Выборы

Папа может, папа может

Все, что угодно-о

Трахать Блэка, читать Сартра и в келье пить!      

Папа может, папа может Все, что угодно-о

Только с Блэком, только с Блэком

Он может быть!

Он боялся этого дня. Дня, когда вновь увидит его. Декан этого конклава, Сириус Блэк, впервые в жизни боялся настолько сильно, что колени подгибались.       Искушение — та еще сука, но что поделать, если диавол избрал твою душу в качестве лакомства. И не введи же нас в искушение, но избави же нас от лукавого… Только вот зелень глаз была чиста и невинна даже тогда, когда крестному сыну исполнилось тридцать, а Сириус невинен не был. О нет.       Он пытался получить отречение, уехать куда-нибудь в туманный Альбион в монастырь, чтобы хоть так быть чуточку ближе к кардиналу Англии, но покойный папа не позволил.       И вот теперь он тут, обязанный пасти овец, управлять конклавом.       Первый вечер после голосования. Кардинал Поттер благословляет трапезу. Набрал сорок голосов — красивый, умный мальчик. Сириус одергивает себя, сдерживаясь. Нельзя позволять себе мыслить подобным образом, особенно учитывая, что это не только гомосексуальная связь (которую уже не осудит ни один кардинал католической церкви), но еще и связь крестного и крестника, он ему — сын по Христу, нельзя, нельзя так думать, пускай и познакомились они в его двадцать пять, пускай и разница в возрасте не такая большая. Нет. Нельзя. Думать о подобном — грех. Желать подобного… О. Ты давал обет безбрачия, безбожник, имей совесть.       Последний раз Сириус откровенно исповедовался ровно пять лет назад, пока не знал Гарри Поттера.

***

      Второй вечер голосования. Он смотрит так, что сердце разрывается на части. — Сириус, мне не нужен ваш голос, — Гарри мелко облизывает враз пересохшие губы. — И тем не менее он — ваш, — Сириус готов убить себя, но никого другого на престоле он не видит. — Ваше первосвященство… — Патриарх Англии…       Расшаркиваться в любезностях — вот что им дано, но Сириусу — мало, Сириусу хочется прикоснуться пальцами к худой щеке, провести ниже — к черному воротничку, стащить ряску…       О Боже, грехи наши тяжкие, прости меня, великого грешника, прости, но как бы ни была сильна воля твоя на земле и на небе, нет во мне ничего, что могло бы противиться этой страсти. Пускай конклав закончится как можно раньше, пускай дарует освобождение всем кардиналам, заточенным в этих стенах, и мне в частности. Потому что невозможно смотреть в зеленющие глаза напротив, невозможно не думать о том, как невысокий крестный сын, о том, как он дышит чуть ли не в грудь, о том, что… О том, как нежна его кожа запястья под сжатыми пальцами.       Господи, дай сил. Дай. Дай… — Сириус…       Голос так сладок, так бьет по ушам. Си-ри-ус. Да, мой мальчик, для тебя не декан, для тебя всегда — Сириус. — Гарри, — выдыхает Сириус, и в этом выдохе вся горечь пяти лет, все ночи на коленях перед распятием, все бесполезные «Отче наш», которые не смыли с души ни единого образа. — Гарри, не подходи.       Но вместо того чтобы самому оттолкнуть и отойти, пальцы плотнее обхватывают запястье. — Сириус, я не достоин папства, — тихий шепот в закутке Каза Санта Марта.       Своды собора — бесконечность вверх, они на лестнице, на самом первом этаже, и глаза Гарри горят огнем. Он слишком молод и не хочет быть папой. Сириус слишком стар и хочет, чтобы Гарри держался от него подальше, но участь крестного отца не отстает и здесь. — Гарри, пожалуйста, отойди.       Но Гарри не отходит, делает шаг вперед, почти утыкается носом в грудь Сириусу, нахально вздергивает подбородок. Между их лицами — пара сантиметров, Сириус даже чувствует жар дыхания. Как бы он хотел ощутить его на своих губах, как бы хотел…       Разговор заканчивается ничем. Им больше нечего сказать друг другу, и Сириус все-таки расцепляет пальцы и уходит в свою комнату, лелея на самых кончиках то тепло, что он уже успел почувствовать. Они никогда не касались друг друга до этого позднего вечера.

