Запада всему, что они готовы были открыть нам; мои друзья работали в кузнях Аулэ — и всё же я не помню в Амане ничего подобного. Кто научил тебя? Хозяин медлит с ответом. — У меня были мудрые учителя, — говорит он наконец. — Хорошие? — Никто не назвал бы хорошими, — хмыкает он. — Или тем более добрыми. Но учили они доходчиво. Пёс вспоминает шрамы на его плечах и спине, и думает, что, кажется, знает, о каких учителях речь. В доме не так много комнат, а мастерская хозяина стоит в удалёнии от него, прямо у колодца. Другой, старый колодец во дворе, заброшен, его венцы заросли плющом и временами оттуда доносятся странные звуки, совсем не похожие на плеск воды. Некоторые кладовые в доме заперты. Поначалу хозяин не прячет ключей от них и от мастерской, полагая, должно быть, что псу всё равно не удастся отпереть двери. Но пёс вставляет ключ в замок, а в головку ключа продевает прут, который нетрудно потянуть зубами, поворачивая ключ в скважине. Хорошо смазанный механизм щёлкает, и дверь открывается. Здесь царят знакомые ему издавна запахи, смешанные с новыми и непривычными. Запахи угля и железа смешиваются с сомнительным ароматом серы. С потолочной балки свисают пучки трав, заглушая другие запахи, но пёс всё же чует и их, и от этого шерсть у него на загривке встаёт дыбом. Кровь. Он точно чует запах крови. Он видит достаточно к тому времени, когда хозяин вышвыривает его из мастерской. Однако, вопреки ожиданиям пса, бьёт его не слишком сильно, скорее для приличия. — Мне понятно твоё любопытство, — бросает хозяин, закончив своё дело, пока пёс пытается собрать лапы в кучу и подняться с земли. — Я бы даже назвал его естественным. Но псине не место у верстака. Пёс рычит в ответ, но не слишком громко, чтобы не злить хозяина дальше. Он понимает. Его бьют не так сильно, чтобы не расстраивать Ириссэ, ведь он же её собака. “Он был в Ангамандо”, — говорит пёс Ириссэ вечером, забираясь под одеяло на ее кровати, пока не видит хозяин. Тонкие пальцы зарываются в густую шерсть и чешут его шею. Пёс удовлетворенно прикрывает глаза. “Ты уверен?” “Ты же видела шрамы — откуда ещё они возьмутся в таком количестве, тем более на спине? Едва ли он имеет привычку нырять поутру в заросли крыжовника”. Ириссэ задумчиво смотрит на него. “Ты чего-то недоговариваешь”, — замечает она. Пёс вспоминает стоящий в кузне запах. “Он был в Ангамандо, — повторяет он твёрдо. — Знать бы ещё, бежал ли он оттуда, или его выгнали”. Ириссэ серьёзно кивает. “Я постараюсь выяснить хоть что-то, — говорит она. — И, знаешь… Шутки у тебя совсем не изменились”. “Кто сказал, что это была шутка?” На этот раз Ириссэ тихо смеётся — впервые за долгое время, хотя в её смехе очень мало веселья. Ночь длится долго, и ему уже кажется, что ей не будет конца. Возможно, хозяин делает это сознательно. Возможно, ему просто нравится заставлять пса смотреть, как он берёт Ириссэ. Возможно, у него есть ещё какая-то цель. — Ты сам бы рад был сделать с ней то, что делаю я, не так ли? — говорит ему хозяин. — Я вижу, что ты этого хочешь. Ваша западная чопорность мешает тебе самому осознать свои желания, но я вижу твою пёсью натуру насквозь. Дай тебе волю, и ты запрыгнешь на неё, как на сучку. Пёс огрызается в ответ. Что ещё он может сделать? — Я уже видела такие шрамы, — произносит Ириссэ. Она сидит на краю постели, обнажённая, тёмные волосы спадают волнами на белоснежную кожу. Даже теперь на её шее блестит металлом и драгоценными камнями ожерелье, подозрительно напоминающее ошейник. То, о котором пёс не спрашивает, а она не рассказывает. — В самом деле? — лениво интересуется хозяин. — Где же? Ириссэ не отвечает прямо. Вместо этого она спрашивает: — Ты был в Ангбанде? — Я много где бывал. Он растягивается на кровати, лениво лаская рукой наполовину отвердевшую плоть. Жадный взгляд скользит по кудрям Ириссэ, линии плеч, изящным пальцам, округлым бёдрам. Таким взглядом окидывают породистую кобылу или борзую суку, которой могут распорядиться, как своей собственностью. Никто