My devil — est mon reflet de la lumière.

Он никогда не показывал мне своего лица. Никогда не смотрел мне в глаза, когда я разговаривал. Он всегда молчал. Глазами, ушами, всем телом, которое кричало: «Я ничего не скажу тебе». Всё то время я думал, что он просто онемел после тех историй о преследованиях или просто не хотел попусту болтать, ведь мой отец никогда не был приятной наружности. Серые, с годами охладевшие глаза, с каждым днем всё более седеющие пряди волос, когда-то каштановых, напоминающих дубовые желуди. Угрюмый нос и подбородок, которые вместе могли напугать самого маленького ребенка, если тот посмотрит на него, а зубы отец не показывал — то ли стыдился, то ли просто не хотел, приговаривая, что его сглазят, стоит ему улыбнуться. От частых в молодости улыбок у него появились морщинки в уголках губ, а примечательные ямочки превратились в «овраги». Так их называла моя младшая сестра, когда смотрела на похудевшую, запавшую кожу. Мама тоже не говорила о муже, даже с нами не разговаривала, когда кто-то из нас начинал расспрашивать о нем. Словно это запретная тема, и на территории дома никто не посмеет открыть рот в сторону мужчины, который скрывался за хлипкими серыми стенами. Стены у нас всегда были тонкими. Каждый крик или отчаянный всхлип сначала слушала Эвелин, а потом и я, когда сестра отказалась жить в комнате и переехала на второй этаж. Я точно знал, что это мама. Те тихие всхлипы, осторожные завывания, будто её никто не услышит, если сильно постараться. Но дом слышит всё, и за каждым поворотом можно увидеть не только убитую горем женщину, но и тайну, о которой тебе не стоило бы никогда знать. Как говорили или шептались горничные: «Меньше знаешь — крепче спишь». А я не мог больше крепко спать. У меня развилась бессонница, и я больше не мог сомкнуть глаз. Разве что горячий рассвет из-за гор показывался за окном. Только он успокаивал и словно прижимал к своей груди, качая, как младенца. Но даже вместе с рассветом мне было неспокойно. Я чувствовал, как за мной кто-то следит, как несколько пар глаз пялятся на меня, пока я ем, гуляю в саду или читаю в библиотеке. Эвелин бы сказала, что это галлюцинации и бред сумасшедшего, но я не сошел с ума. Не так, как мой отец, который никогда не разговаривал с нами и не терпел, когда мы подходили к его комнате. Обычная, ничем не примечательная, но он всегда думал, что мы идём туда, чтобы что-то вынести. В последний раз, когда я был там, отец странно себя вёл, почти не разговаривал и хотел поскорее выдворить меня прочь. Часто оборачивался и смотрел на что-то на стене. Я и не знал, что там хранилось и почему отец каждый раз поворачивается именно в ту сторону. — Отец, ты обещал Эвелин приехать на её конкурс пианистов. Она очень тебя ждёт. Но у отца будто эмоции угасли. Он повернулся ко мне, осмотрел с головы до ног, будто видел впервые, и насупил брови, которые слишком часто сливались с широкими морщинами и превращались в шумное море. Отец долго молчал, словно не мог начать диалог или ответить на пару слов, но уже через минуту сказал поверхностно, без эмоций: — Переживёт. — Не переживёт, отец. Она ребенок, ей всего четырнадцать. Со мной ты можешь так говорить, а с ней — нет. Эвелин так старалась и готовилась, а ты возьмёшь и подведёшь её? — Переживёт. Как заезженная пластинка, ответил он мне. Глаза угасли, тот огонёк в его глазах, что мать показывала нам на фотографиях, истлел и превратился в пепел. Даже его законная жена не могла вернуть тот свет, который она увидела в нём тогда, а мы — тем более. Он не видел нас. Делал вид, что нас нет. Поэтому мне пришлось поехать к Эвелин на конкурс, поддержать её старания и силы. Так получилось, что я был послом отцовской воли. Наследник, будущий