Всегда и навечно

— Ты заколол Ребекку кинжалом? — голос Селены прозвучал резче, чем она хотела, но она даже не пыталась смягчить его. Она стояла в кабинете Элайджи, скрестив руки на груди, и сверлила деверя взглядом, который мог бы испепелить менее стойкого мужчину. — Почему, ради всего святого, мы с Фрейей узнаём об этом последними? Мы имели право знать, что Ребекка лежит где-то с кинжалом в сердце, пока мы тут разбираемся с Авророй и пророчеством и бог знает чем ещё! Фрейя нервно расхаживала взад-вперёд по кабинету — от книжных полок к столу и обратно, — и её шаги были быстрыми, резкими, полными той самой тревоги, которую она не могла скрыть. Она то и дело запускала пальцы в волосы, сжимала и разжимала кулаки. — Она пожертвовала собой, чтобы защитить нас, — со вздохом объяснил Элайджа, и его голос был полон той самой усталой покорности судьбе, которая была его вечным спутником. — Ты знаешь Ребекку — она никогда не стала бы сидеть сложа руки, пока нашей семье угрожает опасность. А проклятие Айи делало её непредсказуемой. Опасной для самой себя. И чтобы защитить её — чтобы защитить всех нас, — я сделал то, что должен был. Я рассказал Никлаусу, а теперь рассказываю и тебе. Никто не узнал бы о местонахождении Ребекки, если бы Аврора забрала мою жизнь. Это был единственный способ сохранить её в безопасности. — Пророчество гласит, что вы трое падёте от друга, врага и семьи, — напомнила ему Фрейя, останавливаясь и поворачиваясь к брату. Её голос был напряжённым, а глаза — те самые, древние, ведьмовские, — были полны тревоги. Селена закрыла глаза и глубоко вздохнула, пытаясь собрать разрозненные фрагменты этой мрачной головоломки. — Значит, Ребекка была сражена семьёй, — заключила она, открывая глаза и глядя на Элайджу. Тот согласно кивнул, и в этом кивке было столько боли, что Селена на мгновение смягчилась. — Ты сделал это, чтобы спасти её. Я понимаю. Но, Элайджа, в следующий раз — если будет следующий раз — просто скажи нам. Мы — семья. Мы справляемся с такими вещами вместе. Мы не должны оставлять друг друга в неведении. — Остаются друг и враг, — продолжила Фрейя, возвращаясь к пророчеству. — А у вас с Клаусом много врагов. Даже не буду пытаться пересчитать. — Всего один или два, — саркастически произнёс Элайджа, и его губы дрогнули в той самой редкой, ироничной усмешке, которая появлялась у него только в moments крайнего цинизма. Селена недоверчиво на него посмотрела. — Один или два? Ты серьёзно? У вас с Клаусом столько врагов, что я даже не могу всех запомнить по именам. И половина из них хочет не просто убить вас, а сделать это максимально мучительно и желательно с предварительным театральным монологом. — К счастью, друзей не так много, — раздался голос Клауса от двери. Он вошёл в кабинет с той самой небрежной грацией, которая была его визитной карточкой, и за ним следовал... Стефан Сальваторе. Стефан. Собственной персоной. В Новом Орлеане. В их особняке. — Фрейя, это Стефан Сальваторе. Старый друг.— представил его Клаус старшей сестре, и в его голосе была та самая светская интонация, которую он использовал на приёмах. Элайджа театрально закатил глаза — он явно был в курсе этого визита и не разделял энтузиазма брата. — Стефан, это Фрейя — моя новоприобретённая старшая сестра. Тоже долгая история. Очень долгая. Расскажу как-нибудь за бокалом виски. Или за тремя. — Стеф! — с недоверием воскликнула Селена, и её лицо — которое только что было напряжённым и серьёзным — озарилось той самой счастливой, искренней улыбкой, которая появлялась у неё только при виде старых друзей. Она вскочила с дивана и бросилась к нему, заключая в крепкие, почти удушающие объятия. — Лини! — со счастливой улыбкой поприветствовал он её, обнимая в ответ. Они стояли так несколько долгих секунд — двое старых друзей, которые не виделись слишком долго, — и Фрейя в замешательстве нахмурилась, переводя взгляд с этой сцены на Элайджу. Тот лишь вздохнул и покачал головой, как бы говоря: «Не спрашивай. Это долгая история. Как и всё в этой семье». — Я скучал по тебе, — сказал Стефан, когда они наконец отстранились. Селена всё ещё улыбалась, не веря, что он действительно здесь, в её доме, в Новом Орлеане. Она ужасно скучала по нему и по своим друзьям в Мистик Фоллс — по Кэролайн, по Елене, по Бонни, даже по Деймону, хоть она ни за что не призналась бы в этом вслух. — Я тоже по тебе скучала, — ответила она, и её голос был полон искренней радости. — Не могу поверить, что ты на самом деле здесь. В Новом Орлеане. Ты мог бы позвонить, между прочим! Предупредить, что приезжаешь! Я бы приготовила ужин. Или, по крайней мере, убралась бы в гостевой комнате. — Я звонил, — произнёс Стефан, и в его голосе была лёгкая усмешка. — Попадал прямо на голосовую почту. Твой