***

— Я хочу, чтобы все вы знали, что чаша сия мне не нужна, — Гарри говорит уверенно и громко, совсем не стесняясь лишних ушей, поджидающих за стенами. — Если вы хотите бороться за меня, то скажите им, что я за гомосексуальные браки, за терпимость к другим религиям, за то, чтобы женщины играли большую роль в курии…       Он говорит и говорит сотни вещей, которые никто и никогда, кроме него и сторонников, не примет. Он говорит так специально, чтобы оттолкнуть как можно больше людей от своей кандидатуры. Он — игрок. — Но позволь, — кардинал Рональд Уизли, патриарх Франции, непримирим, — тогда папой станет Реддл. — На все воля Его, — Гарри машет рукой.       Патриарх Венеции — страшный человек, Сириус боится, что он может занять место папы, боится, что этому властолюбцу достанется все то, что Альбус Дамблдор возводил с таким трудом. — Ваши голоса, Сириус, — Драко Малфой смотрит презрительно, — не знал, что в вас столько амбиций.       В Сириусе амбиций — ноль, Сириус хочет стать простым монахом и забыть обо всем этом, как о страшном сне, но надо с гордо поднятой головой нести свой крест — управлять. — Каждому, кто проголосовал за меня, я скажу только одно, — Сириус смотрит из-под полуприкрытых век на то, как у Гарри дергается левое веко. — Кардинал Поттер — избранный. — Началась шарманка, — Рон затягивается вейпом прямо в стенах собора.       Густой дым поднимается облаком к расписному потолку. Сириус смотрит, как Гарри сидит посреди этого импровизированного тайного заседания, показывая всем видом (и прямой спиной, и напряженной линией челюсти), что не хочет этого. Но Сириус знает лучше. Знает, что именно такие — нежелающие, бунтующие, ломающие устои — и становятся лучшими руководителями. — Ты с ума сошел, — шепчет ему в ухо Драко, когда они расходятся по комнатам. — Поттер — самоубийство для церкви. Он ее похоронит. — Пускай хоронит, — отвечает Сириус.       Ночь он проводит на коленях, перед распятием, сжимая в руках четки. У него проблемы с молитвами. Ему кажется, что Бог оставил его, что больше не слышит. С другой стороны — немудрено. Сириус сам бы себя оставил. Через стенку — Гарри, и молитва Сириуса проста.       Господь мой, пожалуйста, даруй мне смелость и силу, даруй мне что-то, что позволит довести этот конклав до логического завершения. Даруй мне прощение за мои прегрешения, за любовь, тлетворную и неправильную. За то, что в молитве своей я вижу не лик Твой, а лицо его. Господи, если ты слышишь меня, то сделай так, чтобы утром из трубы пошел белый дым. Чтобы все это кончилось. Чтобы я вышел из этих стен живым, а не выжженным изнутри.