хозяин всего капитала, который зарождался с XVII века, и только я мог идеально исполнять ведущую роль отца. Пока сам отец делал вид, что нас нет. — Юнхо! Ты приехал! Глаза-искорки, голубые в ночном небе звёздочки, засверкали ещё ярче, когда сестра увидела меня. Она кинулась мне в объятья, прижалась настолько, насколько сил хватило, а я расплылся в осторожной улыбке. Единственный её маяк в бескрайнем океане, в котором она боится утонуть. — Конечно. Как я мог оставить юную пианистку без поддержки? Эвелин рассмеялась. Звонко, тихо, как колокольчик, который будит по утрам росу и птиц. Её чёрные волосы были заколоты в золотую заколку — материнская реликвия, передававшаяся по женской линии и несшая легенду о женской силе. Я снова улыбнулся Эвелин, аккуратно заправил прядь ей за ухо, потому что всегда любил её и хотел только самого лучшего своей «маленькой девочке». — Покажешь, на что способна? — я проследил за её взглядом, когда она подняла на меня голубые ореолы чистой любви и доверия. Для неё я был ангелом. Защитником, которым она называла меня с детства, когда отец косо на неё смотрел и иногда кряхтел, пугая детское невинное сердце. Сейчас она ничего не знала о нём и не могла узнать, потому что отец почти не появлялся рядом с ней или же пытался избегать. Мать молчала, успокаивала Эвелин и говорила, что настанут лучшие времена и она сможет свидеться с любимым «папой». Но рассвет не озарит небеса и холодные горы. Как и Луна, что рухнула в расщелину вместе со звёздами. — Конечно! Ты во мне сомневаешься? — Эвелин сложила руки в кулачки и упёрла в бока, выпячивая маленькую грудь. Она у неё медленно росла, и даже иногда сестра просила у меня помощи, потому что боялась спросить у мамы. Эвелин была хрупкой и застенчивой девочкой. Всегда пряталась за моей спиной, когда на неё кричали, и в красках описывала ситуации из школы, когда её одноклассники и она сама оказывались вплетены в клубки странностей и скандалов. Скандалы происходили часто. Из-за детей, которые дерутся, из-за учителей, которые вдруг меняют отношение к ученикам и играют в молчанку. Я не понимал их правил и не хотел. Мне важна была Эвелин. Моя младшая сестра, которая должна была вырасти мудрой и доброй. Несмотря на холод отца и страх матери, который только сильнее селился в её маленьком сердечке. Она как птичка. И мне нужно было её защитить. *** Эвелин уснула на моём плече, когда мы ехали обратно. Она долго болтала, улыбалась и активно рассказывала о своих произведениях, которые играла. Я не сильно разбирался в музыке и в том, как она устроена, но ради неё старался выглядеть понимающим и улыбался ей в ответ. Её пальцы танцевали в воздухе, она завороженно рассказывала о каком-то Иоганне Себастьяне Бахе, Вольфганге Амадее Моцарте, которые ей так нравились, и именно их произведения она играла сегодня на конкурсе. Когда её маленький внутренний моторчик начал замедляться, а через минуту она наклонила голову мне на плечо, я осторожно приложил ладонь к её виску, чтобы она оперлась на меня. Так мы ехали полчаса или сорок минут, считая всё вместе с некоторыми пробками. Её чёрные волосы рассыпались по моему левому плечу, напоминая ночное небо с россыпью маленьких звёзд, что прятались в скоплении тьмы. В груди сжалось. Отец никогда не интересовался её достижениями и редко общался, и я не мог стать тем, кто бы их свёл. Я хотел, чтобы Эвелин почувствовала себя спокойно рядом с отцом, улыбнулась ему, как всегда это делала, и просто взяла его за руку, как все обычные дети, которые получают тепло и свет отцовской любви. Да видит Бог и все его помощники, моя сестра старалась изо всех сил, пока туман в серых, постепенно умирающих глазах отца не видел ничего. Младшую сестру я нёс уже на