автоответчик, кажется, живёт своей жизнью. Я рад, что смог тебя увидеть. Ты выглядишь... счастливой. По-настоящему счастливой. Несмотря ни на что. — Стефану нужна небольшая услуга, — произнёс Клаус, возвращая разговор к делу. Фрейя не сводила со Стефана внимательного, настороженного взгляда. Её глаза слегка сузились — ведьма явно пыталась понять, можно ли ему доверять. Старая привычка, выработанная за долгие столетия борьбы за выживание. — Значит, ты тот самый «старый друг»? — спросила Фрейя, и в её голосе прозвучал привычный для Майклсонов скепсис, которым она встречала каждого незнакомца. Стефан неловко кивнул, заметно ощущая себя не в своей тарелке под её пристальным взглядом. — Ну... смотря что вкладывать в эти слова, — ответил он с нервной улыбкой. — В Мистик Фоллс мы с Селеной через многое прошли вместе. И далеко не всё из этого было... кхм... по нашей воле. Но, несмотря ни на что, я считаю её своим другом. Очень близким другом. Селена бросила на Фрейю красноречивый взгляд — тот самый, который означал «я сейчас всё объясню, просто дайте мне врямя», — и встала рядом со Стефаном, положив руку ему на плечо. — Он мой лучший друг, — сказала она, глядя прямо на Фрейю. Её голос был твёрдым, но в нём была та самая теплота, которую она приберегала для тех, кого действительно любила. — Мы прошли через ад вместе — в буквальном смысле. Он рисковал жизнью ради меня больше раз, чем я могу сосчитать. И я доверяю ему, как доверяю вам. Так что, пожалуйста, не смотри на него так, будто он сейчас вытащит кол из белого дуба и нападёт на нас. Он на нашей стороне. Фрейя перевела взгляд со Стефана на Селену, затем на Клауса, который утвердительно кивнул, и наконец на Элайджу, который лишь пожал плечами с тем самым выражением «я уже устал спорить». Она вздохнула и кивнула — медленно, неохотно, но всё же. — Хорошо, — сказала она. — Если Селена ему доверяет, я тоже буду. Но если он попытается... — Не попытается, — перебила её Селена с мягкой улыбкой. — Обещаю. А теперь, может быть, кто-нибудь расскажет мне, зачем Стефан здесь? Потому что, зная нашу семью, это не просто светский визит.

***

Селена и Стефан провели пару часов, навёрстывая упущенное в жизни друг друга. Они сидели в гостиной особняка — той самой, с высокими потолками, камином и старинной мебелью, которая видела больше драм, чем любой театр в городе, — и говорили, говорили, говорили. О Мистик Фоллс. О Кэролайн и Елене. О Деймоне, который, по словам Стефана, «всё ещё тот же невыносимый засранец, но теперь с чувством ответственности». О том, как изменился их город после того, как Селена уехала. О детях — Стефан не мог поверить, что у неё теперь их трое. О жизни, которая продолжалась, несмотря на все потери и битвы. Это был один из тех редких, драгоценных разговоров, которые напоминали ей, что за пределами бесконечной войны Майклсонов существует другой мир — мир, где она когда-то была просто Селеной, а не женой самого опасного гибрида в истории. Сейчас они переместились в другую часть гостиной, где Фрейя, вооружившись своими ведьмовскими инструментами, расстёгивала рубашку Стефана, чтобы осмотреть его рану. Х-образный шрам на его груди был глубоким, воспалённым, с тёмными, почти чёрными краями — магия Рейны Круз, легендарной охотницы на вампиров, оставила свой след, и этот след отказывался заживать. — Итак... просто чтобы между нами не осталось недомолвок, — неловко начал Стефан, пока Фрейя внимательно осматривала его рану с тем самым спокойным, сосредоточенным выражением лица, которое всегда появлялось у неё, когда она занималась лечением. — Когда-то у меня были отношения с твоей сестрой. С Ребеккой. Очень давно. Ещё в двадцатых годах прошлого века, в Чикаго. Это была... довольно запутанная история. Селена тихо усмехнулась, и в её глазах заплясали озорные искорки. Фрейя на мгновение замерла, её руки зависли над раной, и она изобразила фальшивую улыбку — ту самую, которая означала «я вежливо заинтересована, но на самом деле мне всё равно». — О, это, похоже, очень увлекательная история, — с нескрываемым сарказмом заметила Фрейя. — Но, пожалуй, сначала займёмся твоей раной. Которая, к слову, выглядит так, словно ты решил познакомиться с мечом поближе. Причём не один раз. Селена закатила глаза, но не смогла сдержать улыбку. — Итак, поправь меня, если я ошибаюсь, Стеф. Какая-то мистическая охотница на вампиров — Рейна, кажется, — пронзила тебя своим зачарованным мечом, потому что объявила вендетту всему вашему виду. Потом Ник её убил, потому что, знаешь ли, терпеть не может, когда кто-то угрожает его... друзьям? знакомым? людям, которых он великодушно соглашается не убивать? Но, как это обычно бывает... — Она воскресла, — закончил за неё Стефан с тяжёлым вздохом. Пока он