не может так смотреть на Ириссэ, не должен, не имеет права. Пёс ненавидит хозяина за это. — У тебя были женщины до меня? — снова спрашивает она. — Однажды, — отвечает тёмный эльф. — И что с ней стало? — Всё закончилось. Взгляд тёмных глаз становится колючим, но Ириссэ словно не замечает этого. — Она ушла? — Нет. Её забрали. Она молчит некоторое время, обдумывая этот ответ. Потом осторожно спрашивает: — Ты поэтому пошёл в Ангбанд? Чтобы найти её? Хозяин усмехается. — А это, дорогая моя супруга, уже не твоё дело, — его взгляд скользит в сторону и останавливается на псе. — И не твоё собачье дело. Он берёт Ириссэ в присущей ему грубоватой манере, без тени нежности, но и без лишней жестокости. Он говорит, что, если бы хотел причинить ей боль, то сделал бы это иначе. Так, как он делает то, что ему нравится. Сейчас же он делает лишь то, что необходимо. — Но мне больно, — замечает Ириссэ. — Так бывает, — равнодушно отвечает хозяин. — Боль — одна из составляющих бытия. Она напоминает нам о том, что мы живы. Только мёртвые не испытывают боли. Пёс думает, что где-то уже слышал об этом. Кто-то уже говорил о том же самом похожими словами, только ситуация была иной. Кто-то, кого он очень хорошо знает. — А твои слуги? — спрашивает Ириссэ. — Они чувствуют боль? Хозяин медлит с ответом несколько томительных минут, мерными движениями вбивая её тело в перину. — Не уверен, — произносит он наконец. Теперь у Ириссэ есть больше свободы. Теперь она может выходить из дома и даже отправляться на охоту, а значит, и пёс может выходить вместе с ней. Они должны возвращаться в дом до заката, таково условие, и это часто портит им охоту, но даже такая прогулка лучше, чем ничего. — По крайней мере, есть, где развеяться, — говорит Ириссэ. Псу хочется разделить её энтузиазм, бежать рядом с мышастой кобылой, лаять, прыгать, ведь он, в конце концов, пёс. Но пёс — это ещё не весь он, поэтому вместо того, чтобы прыгать и радоваться, он спрашивает: “А цена?” Ириссэ вздыхает и смотрит в сторону. — Цена очень высока, не спорю, но не запредельна. Всего пара лет, и мы получим свободу. Пёс долго ничего ей не говорит. “А ты сможешь?” — спрашивает он наконец. Она упрямо вскидывает голову. — Сомневаешься во мне?.. Пёс никогда в ней не сомневается. Если Ириссэ что-то задумала, она сделает это — любым способом. И всё же ему кажется, что на этот раз она совершает ошибку. Что они оба совершили за последнее время очень много ошибок. Лошадь бежит вперёд по извилистым лесным тропам, где приходится нагибаться под ветвями древних деревьев, пёс бежит рядом и не думает ни о чём. Порой после такой скачки ему бывает трудно вспомнить, кем ещё он был когда-то, кроме пса. Порой ему кажется, что вся его прежняя жизнь прошла здесь, в лесу хозяина, что он всегда был псом. Он жалуется на это Ириссэ в один из вечеров, когда они вместе сидят в тёмной спальне, а в окна барабанит дождь. Хозяина нет дома, он уехал по каким-то своим таинственным делам, и в доме только они и слуги, а слуг не видно и не слышно. — Хочешь, я расскажу тебе о том, кто ты такой? — спрашивает Ириссэ, укладываясь головой на лохматый бок пса, как на большую подушку. — О том, кем ты был раньше, чтобы ты не забывал. Пёс этого хочет, конечно, хотя какой-то его части странно такое слышать. Кем он мог быть раньше? Разве он прежний так сильно отличается от себя нынешнего? — Ты Туркафинвэ Тьелкормо, сын Феанора, тот, кто поставил сторожевую крепость в Аглонском ущелье, — говорит Ириссэ. — Чьи конники наголову разбили орков Моргота ещё до восхода солнца. Тот, у кого всегда были самые резвые лошади и самые смелые псы. Её голос меняется, и, хотя пёс не видит этого, он знает, что она улыбается. — Ты — тот, кто в детстве катал меня на спине, изображая Нахара, скачущего над морем, — продолжает она. — Кто никогда не мешал мне драться с кузиной и не говорил, что принцесса должна вести себя достойно, а порванное платье имеет мало общего с достоинством. Кто научил меня охотиться с