руках, когда мы добрались до дома. Чтобы не будить её, я осторожно обхватил её под коленками и прижал к груди, снова став её спасательным кругом, который не даст ей утонуть. Эвелин прижалась крепче, осторожно подняла маленькую ладошку к плечу и постаралась спрятать лицо у меня на груди. Маленькая пташка, что очень хотела тепла, и я ей это давал. Как старший брат, как человек, который любит её, и как семья, которая никогда её не предаст. Я медленно двигался по коридорам, поднялся на второй этаж, где несколько стен разделяло наши комнаты, и толкнул её дверцу. Белое дерево и петли скрипнули при открытии, и я вошёл в залитую тьмой комнату. Эвелин поёжилась, но не отпустила меня. Она до сих пор держалась, словно боялась упасть или просто выглянуть из-за плеча. Искала тепло в одном человеке. В человеке, которого считала ангелом и защитником её птичьего сердца. Я отступил от её постели, когда смог уложить и накрыть одеялом. Сестрёнка ещё побурчала сквозь сон что-то невнятное, а потом уткнулась лицом в подушку, прячась под одеяло, пытаясь найти тепло и наконец отдаться сну. Я улыбнулся, сложил руки на животе, секунду посмотрел на Эвелин и двинулся прочь. Мои обязанности закончились, когда я вошёл в её комнату, и теперь мне нужно было возвращаться к себе. В свои владения. В груди снова сжалось. Не от волнения или переживаний, а от странного ощущения. Я закрыл дверь сестры, повернулся к коридору и поджал губы. Перед глазами поплыло, как в медленном танце, похожем на вальс, и я облокотился о ближайшую стену, стараясь дышать. Я не был больным и никогда не имел никаких хронических заболеваний, а врачи всегда говорили, что я проживу дольше, чем кто-либо ещё из нашей семьи, и называли «Красавцем жизни». Была ли это правда — про историю жизни и про красоту, — я не вслушивался. Просто знал, что буду жить долго и, возможно, счастливо — без взглядов отца и его недовольных слов, когда я пытался с ним поговорить. Но коридор передо мной расплывался. Голова начинала раскалываться, а по вискам били, как отбойными молотками. Я тяжело выдохнул, постарался успокоить неожиданно подпрыгивающее сердце в груди и двинулся к себе. Или может, даже не к себе, когда понял, что спускаюсь по лестнице и ноги несут меня гораздо ниже, чем моя комната. К отцу. В его скромную и мрачную обитель, в которой он скрывал не только свой старый вид, но и редкие диковинные вещицы, которые, по его мнению, могли стоить нескольких человеческих жизней. Я не был с ним согласен. Жизнь не стоит денег, и никогда её нельзя было выкупить за монеты или бумажные выписки. Потому что жизнь — это хрупкая вещь, и одно действие ножниц судьбы — и тонкая серебряная струна лопнет от давления, оборвав человеческую жизнь. А сейчас я шёл к тому, кто никогда не видел никого, кроме меня, и мысли о том, что я его наследник и собственник целого наследства. Ни сын, Ни первый любимый ребёнок. Наследник. Собственник. Словно это был долг и больше ничего. Ничего такого, и для любви здесь не было места. Я, кажется, задыхался от боли, когда подобрался к двери отца и постучал. Ноги тряслись, а на шее словно скрутилась петля, которая невидимой нитью тащилась за мной. Отец не открыл мне сразу. Только на третий стук, когда я сжал руку в кулак и ударил по дереву что есть мочи. Он дёрнул ручку, выглянул сначала одним серым пустым глазом, а потом и вторым, когда моргнул, оглядел меня, ещё раз моргнул и полностью распахнул дверь. — Ты. — Я. — мне не хватило сил сказать ему что-то ещё. Я уже вполз в его комнату, не оборачиваясь, и свалился на диван, тяжело дыша. Голова по-прежнему кружилась, но звон в ушах и раздвоение стен или коридора прекратились. Я медленно приоткрыл карие глаза, глядя на него, пока он двигался