говорил, Селена осторожно промакивала его рану небольшим полотенцем, смоченным в тёплом травяном отваре. Её движения были такими бережными и спокойными, что в них чувствовалась почти материнская забота. — И не остановится, пока не убьёт тебя, — без тени сочувствия закончила Фрейя. Селена обеспокоенно посмотрела на Стефана. Он лишь молча кивнул. — Да. Именно так, — с усталой усмешкой ответил Стефан. — Неважно, как далеко я убегу. А поверьте, я пытался. Эта рана служит для неё маяком. Она всегда знает, где меня искать. Я был в Тибете. В Патагонии. В Сибири. И каждый раз она меня находила. Так что, думаю, можно сказать, что последние дни выдались... не самыми приятными. Селена сочувственно улыбнулась и мягко сжала его руку, почувствовав, как едва заметно дрожат его пальцы. — Поверь, я понимаю, что ты чувствуешь, — тихо сказала она. В её голосе звучала искренняя, выстраданная эмпатия, которая появлялась лишь тогда, когда она говорила с людьми, тоже пережившими настоящий кошмар. — У меня тоже есть своя безумная охотница, мечтающая меня убить. Правда, она, к счастью, не умеет регенерировать... пока. Зато с лихвой компенсирует это совершенно нездоровой одержимостью и чистой, ничем не прикрытой психопатией. Фрейя приблизилась к ним, держа в руках чашу с какой-то тёмной, пастообразной смесью, пахнущей шалфеем, лавандой и чем-то ещё, что Селена не могла определить. Она снова открыла рану — аккуратно, но без лишних церемоний, — и Стефан поморщился. — Что ж, ни я, ни Селена не можем исцелить эту рану, — спокойно произнесла Фрейя, аккуратно нанося густую травяную пасту на Х-образный шрам. Её движения были уверенными и точными — привычными для ведьмы, которая столетиями занималась исцелением. — Магия Рейны слишком сильна. Она древняя. Тёмная. Но эта смесь сможет скрыть след, который оставила рана. Не навсегда — тебе придётся наносить её заново каждые несколько дней. Зато этого должно хватить, чтобы сбить Рейну со следа. Хотя бы на какое-то время. Дай пасте высохнуть — и можешь спокойно продолжить свой путь. Стефан нахмурился и растерянно перевёл взгляд с Фрейи на Селену. — Знаете, я, конечно, не рассчитывал на торжественный приём, — сказал он с кривой улыбкой, в которой сквозила лёгкая обида, — но почему у меня такое чувство, что все здесь мечтают поскорее от меня избавиться? Кроме Лини, разумеется. Она хотя бы обработала мне рану и предложила выпить. А рядом с вами двумя я чувствую себя незваным гостем, который задержался на вечеринке дольше, чем следовало. Селена вздохнула, взяла со стола стакан бурбона и протянула ему. — Даже не знаю, с чего начать, — протянула Селена с той самой смесью усталости и сарказма, которая неизменно появлялась, когда ей приходилось пересказывать очередную катастрофу. — В общем, существует древнее вампирское общество под названием Стриксы — элитный клуб высокомерных снобов, который когда-то основал мой деверь. Теперь они хотят разорвать свою связь с Первородными, чтобы наконец-то их убить. Для этого им нужно сердце вампира, не связанного со своим создателем, и почему-то они решили, что моё подходит идеально. Она тяжело вздохнула и продолжила, загибая пальцы. — Дальше. Бывшая Ника — Аврора. Совершенно безумная. И это, поверь, очень высокая планка даже по нашим меркам. Сейчас она где-то разгуливает с последним оружием из белого дуба, способным убить Первородного. Она уже пыталась убить Элайджу. Похоронила Фрейю заживо. Постоянно угрожает жизни моего мужа, моей семьи и, скорее всего, любого человека, который мне дорог. Селена на мгновение замолчала, а затем на её губах появилась самодовольная улыбка. — Ах да... И я совершенно уверена, что она придёт за мной. Видишь ли... однажды я пытала Аврору. Долго. И, признаться, с большим удовольствием. Что-то подсказывает мне, она до сих пор держит на меня обиду. Стефан моргнул. Затем ещё раз. Затем медленно поднёс стакан бурбона к губам и сделал большой глоток. — Ничего себе... — ошеломлённо выдохнул Стефан. — А я ещё считал, что это у меня серьёзные проблемы. Одержимая охотница, зачарованный меч, бесконечные побеги... Но по сравнению с тем, что творится у вас, моя жизнь кажется почти спокойной. У вас тут, похоже, сразу несколько апокалипсисов разворачиваются одновременно. Они что, решили объединить усилия? — О, ты ещё и половины не знаешь, — устало усмехнулась Селена, откидываясь на спинку дивана. — И, если честно, я очень надеюсь, что так и останется. Потому что это будет означать, что ты успеешь уехать отсюда до того, как всё окончательно полетит к чертям. Она обречённо вздохнула и пожала плечами. — А оно обязательно полетит. Это уже практически семейная традиция Майклсонов. Где-то между рождественскими ужинами, семейными драмами и периодическими воскрешениями.