луком и копьём и в конце концов привёл к золотым кострам Оромэ. Пёс прислушивается к её словам, но это лишь слова. — Я не помню этого, — говорит он. Нет, не так. Он не помнит себя — того себя, каким его помнит Ириссэ. Он помнит смешанный свет на белых вершинах гор, помнит белые стены города, который больше никогда не увидит. Помнит девочку в белом платье, которую сажает перед собой в седло под выразительное хмыканье Курво, который смотрит на них снизу вверх. — Если ты её уронишь, будет много крика, — замечает брат. — Я не буду кричать! — возражает девочка. — Ты, возможно, и не будешь, а вот твой старший братец — наверняка, — усмехается Курво. — Я не уроню, — успокаивает он обоих. — Тебя же не ронял. Ветер треплет белую гриву коня, в которой звенят серебряные колокольчики. — Закрой глаза, — велит он шёпотом, наклоняясь к девочке. — И отпусти руки. Она закрывает глаза, но медлит, всё ещё держась за переднюю луку. — Боишься? — Нет! — возражает она. — Я ничего не боюсь! Она расставляет руки в стороны, словно крылья; серый конь срывается с места и летит вверх по склону холма, и рёв ветра в ушах заглушает звук колокольчиков. След ещё свежий, ему не больше суток, но в неверных тенях сумрачного леса он едва чувствуется, и пёс несколько раз теряет и снова находит его, лишь опустив голову к земле. Ему не нравится пахать носом лесную подстилку, с трудом отыскивая и разбирая нужный запах среди множества бесполезных. След уводит глубже в чащу, туда, где кобыла Ириссэ проходит с трудом, так что ей приходится спешиться, чтобы не пересчитать лбом низкие ветви. — Уверен? — спрашивает она. — Не очень-то гостеприимное место… “Покажи мне здесь гостеприимное”. Она вздыхает. — Да, в этом ты прав. Кобыла гневно фыркает, но идёт вперёд, вслед за ними взбираясь по скользким корням деревьев, покрытым мхом и лишайником. Мох высоко поднимается по стволам, выше головы Ириссэ, лес дышит влагой, от ручья под холмом ползут щупальца сизого тумана. Серебристый силуэт мелькает впереди и исчезает за стволами деревьев, но пёс успевает увидеть его. Тело реагирует моментально, вытягиваясь в стойку, пока он пожирает взглядом тени в глубине чаще. “Ты почуял?” — спрашивает его Ириссэ. “Я видел, — отвечает пёс. Напряжение спадает, и он опускает поднятую переднюю лапу. — Подходи осторожно, он меня не узнаёт. Вся надежда на кобылу”. Они почти крадутся вперёд, только мышастая идёт спокойно — вернее, ломится сквозь подлесок, недоумевая, почему её спутники вдруг так насторожились, ведь она не чует никакой опасности. Ириссэ двигается бесшумно, её лёгкий шаг не колышет редких травинок под ногами. Пёс старается ставить лапы мягче, но его собачье тело кажется грубым и неповоротливым. Он помнит, что прежде был иным. Помнит, что прежде мог двигаться так же легко и бесшумно, как Ириссэ, скользя от тени к тени, как бесплотный призрак. Теперь его шаг немногим тише конского топота. Лёгкий ветерок пробегает по кронам деревьев, обращая воздух в их сторону и наконец доносит запах, который пёс ловит, вскинув нос по ветру. “Вон за тем деревом”, — сообщает он Ириссэ. Но предупреждение запаздывает, потому что кобыла тоже чует запах — она поднимает голову и вдыхает его с жадностью, изучает, зажимая верхней губой ноздри, а потом тихий тёмный лес наполняется оглушительным радостным ржанием. Секундой позже они слышат ответ. Серый жеребец появляется из-за деревьев, настороженно прядая изогнутыми ушами. Он снова ржёт, спрашивая подругу, как она здесь оказалась и точно ли это она — в этом лесу, где тропы легко замыкаются в круг, нельзя верить даже собственной тени. Они с кобылой обнюхивают морды друг друга, а потом та, вздохнув, вытягивает шею и кладёт голову ему на холку. Ириссэ и пёс одновременно выдыхают, только теперь осознав, что задерживали дыхание всё это время. Ириссэ осторожно делает шаг вперёд, вытянув перед собой руку, спрашивая серого, можно ли его коснуться. Тот прижимает уши, недоверчиво обнюхивая её пальцы, но в конце концов позволяет