медленно, в силу своего возраста. Теперь я заметил трость, которой до этого ни разу у него не видел. Чёрное дерево, кажется очень дорогое, и на вершине вырезана голова тигра или льва... Красные глаза-рубины смотрели на меня, словно разглядывали и пытались уличить в какой-то лжи. — Что это... У тебя?.. — Трость. Не видно? — Её видно, но я не помню, чтобы она была у тебя. — Это подарок. Подарок от «него». От «него». Отец часто имел сумасшедшие замашки о сверхъестественном и часто говорил, что общался с кем-то, кто и заставил его спрятать все картины, реликвии и обернуть их в полотна, чтобы никто не увидел. Но сейчас... Я не узнавал его. Он смотрел на меня дольше обычного, указывал на трость и иногда покачивался рядом с ней, почти не моргая. Я постарался заговорить, но отец почти сразу меня перебил. — Нет, ты не понял. — его голос стал чуть хриплее, и он закашлялся, прежде чем продолжить шёпотом. Чётко и внимательно, будто это стоило ему жизни. И, возможно, стоило в тот вечер. — Это подарок от «него». От существа, которое я слышу в своей голове. — Тебе просто плохо. Ты часто так говоришь. Ты принимал лекарства? — я пытался образумить его и успокоить, потому что знал, что за этим может последовать и как отец мог себя повести. Стены до сих пор были проводниками историй и легенд, поэтому всё, что могло громогласно выйти из отца, могло разнестись по дому, как волна. А там мама... Эвелин... — Они мне не помогают. Они только заставляют меня мучиться. Он отмахнулся. Словно ребёнок от конфеты или как лисица от огня, чтобы защитить свой нос. Отец снова прокашлялся, кивнул мне и одним только взглядом сказал идти за ним. Я пошёл. Не хотел только сильнее разрушать его здоровье и дворец из существа, которое дарило ему подарки. Отец придвинулся к стене. Он кивнул мне снова, потом на картину, пока ждал. Я молчал, наблюдал за его движениями и прерывистым дыханием, будто он волновался. Впервые в жизни показывал свои эмоции, которые всё время держал на замке и под запретом здесь. — Подожди меня здесь, но только ничего не трогай. Без моего позволения не смей. Я не стал протестовать и язвить. Отец и так был плох здоровьем и постепенно угасал. Особенно сегодня, когда он упирался на трость, которой никогда в его жизни не было, и мог передвигаться сам. Но что-то внутри выло, говорило поддаться чувству любопытства, которое досталось мне от матери, и я поднял голову к скрытой картине. Белая ткань, местами потёртая от пыли и грязи в уголках, скрывала полотно — что-то такое, что я не мог увидеть и что отец прятал от чужих глаз. Сердце пропустило удар, когда я оглянулся, заметил свечи, которые стали меньше из-за частого использования. Красный воск поплыл, блюдце, что когда-то было белым, стало подобно красному мареву, расплывшемуся по небу. Мои глаза снова вернулись к спрятанной картине. Сердце пропустило новый удар, когда я не мог терпеть это давление, что скручивалось во мне, как пружина, и я невольно ступил вперёд, к стене, поднимая руку к белой ткани. Отец продолжал что-то искать, смотреть, копаться в ящиках комода, который порос многолетней пылью. Он уборкой почти никогда не занимался и не давал матери убрать его комнату. А я замер, сжал вскинутую руку в кулак и дёрнул ткань на себя, уже не жалея о том, что сделал секундами ранее. Глаза ошарили подрамник картины, потом первые мазки снизу и незамысловатую роспись, которая красовалась золотыми буквами «Lui». Рука слегка дрогнула, когда мои глаза поднялись выше. К лицу, к портрету, который отец так отчаянно пытался скрыть. И... И на нём не было его лица. Идеальные тёмные волосы, цвета ночной звезды, идеальный праздничный костюм с белоснежной рубашкой и чёрным пиджаком, а посередине — однотонный