***

Проверив детей, Селена спускалась во внутренний двор, и каждый её шаг по выщербленным каменным ступеням отдавался в тишине старого особняка глухим, тяжёлым эхом — так стучит сердце человека, который ещё не знает беды, но уже чувствует её приближение. Она машинально провела ладонью по перилам, и холодный, шершавый камень под пальцами на секунду вернул её в реальность — в ту реальность, где Клаус и Элайджа уехали несколько часов назад, где Фрейя всё ещё возилась с заклинаниями наверху, а где-то в детской мирно сопели её дети, не подозревая, что мир вокруг них вот-вот треснет по швам. Пламя свечей в настенных канделябрах дрогнуло, когда она прошла мимо, и тени заплясали на стенах, словно предупреждая о чём-то. Гул голосов она услышала ещё на лестнице — резкий, напряжённый, с теми рваными, истеричными интонациями, какие обычно предвещают беду за сотню шагов. Говорили на повышенных тонах, перебивая друг друга, и каждый звук был пропитан страхом и обвинениями. Она замерла на последней ступеньке, прислушиваясь, и её ноздри едва заметно дрогнули — обострённое чутьё трибрида уже улавливало в воздухе не просто тревогу, а самую настоящую панику. Ту самую, какая бывает только тогда, когда случилось непоправимое. Она вышла из-под арки и увидела их: Хейли, Тео и Марселя, стоящих тесным, напряжённым треугольником у старого, заросшего плющом фонтана. Каменная чаша фонтана давно пересохла, и теперь в ней лежали только палые листья и вековая пыль — идеальный образ того, во что превратилась их жизнь за последние сутки. Поза Хейли была наступательной, почти боевой — корпус подан вперёд, руки сжаты в кулаки, на скулах ходят желваки. Марсель жестикулировал резко, размашисто, словно пытался рассечь воздух перед собой на куски, и его голос то срывался на крик, то падал до шипения. А Тео стоял чуть поодаль, но весь был натянут как струна, и даже в его молчании чувствовалась та особая, взрывоопасная угроза, какая бывает у человека, готового сорваться в любую секунду. Селена огляделась по сторонам. Быстро, цепко, профессионально — её взгляд обшарил каждый угол, каждую тень, каждую колоннаду. Она искала две фигуры, которых здесь отчаянно не хватало. Две фигуры, без которых эта картина выглядела не просто неполной, а искажённой, сломанной, неправильной. Ни Клауса. Ни Элайджи. Её сердце пропустило удар, а затем забилось с удвоенной силой, посылая по венам ледяную волну тревоги. Она медленно, почти демонстративно скрестила руки на груди. Это не был жест угрозы — скорее, жест самозащиты, попытка удержать внутри то, что уже начинало закипать. — Что происходит? — её голос разрезал общий шум той холодной, требующей немедленного ответа сталью, которая заставила всех троих замереть на полуслове. Тишина, наступившая после её вопроса, была абсолютной, неестественной — такой, какая бывает за секунду до взрыва. — И где Ник с Элайджей? Вампир и гибриды переглянулись. Это был тот самый обмен взглядами, который говорит больше любых слов — быстрый, почти неуловимый, но наполненный таким количеством вины, досады, страха и отчаянного нежелания быть тем, кто скажет правду, что желудок Селены сжался в тугой, болезненный узел ещё до того, как прозвучал ответ. Она перевела взгляд с Тео на Хейли, потом на Марселя, и её зрачки сузились до размеров булавочной головки. Внутри неё что-то щёлкнуло — тот самый первобытный, животный инстинкт, который просыпается только тогда, когда опасность грозит самым близким. Тишина затянулась ровно настолько, чтобы стать невыносимой. — Эм... алло? — она щёлкнула пальцами, и звук вышел резким, как удар хлыста по голой коже. — Я задала вопрос, разве нет? Или мне нужно повторить его по слогам, чтобы до вас наконец дошло? Голос её сочился сарказмом. Это была та особая, ядовитая форма язвительности, за которой Селена всегда прятала свой страх — страх, который сейчас разгорался внутри неё пожаром. Она смотрела на них и не могла поверить, что эти трое — её брат, её кузина и человек, которого она знала достаточно хорошо, — стоят перед ней и не могут выдавить из себя ни слова. В другое время, при других обстоятельствах, она, возможно, сдержалась бы. Дала бы им шанс собраться с мыслями. Но не сейчас. Не тогда, когда где-то там, за стенами этого особняка, её муж и его брат могли истекать кровью. Или, хуже того, лежать с колом в сердце. — Айя, — выдохнула наконец Хейли, и это имя сорвалось с её губ не как объяснение, а как проклятие — тяжёлое, удушливое, полное такой ненависти, что, казалось, сам воздух вокруг неё потемнел. Лицо Селены исказилось мгновенно. Это не было постепенным изменением — это была вспышка, моментальная трансформация, как