ей коснуться плеча, а потом и морды. На пса жеребец всё ещё смотрит с недоверием. “Садись на него, — говорит он Ириссэ. — Тебе он скорее поверит”. Серый всем своим видом демонстрирует, что не намерен верить никому, но, поколебавшись, всё же склоняет голову, позволяя ей вскочить себе на спину. После, осмелев, он обнюхивает пса. “Я тебе не враг”, — говорит ему пёс, но серый считает, что это ещё нужно проверить. Хозяин выглядит довольным, когда они возвращаются домой. — Я недооценил твоих талантов, — говорит он, наблюдая, как Ириссэ грациозно спрыгивает на землю. — Если с каждой охоты ты будешь приносить по такому трофею, пожалуй, стоит почаще выпускать тебя из дома. Та ничего не отвечает, но её молчание красноречивее любых слов. Хозяин протягивает руку к серому, но тот прижимает уши и клацает зубами у самых его пальцев. — Я не хочу, чтобы ты прикасался ко мне до его рождения, — говорит Ириссэ. — А я хочу, — возражает хозяин, и по его голосу ясно, что он не собирается дальше это обсуждать. Конечно, говорит он, я не стану принуждать мать своего ребёнка. Конечно, я никогда не подниму руку на женщину, которая носит под сердцем дитя. Ведь у тебя есть собака. Разве собаки не для этого? — Кто научил тебя заключать такие “сделки”? — шипит Ириссэ сквозь зубы, когда чужие пальцы по-хозяйски ощупывают её тело. — Не такая великая наука, чтобы не освоить её самостоятельно, — усмехается хозяин. Он говорит, что ему нравится, как изменяется её тело. Нравится прежде несвойственная мягкость, плавность линий, округлость живота и груди. — А мне не нравится, когда ты ко мне прикасаешься, — цедит Ириссэ, когда он ласкает её грудь. — Но ты нуждаешься в этом, — возражает хозяин. — Твой язык говорит “нет”, но твоё тело жаждет этих прикосновений. Такова твоя природа, говорит он, нет смысла сопротивляться ей. На самом деле ты хочешь ощутить меня внутри. Тело не умеет лгать, фэа не умеет лгать — ты уже вся мокрая в ожидании соития. Ребёнку нужна поддержка его отца, без неё все тяготы бремени лягут на тебя одну, выматывая тебя до изнеможения. — Они и так все лежат на мне, — бросает Ириссэ. — Только в дополнение к этим тяготам есть ещё и ты! — А ты предпочла бы член своей псины? — усмехается хозяин. — Заткнись. Он довольно усмехается. — Будут ещё пожелания, как мне доставить радость моей дорогой супруге?.. — Займи чем-нибудь свой рот! — шепчет она. — Как скажешь, — соглашается хозяин. Пёс думает, что ему нравится, когда его о чём-то просят. Это даёт хозяину власть исполнить просьбу или отказать. Ещё несколько мгновений власти. Позже, когда Ириссэ пытается удобнее устроиться на подушках, хозяин сидит на краю постели — как обычно, ссутулившись и уперев локти в колени. Распущенные волосы соскальзывают на плечо, открывая взору покрытую шрамами спину. Ириссэ проводит пальцем по одному из грубых рубцов, который тянется вдоль его позвоночника, и хозяин едва заметно передёргивает плечами. — Откуда это? — спрашивает она. Он хмыкает. — А как ты думаешь? Ириссэ хмурится и сильнее нажимает на побелевший от времени шрам. — Больно? — А как ты думаешь? — снова спрашивает хозяин. — Я думаю, тот, кто знает, что такое боль, не стал бы причинять её другим ради развлечения, — отвечает она. Хозяин усмехается. — Что ж, ты заблуждаешься. Однако он не сопротивляется, когда Ириссэ ощупывает его спину. Между её бровей залегает тонкая морщинка. — Что это? Металл? Хозяин усмехается снова. — Слишком много вопросов для одной ночи. Почему бы тебе не оставить парочку для следующей? Ириссэ неловко садится на постели и выгибает шею, пытаясь заглянуть ему в лицо. — Что случилось с твоей спиной? — спрашивает она. — Поверь, ничего хорошего с ней не происходило. — Кто это сделал? Хозяин пожимает плечами. — Там было много мастеров, — бросает он. — Что тебе с того? — Мне интересно знать. — Ищешь повод ощутить ко мне жалость? — хмыкает хозяин. — Может быть, даже любовь — они с жалостью идут рука об руку, верно? Рука Ириссэ отдёргивается от его