галстук, подчёркивающий властность. Человек на картине не улыбался, просто смотрел словно в пустоту, и эти безжизненные карие глаза... Они пугали своей пустотой, напоминая бездну потери и безысходности. — Что ты натворил. Я дёрнулся плечами, когда услышал низкий, недовольный голос отца. Он стоял позади меня, чуть ниже ростом, но спиной и всем своим нутром я чувствовал, как он смотрит на меня и готов стукнуть чёрной тростью по полу. Я сглотнул. Ком застрял в горле, не давая возможности ответить, а глаза так и глядели на картину, не веря самим себе. На ней был не отец. На ней был я. Серьёзный, молчаливый, без ярких черт, которые заставляли девушек моего возраста влюбляться или чувствовать симпатию к моей внешности. Но здесь. Здесь было молчание. Грусть и отчуждение, которые я никогда в себе не видел и не хотел видеть. Мои карие глаза охладели, потеряли тот огонь, который годами зарождался маленьким огоньком, а теперь... Пустота. Как отцовский истлевший костёр серых глаз, который не надеялся на второй шанс на жизнь. Слегка дрожащая рука отца коснулась моего плеча, когда он наконец вышел из-за моей спины и встал рядом. Эта картина была написана не в честь моего отца. А в честь меня. Человека, первенца, которого отец держал на руках двадцать пять лет назад. Малыш в белоснежном одеяле, который не плакал, а глядел на мужчину, вглядывавшегося в детские черты. И он тогда надеялся, что я буду его единственным сыном. Что Эвелин не родится. И под предлогом того, что он хочет написать свой портрет, написал меня. И ничего не сказал мне. Потому что я никогда никому не позировал. Не позволял без моего разрешения себя рисовать. Но теперь я вижу это. И мои ноги готовы подкоситься от страха того, что отец всю жизнь видел меня таким и хотел, чтобы я был таким же, как он. — Зачем?.. Зачем ты это сделал? — голос дрогнул, и даже сейчас мне не было дела до того, что отец мог нахмуриться от моего внутреннего страха. Отец лишь повернул ко мне голову, не ответил сразу. Его серые глаза поднялись к картине. — Ребёнок, порождённый адовыми страданиями. Я потерял дар речи. Ребёнок? Страдания? Ад? О чём он так беспечно говорил? Я поднял голову вслед за отцом, вглядываясь в свои незнакомые черты и не веря, что это я. Что это лицо видел мой отец все эти двадцать пять лет. — О чём ты говоришь?.. Но он снова молчал. Он сжал в руках трость, глаза-рубины сверкнули от случайно забежавшего лунного света и почти направились сиянием в мои глаза, словно указывали. Указывали на жертву. — Ты — ребёнок, порождённый болью и ненавистью. Первенец тьмы ыной, которая заберёт чёрствое сердце и воссоздаст твоё настоящее лицо. — Это не я. Ты не можешь говорить обо мне так. Ты не в себе, отец. — Я в себе, сын мой. Только теперь ты — потерянный, что будет восполнять мой долг. Долг? О каком долге он говорил и почему пытался объясняться загадками? — Я... Не понимаю. Ты... Кто сделал это и почему на картине я?.. Ком образовался в горле. Противный, колючий, вяжущий во рту, не позволяя сделать ещё глоток свежего воздуха. Я растерялся спустя много лет общения с отцом. У меня не было ни мыслей, ни слов, чтобы ответить ему или продолжить говорить. Сердце словно ударили ножом оттуда, откуда я никогда не думал получить удар. — Это ты. Ты — мой долг, который я должен отдать «ему». — Ему... Кому ему?.. Прекрати говорить загадками. Нервы медленно начали закипать, и я впервые почувствовал, как меня кинуло в жар от страха и нервоза. Я никогда не взрывался на пустом месте, всегда искал виноватых и невиновных, но сегодня судьёй и палачом был один и тот же человек, что всю жизнь для меня был опорой и в глаза мне говорил, что никогда не предаст меня. Мой отец. Тот, кому я верил. — Я твой сын, а не долг. Как