будто кто-то щёлкнул выключателем и стёр с её лица все человеческие черты, оставив только хищный оскал. Мышцы напряглись, черты заострились, глаза — ещё секунду назад просто холодные — теперь полыхнули такой яростью, что Марсель невольно сделал шаг назад. — Стриксы схватили их, — добавила Хейли, и голос её дрогнул на последнем слове. — Что?! Как?! — слова вырвались из груди Селены даже не криком — рёвом, пропитанным таким гневом и неверием, что птицы, сидевшие на заросшем плющом фонтане, сорвались с места и чёрной тучей взмыли в небо. Она перестала скрещивать руки — они упали вдоль тела, а пальцы сами собой сжались в кулаки с такой силой, что ногти впились в ладони, оставляя кровавые полумесяцы. В её голове уже вспыхивали образы, один страшнее другого, и она не могла — не хотела — их останавливать: Клаус в вампирских путах, Элайджа с колом в сердце, их лица — искажённые болью, их голоса — зовущие её по имени. Беспокойство за семью поднималось откуда-то из глубины живота, горячее и неконтролируемое, как лава, пробивающая земную кору. — Я понятия не имел, что Айя собирается вырубить Клауса и Элайджу! — Марсель почти выкрикнул это, защищаясь, выставляя перед собой ладони, словно пытаясь остановить невидимый удар. Его голос звучал искренне, в этом не было сомнений, но в нём была и та особенная нота человека, который знает, что его всё равно сочтут виноватым — и уже готовится к расплате. — Я был там, но я не... Он осёкся, перевёл дыхание, а затем его рука взлетела вверх, и палец обвиняюще указал в сторону колоннады. Селена проследила за его жестом — и только сейчас заметила фигуру, стоявшую в тени. Люсьен. Она не видела его раньше, потому что он практически сливался с камнем — стоял, прислонившись плечом к колонне, со скрещенными на груди руками и выражением лица одновременно скорбным и виноватым, какое бывает у человека, который уже пережил собственную трагедию и теперь смотрит, как чужая разворачивается перед ним. — И вообще, с какой стати мы вдруг доверяем этому типу, а?! — Марсель почти прорычал, и в его голосе было столько яда, что им можно было травить колодцы. — Это же он сбежал с Авророй при первой же возможности! Он был с ней заодно, он знал, что она планирует, и ничего не сделал! Просто стоял и смотрел, как она загоняет нас в ловушку! Селена развернулась всем корпусом. Медленно. Хищно. Так разворачивается пантера, заметившая чужака на своей территории. Она впилась взглядом в Люсьена, и если бы взгляды могли убивать, древний вампир рухнул бы замертво прямо там, у колонны. — Ах, ну конечно, — голос Селены сорвался в яростный, почти звериный рык, и каждое слово было пропитано таким сарказмом, что, казалось, сам воздух вокруг неё стал кислотным. — Наш дорогой друг! Как же я сразу не догадалась! — она всплеснула руками в театральном жесте, который был насквозь фальшивым и оттого ещё более пугающим. — Люсьен Касл собственной персоной, чтоб его! Какого чёрта ты здесь забыл, а? Решил заглянуть на огонёк? Или, может, соскучился по нашей дружеской компании? Или, — она сделала шаг вперёд, и её голос упал до опасного, почти интимного шёпота, от которого у любого нормального человека кровь застыла бы в жилах, — ты пришёл посмотреть на свою работу? Полюбоваться плодами своего предательства? Ну так давай, смотри. Смотри, что ты натворил! Люсьен медленно отлепился от колонны и сделал шаг вперёд, на свет. Его движения были плавными, почти усталыми, как у человека, который уже давно перестал бояться смерти — потому что смерть для него стала бы избавлением. Когда он заговорил, голос его звучал так тихо и надтреснуто, что всем пришлось напрячь слух: — Вряд ли можно винить мужчину за то, что он последовал зову сердца, — он сделал паузу, и на его губах промелькнула горькая, самокритичная усмешка. — О, вы не представляете, как я ждал. Столетия. Столетия надежды на то, что однажды она проснётся и поймёт, что её сердце на самом деле всегда принадлежало мне. Не ему. Не этому... чёртовому гибриду, который даже не смотрел на неё. Мне. Селена издала звук — что-то среднее между смехом и фырканьем, — и звук этот был настолько пропитан презрением, что Люсьен на мгновение осёкся. — О, я знаю этот тип мужчин! — процедила она, и каждое слово падало, как капля кислоты на открытую рану. — Тысячелетие страдать по женщине, которая тебя не любит, и называть это романтикой. Тысячелетие ходить за ней хвостиком, собирать объедки с чужого стола, ждать, пока она соизволит обратить на тебя внимание... — она сделала шаг ближе, и её глаза сверкнули. — И после всего этого ты хочешь, чтобы мы тебе доверяли? Ты, который предал моего мужа ради женщины, которая никогда не была твоей? Люсьен не обиделся. Не стал защищаться. Вместо этого он поднял руки — свои холёные, аристократические руки, на которых не было ни единой царапины, — и посмотрел на них так, будто видел на них кровь. — Однако в тот момент, когда она начала бредить о том, чтобы выпустить белый дуб в Клауса, — он сглотнул, и это было почти человеческое, почти болезненное движение, — ну... были сказаны слова. Слова, которые невозможно забрать назад. Сердце — разбито. Вены... — он провёл пальцем по своему запястью, и жест этот был настолько интимным, настолько полным боли, что даже Селена на секунду замерла. — ...