***

      Но утром четвертого дня ничего хорошего не происходит. Какой-то несчастный взрывает себя на площади в тот момент, когда Гарри опускает свой голос в урну. Считай, что все потеряно, теперь между Реддлом и престолом ничего не стоит.       Гул взрыва прокатывается по стенам Сикстинской капеллы. Сириус вскакивает с пола — четки падают на белый мрамор, разлетаются бусинами. Он не замечает. В ушах звенит. Грудь сковывает ледяной ужас. — Гарри, — только и успевает выдохнуть он, прежде чем ноги сами несут его к выходу — туда, куда только что выбежал кардинал Поттер.       Площадь Святого Петра в дыму: крики, сирены, черный пепел на красных сутанах кардиналов. Сириус пробивается сквозь толпу, локтями расталкивает охрану и видит только одно — мелькнувшие черные волосы, знакомый силуэт на верхней ступеньке. — Гарри, — орет он, теряя достоинство.       Гарри оборачивается — целый и невредимый, только на щеке алая царапина от осколка. Зелень глаз больше не горит, они тусклые и холодные. Сириус замирает в трех шагах, задыхаясь, и вдруг понимает, что все это — фарс и шуточка. Ничто не может быть таким сумасшедшим, как этот конклав. А тот, кто стоит перед ним — не его сладкий мальчик, которому Сириус готов целовать высокий подъем стопы (он почему-то уверен, что подъем высокий), а будущий папа Римский.       Гарри делает шаг, другой, третий, становится вплотную к Сириусу, чтобы никто не услышал: — Реддл не выиграет. Он скажет, что я слаб, что не смогу защитить курию, что нужен жесткий кулак. — Ты не виноват, — Сириус хочет коснуться его щеки, но не позволяет себе. — Я знаю, — Гарри дотрагивается мизинцем до мизинца Сириуса, и мир окрашивается в алый, — но я больше не буду прятаться. Сделай так, чтобы завтра все голоса были моими. Сделай, Сириус.       Впервые за пять лет Сириус не чувствует страха и самоненависти, а только страстное, грешное, пьяное облегчение. — Я сделаю, — шепчет он в ответ, и в этом шепоте отречение от всего, что было свято. — Но потом ты… обещай, что отпустишь меня в монастырь, Гарри. — Лгу, — Гарри криво улыбается, сильнее сдавливает мизинец — быстро, украдкой, чтобы никто не видел. — но ты и сам знаешь.       И отпускает.