ты можешь так говорить?.. Отец повернул ко мне голову. Его серые, теперь мёртвые глаза смотрели на меня. В них не было больше жизни. Не было того угасающего огонька, который каждый день внушал мне надежду, что это всего лишь сон и отец очнётся. Но теперь в них не было ничего. Только темнота, которая сопровождалась одной фразой. Это всё «он». И мне не составило труда наконец догадаться, кто это был. Я отступил на шаг. Я не узнавал своего отца. Потому что это был не он. Больше не тот мужчина, который в первые годы моей жизни, по рассказам матери, держал меня за руку, усаживал на колени перед другими сотрудниками своей компании и целовал перед сном, когда мама не могла этого сделать. Сейчас передо мной стоял незнакомец. Мужчина пожилого возраста, которого я больше не знал и никогда не узнаю. Он посмотрел на меня ещё раз. Так, как будто пытался заглянуть в самое сердце и душу. Вырвать моё бешено колотящееся сердце, которое металось о грудную клетку. Его голос стал ниже. Он сжал челюсти, отчего по скулам и щекам запрыгали желваки, похожие на вулканические всплески ярости. — До этого не было рая, до этого не было ада. Был только я и ты. Tu es moi. On est un. Я отступил ещё на шаг. Подальше отсюда. Подальше от существа, которое завладело моим отцом и хотело поглотить и мою душу тоже. Я запнулся о ножку дивана, шатнулся в сторону, но за каждой моей дрожью наблюдал «он». Существо, которое облеклось в кожу и кости и которое подписало себя на моей картине как «Lui». — Это «он», да? Тот, кто дарил тебе подарки, тот, кто говорил тебе не подпускать к тебе Эвелин. «Он»... Существо не ответило. Серые глаза полностью потемнели, став чёрными, наполненными пустотой глазами. Я сжал руки в кулаки, спиной отступая к двери. Мне надо было выбраться отсюда, убежать и защитить Эвелин и мать. Все эти годы мы жили не с человеком. А с монстром, который питался энергией моего отца. — Я и есть «Он». Посланник тьмы удушающей и тайн сокровенных, о которых никто не узнает, пока я не скажу. И ты... Мой сын. Мой наследник и ребёнок, что понесёт ложь и страдания в своих ладонях. — Ни за что. Я никто тебе. Я не твой сын. Я сын Чон Ухёка, который любил меня. Существо в человеческом теле наклонило голову вбок. Как будто обиделось и не ожидало услышать это от своего любимого ребёнка. Отец, или, иначе говоря, «Он», нахмурил брови, сжал в руке трость и шагнул в мою сторону. Я снова отступил. Не отводя взгляда от «него» и пытаясь подобраться к двери комнаты. — Ты был рождён из материнских рук и тихой тьмы, что легла в твоё сердце. Твоя мать... Тихое создание и никогда не говорила что-то против, пока это не касалось тебя. Я... Я твой отец. Тьма и то, что ты называл «папой». Но у меня есть имя. — Не смей. Я не хочу слышать эту ложь. Уши сдавило от белого шума в голове. Я закрыл глаза, сжал их, пытаясь слиться с комнатой, стать невидимым коконом и больше не появляться здесь. Перед «его» глазами. — Это правда, сын мой. Ты — мой маленький мальчик, которого я растил и который до сих пор любит меня. А теперь пора платить по долгам. — Нет. Но существо уже не слушало меня. Оно ступило вперёд, указало на картину головой, на золотые буквы подписи автора, и снова на меня. Меня не осенило блестящее осознание, но душа уже кричала о неизбежном и о связи, которая оттолкнёт меня от семьи. От моей птички... — Только Эвелин и маму не трогай. Они тут ни при чём. Существо усмехнулось. Первый за всю жизнь глубокий смех, пропитанный горечью и лишённый сострадания. Пусть это уже и не был мой родной отец и его душа прогнила изнутри из-за «него», я обещал защитить мою младшую сестрёнку и быть её защитником. — Пришло время платить за долги. — Tu es le reflet de moi. Je suis toi, et tu es moi.