За пределом света

Утром Женю перевели в общую палату. Небольшая комната на четвертом этаже с видом на больничный парк, на голые деревья, серые дорожки, скамейки, мокрые от ночного дождя. Две койки; вторая пустовала. У окна стояла капельница, от которой тянулся прозрачный шланг к руке Жени. Он лежал на высоких подушках, укрытый до пояса больничным одеялом. Левая рука забинтована от кисти до локтя, бинты белые, тугие. Лицо все еще бледное, но уже не такое синюшное, как вчера. Глаза открыты, но смотрят в одну точку, на стену напротив, где висела репродукция Шишкина в пластиковой рамке. Мать вошла первой. Остановилась на пороге, увидела его, такого маленького, такого бледного на больничной койке, и из ее груди вырвался звук, похожий на вой раненого зверя. — Женечка! Сынок! Она бросилась к нему, упала на колени у кровати, схватила его здоровую руку и прижала к губам. Плечи ее тряслись, слезы текли по лицу, капали на больничное одеяло, оставляя темные пятна. — Прости меня! Прости, сыночек! Я не знала! Я ничего не знала! Я такая дура, такая слепая дура! Прости меня! Женя медленно перевел взгляд на мать. В его глазах мелькнула тень чувства, неуловимого и хрупкого. Он попытался высвободить руку, но она держала крепко. — Мам, не надо, перестань. — Как же так? Как я не заметила? — мать продолжала причитать, захлебываясь слезами. — Ты мой сын! Мой маленький мальчик! Что они с тобой сделали? Почему ты молчал? Почему ничего не сказал?! Женя молчал, смотрел на мать, на ее залитое слезами лицо, и внутри у него было пусто. Черная дыра в груди никуда не делась, не исчезла от того, что мать плакала и просила прощения, она была все там же и по-прежнему засасывала в себя весь свет, все тепло, все чувства. — Я устал, — сказал он наконец. — Больше ничего. — Я не дам тебе умереть! Слышишь? — мать вцепилась в его руку еще крепче. — Я больше никогда... никогда не оставлю тебя одного! Я уволюсь со второй работы! Я буду дома! Я буду с тобой! Только не умирай, Женечка! Пожалуйста, не умирай! Он не ответил, отвернулся к окну. Алексей стоял в дверях палаты, не мог войти, не мог произнести ни слова. Что-то сжало горло ледяной рукой, не давая ни вздохнуть, ни выдохнуть. Он смотрел на эту сцену, на мать на коленях, на брата на койке, и не чувствовал ничего, кроме глухого, безысходного отчаяния. Врачи сказали: кризис миновал. Физически Женя поправится, кровь восполнили, рану зашили, инфекции нет, но Алексей видел то, чего не видели врачи, то, чего не видела мать, ослепленная своим раскаянием, он видел глаза брата. Глаза человека, который уже умер. Может быть, не сейчас, не в этой палате, смерть наступила раньше, где-то месяц назад, или полгода, или в тот самый день, когда Женя впервые понял, что никто не придет на помощь. Тело выжило, но что-то внутри — то, что делает человека живым, — погасло. И сколько ни цепляйся за руку, сколько ни плачь, сколько ни проси прощения, обратно уже не вернешь. Алексей стоял в дверях и смотрел на брата. Женя почувствовал его взгляд и повернул голову, их глаза встретились, и в этот миг Лёша понял то, что отказывался признавать с того момента, как ворвался в ванную и увидел красную воду. Его мозг — услужливый, хитрый, спасительный механизм психики — подсунул ему иллюзию. Картинку спасения. Фильм, в котором скорая успевает вовремя и брат выживает, но правда была другой, правда стояла перед ним в образе Жени, который смотрел на него с больничной койки глазами, полными той самой пустоты, глазами человека, который ушел так далеко, что его уже не догнать. И этот Женя, что лежал сейчас в палате под капельницей, был лишь оболочкой, телом, в котором душа угасла, как перегоревшая лампочка. Сирена скорой, беготня врачей, капельница и швы, «состояние стабилизировано». Все это было декорацией, бутафорией, красивым спектаклем, который разум Алексея поставил, чтобы защитить себя от непереносимой правды. На самом деле Женя умер в той ванне, истекая кровью в теплую воду. Его сердце остановилось, а легкие наполнились не воздухом, а красной жидкостью. И никто, ни брат, ни врачи, ни мать, не смог его вернуть. Все, что происходило потом: скорая, реанимация, палата, — лишь сон, в который Алексей провалился, чтобы не сойти с ума от горя. Он стоял в дверях больничной палаты и смотрел на своего мертвого брата, который лежал на койке и смотрел в стену. Мать плакала у его ног. Шишкин на стене изображал медведей в сосновом лесу. Вселенная равнодушно вращалась дальше. Черная дыра в груди Жени сделала то, для чего была создана — поглотила его целиком, без остатка, а иллюзия спасения была лишь последней вспышкой света перед тем, как тьма сомкнулась навсегда. Алексей закрыл глаза, а потом снова открыл. Ничего не изменилось. Женя смотрел в стену, и во взгляде его не было жизни.