***

      Вечером четвертого дня Сириус обходит кардиналов одного за другим, не как декан, а как заговорщик. До этого он не выражал никакой конкретной позиции, держал нейтралитет, как и полагалось.       Сириус шепчет, Сириус уговаривает, Сириус давит на совесть и угрожает. Ему не стыдно. Рон молча кивает. Драко кривит губы, но соглашается. К полуночи у Сириуса семьдесят три голоса, ровно столько, сколько нужно для победы.       Он не идет в свою комнату, он идет к Гарри.       Крестник открывает сразу, будто ждал только его: босой, в простой белой рубашке, расстегнутой у ворота, на пару размеров больше чем нужно. — Все решено, — Сириус закрывает дверь. — Завтра ты станешь папой.       Гарри тушит верхний свет, оставляя только лампу над двухместной постелью, в которой никто и никогда вдвоем не лежал. — А сегодня… — шепот теперь их кредо, Гарри мелко облизывает губы.       Сириус смотрит на него, на своего личного демона, который украл его душу, разум и сердце. Он чувствует, как подкашиваются ноги, как ломается последний рубеж. Рубикон будет пройден так или иначе.       Сириус порывисто шагает вперед, притягивает Гарри к себе так близко, как никогда раньше, и выдыхает ему в губы: — Сегодня — я твой. Грешник. Еретик. Предатель. Иуда. Я предал курию, предал себя самого и предал Господа, но, Гарри, я люблю тебя. Я вожделею тебя.       Их губы встречаются в темноте комнаты Каза Санта Марта. Завтра будет белый дым. Завтра будет имя — Иоанн. Завтра начнется новая эра. Но сегодня — только это, только жар ладоней под рясой, только шепот на выдохе: — Я люблю тебя. — Я знаю, Сириус, иди ко мне…       И Сириус идет: он становится на колени перед крестником, заползает пальцами под ремень штанов. Чужие руки впиваются в темные кудри, оттягивают волосы на затылке, заставляя запрокинуть голову. У Гарри стоит. У Гарри красивый член. Сириус высовывает язык, словно собака, ждущая случки. Ему нужно. Нужно, чтобы позволили. Гарри позволяет, но все еще нет, ему нужен контроль. Он, все также не отпуская волос, двигает бедрами, скользит членом прямо в глотку Сириуса и с громким хлюпаньем вытаскивает назад. Сладкая пытка, Сириус даже не может пошевелиться, все, что ему дозволено — это держать рот широко открытым и сжимать побелевшими пальцами бедра крестника. — Хороший мой, bello ragazzo, — итальянский из его уст звучит так горячо, что Сириусу хочется рыдать и быть красивым мальчиком, хотя ему уже давно и глубоко за тридцать.       Член скользит внутри влажной алости рта, слюна стекает по подбородку прямо на сутану, Господи, как он пойдет в свою комнату? Плевать. Плевать на все, пока Гарри трахает его в рот. Плевать на затекшие ноги, на саднящие колени, на распятие над постелью. Он давно согласен на отлучение от церкви за свои греховные помыслы. Боже, он спит с почти папой римским. Они оба — ненормальные.       Сириус смотрит снизу вверх, через влажные ресницы, и видит, как Гарри закусывает губу, как на его лбу выступает испарина. Боже, как же он красив. — Еще, — выдыхает Сириус, отрываясь на секунду, и голос его хрипит из-за разъебанного (в прямом смысле) горла. — Гарри, пожалуйста. Сделай это со мной. Все, что хочешь, просто…       Гарри не дает ему договорить, снова входит глубоко, до горла, и Сириус чувствует, как его глаза закатываются. И в этом моменте вся его вера. — Ты мой, — Гарри оттягивает голову Сириуса назад, смотрит в серые, ртутные глаза. — Ты всегда был моим, даже когда крестил меня. Помнишь? Твои руки в воде. Я уже тогда хотел тебя, просто не знал, как.       Сириус мычит что-то нечленораздельное. Член выходит изо рта с громким «чпок». Гарри поднимает его с колен и почти силком опрокидывает на кровать, задирает ряску до самого подбородка, оголяя тело Сириуса. Стаскивает с него белье, прикасается рукой к влажному, сочащемуся предэякулятом члену, только чтобы на секунду огладить, а дальше… дальше Сириусу кажется, что он видит врата рая. Гарри стаскивает брюки, Гарри забирается ему на колени, Гарри насаживается на его член. Глубоко, до самого упора, одним слитным и сильным движением, и начинает двигаться. Размашисто, плавно проезжаясь бедрами, покачиваясь вперед-назад.       Сириус готов заорать. Снова высовывает язык, словно пес, приглашая к поцелую. И Гарри считывает это, считывает желание, наклоняется, засовывает язык в рот Сириуса почти по самые гланды, снова заполняя. У Блэка странная оральная фиксация.       Сириус чувствует себя распятым, но не на кресте, а под этим мальчишкой, который двигается на нем с такой уверенностью, будто всю жизнь только этим и занимался. Внутри Гарри жарко и тесно, как в аду. Язык во рту, член внутри — Сириус заполнен до краев, до отказа, до предела.       Гарри целует его жадно и властно, почти жестоко, покусывая нижнюю губу, оттягивая. А потом отрывается, выпрямляется, упирается ему в бедра, откидывается назад и начинает двигаться быстрее, жестче, насаживаясь на Сириуса с каждым разом все глубже. Каждая фрикция — исступление. — Смотри на меня, — командует Гарри, и голос у него низкий, непохожий на тот, каким он читает Евангелие на мессе. — Смотри, кому ты принадлежишь.       Сириус смотрит в зеленые глаза, в которых теперь нет ни капли невинности, и кончает с громким стоном, изливаясь внутрь почти понтифика. Завтра на этих пальцах, что сейчас выкручивают ему соски, будет красоваться папский перстень.       Они лежат, переплетясь телами, словно солдаты братских могил. Гарри утыкается носом в его шею, целует ключицу, проводит пальцами по груди, оставляя влажные дорожки своей спермы. Метит, чертенок. — Ты не уйдешь в монастырь, останешься служить деканом.       Сириус смеется. — Будешь жить в соседней комнате. Всегда рядом. — Ты — папа, ты можешь. — Могу.       Они лежат в темноте до самого рассвета. Сириус не спит, слушает, как дышит его крестник, считает удары сердца, вжимается в его тело.       Утром — последний тур. Белый дым. Имя — Иоанн.       Сириус стоит на коленях в первом ряду, вместе со всеми смотрит, как папа выходит на балкон.       А вечером в дверь Сириуса стучат, он открывает — на пороге молодой служка с запиской. В записке одно слово: «Приходи».       Сириус комкает бумагу, сжимает в кулаке, смотрит на распятие в углу. — Прости, Господи, — надевает сутану. — Но я не могу иначе.       И идет к нему опять. Всегда.       Аминь.