опустошены. Я ушёл от неё. Ушёл, когда понял, что её месть для неё важнее, чем я. Важнее, чем всё, что я мог ей дать. Важнее, чем тысяча лет моей преданности. Он поднял глаза на Селену, и в них стояла такая искренняя, такая выстраданная мука, что это почти — почти — могло бы тронуть её. Но не сейчас. Не тогда, когда где-то там её муж лежал в руках врагов. — Я пришёл сюда не для того, чтобы просить прощения, — закончил он тихо. — Я пришёл, потому что понял, что любовь — это не то, что я думал. И потому что я должен хотя бы попытаться исправить то, что натворил. Ради него. Ради всех вас. Селена смотрела на него долго. Очень долго. Её грудь тяжело вздымалась, а в глазах всё ещё пылало пламя вселенской злости — той самой, которая не позволит умереть её мужу, не позволит умереть её семье, не позволит никому и никогда отнять у неё тех, кого она любит. — Кто бы говорил о доверии! — Хейли резко развернулась к Марселю, её лицо пылало гневом, а в голосе звенела та особая, материнская ярость, какой не может имитировать ни один вампир на свете. — Кто это вручил сердце моего мёртвого мужа тем самым людям, которые помогли его убить?! Ты! Ты отдал сердце Джексона Стриксам! Ты буквально вложил его в руки ведьм, которые уничтожили мою семью! Каждое её слово било наотмашь, и Марсель физически пошатнулся, как боксёр, пропустивший прямой в челюсть. Его лицо исказилось — не от злости, а от боли, глубокой, настоящей, прожигающей насквозь. Когда он заговорил, голос его дрожал от отчаяния и досады: — Я купил твою жизнь этим сердцем! — выкрикнул он, и в этом крике было больше мольбы о понимании, чем обвинения. — Они собирались убить тебя, Хейли, ты понимаешь это?! Убить! И я сделал единственное, что мог! Это был выбор — ты или сердце мёртвого. Я выбрал тебя! — он замолчал, тяжело дыша, потом его плечи опустились, и голос упал почти до шёпота. — Но, эй, знаешь что? Ты сама позвала меня сюда. Ты. Позвала. Меня. Так что, если у тебя есть другой план, пожалуйста, — он развёл руками, всем своим видом показывая: я весь во внимании, — давай его послушаем. Я с радостью. Я только за. Но не стой и не тычь в меня пальцем, пока наши висят на крючке у ведьм! Тишина после его слов повисла тяжёлая, густая, пропитанная всем тем, что они наговорили друг другу за последние минуты. И в этой тишине вперёд шагнул Тео. — Вообще-то всё довольно просто, — начал он, и его голос прозвучал как лезвие, разрезающее затянувшийся узел. Все посмотрели на него. — Мы штурмуем дом ковена и не даём Стриксам завершить заклинание разрыва связи. Мы заходим, не даём им совершить ритуал, вытаскиваем Клауса и Элайджу, и если кто-то встанет у нас на пути — он пожалеет. Селена и Марсель переглянулись. В этом взгляде не было согласия — скорее, взаимное признание того, что план звучит чертовски просто для задачи такой сложности. И чертовски самоубийственно. — Ладно, вам двоим легко говорить, — парировал Марсель, и в его голосе было столько горечи, что она, казалось, могла оседать на языке. — Вы не понимаете, что это такое — когда твоя жизнь висит на ниточке, привязанной к жизни другого. Когда каждый удар его сердца — это и твой удар. Если Давина начнёт колдовать, если что-то пойдёт не так, если она хоть на секунду ошибётся... — он сглотнул, и на его лице промелькнул настоящий, животный страх, — ...я сгорю вместе с Клаусом. Я умру в огне, даже не зная, сработало заклинание или нет! И ты, — он ткнул пальцем в Тео, — не имеешь права говорить мне о риске, когда твоя шкура не стоит на кону! Тео свирепо на него уставился, и его глаза потемнели, налившись той особенной, опасной чернотой, какая бывает только у тех, кто уже однажды всё терял и поклялся никогда больше не терять. — Ты переходишь все границы, Марсель! — рявкнул он. — Ты понятия не имеешь, что я терял! Ты не знаешь, через что я прошёл, чтобы защитить эту семью! Ты стоишь здесь и обвиняешь меня в том, что мне легко, — а сам даже не представляешь, что такое потерять всё! Всё, слышишь?! И я не позволю тебе, — он ткнул пальцем в