спины. — Да что ты можешь знать о любви! — Ничего хорошего, — подтверждает хозяин. Ириссэ прищуривается и смотрит на него так, словно пытается проникнуть в его разум, проскользнув в неосторожно приоткрытую в момент слабости дверь. Но всё бесполезно, разум хозяина не терпит незваных гостей. — Та женщина, которую ты любил однажды, — тянет она. — Что не с ней стало? Хозяин пожимает плечами. — Я искал её, — бросает он небрежно. — В Ангбанде? В глазах хозяина глубокая, пугающая тьма. — Мне сказали, что там я смогу узнать о её судьбе, — бесцветно произносит он. — Я был молод и поверил. — И узнал? — Да. — Что с ней случилось? В спальне повисает долгое молчание. Проходит несколько минут, прежде чем он всё-таки отвечает. — Её нашло племя татьяр, она вышла замуж и отправилась с ними за море. А в Ангбанде её никогда не было. Ириссэ не хочет, чтобы хозяин присутствовал при родах, и тот неожиданно легко соглашается на это. Это твоё дело, как ты хочешь родить его, говорит хозяин. Хочешь, можешь щениться в одиночестве, как сука на соломе в углу конюшни, меня интересует лишь результат. Как ты его достигнешь, не моя забота. Ребёнок рождается поздней ночью, за неделю до того, как минует полный год со дня, когда Ириссэ принимает условия сделки. Никто не помогает ей, кроме двоих молчаливых слуг и пса, который мало что может сделать. — Я справлюсь, — говорит она псу в одном из коротких промежутков между схватками. — Наши предки как-то справлялись, значит, справлюсь и я. Пёс ничего не говорит — ему нечего сказать, и он просто облизывает её лицо, смахивая языком крупные капли пота с бледного лба. Всё, что он может сделать — это быть рядом. Хозяин держит слово и не входит в спальню, пока не слышит детский плач. Когда он переступает порог, слуги уже кладут младенца на грудь Ириссэ, и тот на ощупь находит сосок. Он кажется крошечным, слишком крошечным даже для новорождённого, пёс отчего-то уверен, что дети при рождении должны быть больше. — Я не нарушаю условий сделок, — говорит хозяин. — Корми его полгода и можешь уходить вместе со своей собакой. Ириссэ смотрит на него снизу вверх, под глазами у неё глубокие тени, такие же тёмные, как все тени в этом лесу. По щеке медленно, как будто сомневаясь, можно ли, стекает прозрачная слеза. — Я остаюсь, — говорит она. Хозяин приподнимает бровь. — Я не ослышался? Ты хочешь остаться?.. — Я остаюсь! — повторяет Ириссэ громче, прижимая к груди крошечного сына. — Отпусти Турко, а я останусь. Пёс чувствует, как шерсть у него на загривке поднимается дыбом, когда по лицу хозяина медленно расползается широкая улыбка. Улыбка, которой он предпочёл бы никогда не увидеть. — Нет, — говорит он. — Условия не меняются: либо уходите вы оба, либо не уходит никто. Он поворачивается на каблуках и неторопливо покидает спальню, пока Ириссэ кричит ему вслед: — Это нечестно! Мы договаривались! Отпусти его! “Ириссэ, не надо”. Пёс ставит передние лапы на кровать и опускает морду ей на грудь, когда Ириссэ бессильно откидывается на подушки. Слёзы текут по её лицу, она дрожит, то ли от озноба, то ли от злости, но продолжает крепко прижимать к себе новорожденного сына. — Он должен отпустить тебя, — шепчет она, задыхаясь. — Должен! “Не надо, — повторяет пёс. — Я останусь с тобой. С вами”. Он лижет её руку, мимиходом проходя языком по солёной коже ребёнка. — Прости меня, — говорит Ириссэ. — Турко, пожалуйста, прости, я знаю, я должна, но я не могу… “Ты не должна”, - возражает пёс. Он не может злиться на неё. — Я думала, что смогу, — выдыхает она. — Думала… Но я его люблю, Турко. Я не могу его оставить. “Я знаю”, — говорит пёс. Ириссэ смотрит на него сквозь слёзы. — Я придумала ему имя, — произносит она. — Не надо было этого делать. Может, тогда у меня бы получилось. Пёс знает, что это ничего не изменило бы, но не говорит об этом. Ириссэ с нежностью смотрит на ребёнка, который спит у неё на груди. — Ломион, — говорит она. На то, чтобы получить отцовское имя, у Ломиона уходит ещё двенадцать лет.