ответ, зеркально отражая жест Марселя, — не позволю тебе говорить о моём риске, пока ты сам... — Так, хватит вам обоим! — Селена встала между ними, буквально вклинившись плечом в пространство, разделявшее двух мужчин, и раскинула руки, как живой барьер. Её голос звенел властью — той самой, которая заставляла всех в радиусе мили замолкать и слушать. — Мы не будем рвать друг друга на части, пока наши висят на крючке у ведьм! Вы слышите меня?! — она перевела взгляд с одного на другого, и оба мужчины невольно отступили на полшага. — Я. Не потеряю. Свою семью. Не сегодня. Не завтра. Никогда. И если для этого мне придётся лично вырвать сердце каждому Стриксу — я сделаю это. С радостью. Но сначала мы должны чётко понимать, с чем имеем дело. Так что все заткнулись и слушаем. И в эту тишину — хрупкую, напряжённую, готовую расколоться в любой момент, — как нож в открытую рану, вошли слова Люсьена: — Дело не только в разрыве связи. Мы должны остановить казнь. В замешательстве уставились на него все — полный разворот голов, непонимающие взгляды. Селена медленно повернулась к нему, и её шаги в его сторону были такими же размеренными и угрожающими, как шаги хищника, приближающегося к добыче. — О чём ты? — спросила она, и её голос был тих, но в этой тишине он прозвучал громче любого крика. Люсьен вздохнул — тяжело, обречённо, с той вековой усталостью, какая бывает только у тех, кто слишком долго жил среди интриг и сам стал их частью. — Какая-то влюблённая ведьма-подросток с запасным сердцем каким-то образом разорвёт связь с создателями? — он горько усмехнулся, качая головой. — Простите, но это звучит как плохая шутка. Ваша дорогая Давина взялась не за своё дело. И Айя — она умнее. Она не станет полагаться только на одно испытание. Никогда. — Он сделал паузу, обводя взглядом их лица. — Пусть Давина разорвёт связь обоих братьев... а затем Айя проверит успех ритуала, выпустив пулю из белого дуба прямо в сердце Клауса. Селена побледнела мгновенно. Это не было метафорой — с её лица буквально схлынула вся кровь, до последней капли, и кожа приобрела тот жуткий, пепельный оттенок, какой бывает у людей, заглянувших в лицо собственной смерти. Её бросило во все краски сразу: секунду назад она пылала гневом, лицо раскраснелось, глаза горели — а теперь она стояла белая как полотно, и только зрачки, расширившиеся до предела, выдавали ту бурю, что творилась у неё внутри. Тошнота подкатила к горлу — та самая, вязкая, глубинная, от которой невозможно избавиться никаким усилием воли. Она смотрела на Люсьена, но видела не его — видела Клауса. Его глаза, его лицо, его сердце, в которое входит белая, смертоносная древесина, от которого нет спасения. Она видела, как он падает. Как его губы шепчут её имя. Как свет в его глазах гаснет — навсегда. — В смысле, для неё это беспроигрышный вариант, — продолжал Люсьен, и его голос звучал почти восхищённо, когда он описывал дьявольскую элегантность этого плана. — Если выживешь ты, Марсель, — она победит. Древний падёт, линия создателей будет разорвана, угрозы больше нет. Если нет — по крайней мере, она уничтожит конкурирующую линию создателей, включая меня. — Он прижал руку к груди. — В любом случае, она в выигрыше. Красиво, правда? Айя всегда умела играть в шахматы. На десять ходов вперёд. — Его пророческая ведьма сказала, что видела, как Клаус умирает и вся его линия сгорает вместе с ним, — напомнила Хейли, и её голос звучал так, будто она сама пыталась ухватиться за реальность, уплывающую из-под ног. Тео дёрнулся, как от удара током, вспомнив пророчество — те самые слова, что жгли его память с того самого момента, как Алексис произнесла их своим замогильным голосом. Он переглянулся с сестрой, и в их взглядах читалось одно и то же: пазл начал складываться. Мозаика из разрозненных кусков обретала единый, ужасающий рисунок. — «Она смотрела, как мы падаем, она смотрела, как мы горим, — каждая душа, которую Клаус когда-либо обратил», — продекламировал Люсьен с той жуткой точностью, с какой помнят только то, что снится в кошмарах. — Когда Айя проверит этот ритуал, Клаус падёт в любом случае. И если Давина потерпит неудачу — что, скорее всего, и случится, потому что разорвать связь Первородного это вам не свечку зажечь и не проклятие снять — ...мы двое тоже умрём. Я. И Марсель. Мы сгорим вместе с ним, как и было предсказано. Селена больше не могла стоять на месте. Энергия — тёмная, яростная, разрушительная — бурлила в ней, требуя выхода. Она прошлась по двору, резко развернулась на каблуках, и каменная крошка брызнула из-под её ног. Её лицо, ещё секунду назад белое как смерть, теперь пылало двумя яркими пятнами румянца на скулах — как будто весь гнев, который она испытала, теперь пробивался наружу раскалённой лавой. — Значит, они хотят казнить моего мужа? — произнесла она, и голос её был удивительно спокоен — но это было то самое спокойствие, которое бывает в эпицентре урагана. — Они хотят всадить код в сердце Ника? — Она обвела взглядом собравшихся, и каждый, на ком задерживались её глаза, чувствовал себя так, будто его пригвоздили к позорному столбу. — Так пусть попробуют. Пусть. Попробуют. Я истреблю их ковен, к чертям собачьим. Я вырву позвоночник Айе голыми руками и заставлю её смотреть, как я уничтожаю всё, что она построила. И когда она будет умирать — она поймёт одну простую вещь. Она замолчала. Тишина стояла такая, что было слышно, как где-то вдалеке потрескивают дрова в камине. — Никто. Никто не смеет трогать мою семью. И в этот самый момент, когда тишина достигла своего апогея, раздался знакомый голос — спокойный, ровный, с теми мягкими интонациями, которые она знала лучше собственного сердцебиения: — Вообще-то... — все, как один, повернулись к арке, откуда доносился голос, и увидели Стефана, выходящего из тени. Он был в дорожной одежде, слегка помятой, но собранный и ясноглазый, каким всегда бывал перед бурей. — ...трое из нас. — Стефан! — Тео шагнул вперёд, и его лицо, за секунду до этого искажённое яростью, разгладилось в искренней, почти мальчишеской улыбке. — Тео, — кивнул Стефан, и в этом коротком приветствии было больше братского тепла, чем в иных долгих объятиях.

***

В гостиной особняка Майклсонов повисла та особая, звенящая тишина, когда каждый из присутствующих будто чувствовал, как по позвоночнику проходит холодная игла. Напряжение густело. Воздух стал плотным, как патока. Все смотрели на Люсьена Касла, который с ленивой грацией хищника, уверенного в своём превосходстве, развел руками и позволил себе эту проклятую снисходительную улыбку. Улыбку, которая говорила: «Вы все здесь — просто статисты в моей пьесе». — Чудесно, — протянул он, и от его медового, обволакивающего голоса у Марселя зачесались кулаки. — Тогда, полагаю, это на мне — придумать наш грандиозный план. В конце концов, кто-то же должен спасти положение, пока остальные предаются семейной скорби. Он не успел договорить. Не успел насладиться эффектом своих слов, потому что входная дверь распахнулась не плавно, не как обычно — её буквально внесло внутрь порывом ледяного ветра. И этот ветер имел имя. Селена. Она вошла так, словно каждый квадратный метр этого дома принадлежал ей по праву крови и ярости. Высокая, с безупречной осанкой, она двигалась как разгневанное божество, сошедшее на землю, чтобы покарать смертных за их дерзость. Её глаза — две бездонные воронки, в которых клубилась не просто тьма, а сама суть вселенской злобы — обвели комнату, задерживаясь на каждом лице ровно настолько, чтобы человек ощутил, как у него поджимаются внутренности. Рядом с ней, словно тень, скользила Фрейя, но даже могущественная ведьма сейчас казалась лишь отблеском того всепоглощающего пламени, которым полыхала её невестка. Селена была в бешенстве. В том холодном, бездонном, злющем бешенстве, которое возникает у вселенной, когда какие-то жалкие, самонадеянные букашки смеют покушаться на её порядок. На её семью. На её мужа. И каждый, кто находился в этой комнате, кожей чувствовал, как пространство вокруг трибрида наэлектризовано до предела — тронь пальцем, и тебя ударит током такой силы, что кости превратятся в пыль. Она не дала Люсьену закончить. Собственно, она не дала ему даже начать в полной мере. — В этом нет нужды, милый, — произнесла Селена, и слово «милый» в её устах прозвучало как пощёчина, как плевок в лицо. Она растянула губы в улыбке, которая была острее любого кинжала. — Мы с Фрейей придумали, как вытащить моих мальчиков из этой чёртовой камеры. Так что свой грандиозный план можешь засунуть... в рамку и повесить над камином. Хейли, стоявшая у стены со скрещенными на груди руками, перевела дыхание. Она видела Селену в разных состояниях — от ледяного спокойствия до огненной ярости, но сейчас перед ней была сама стихия, готовая смести всё на своём пути. И эта стихия говорила с издевкой, с той особой, ядовитой интонацией, когда каждое слово сочится презрением к собеседнику. — Ей просто нужен достаточно мощный источник силы, — продолжила Селена, кивая на Фрейю. — Не какая-нибудь дохлая батарейка из дешёвого магазина, а настоящий генератор. Понимаешь, о чём я, Люсьен? Или тебе на пальцах объяснить? Люсьен прищурился, но промолчал — то ли из осторожности, то ли потому, что тысячелетний инстинкт самосохранения всё-таки взял верх над его обычной наглостью. А Фрейя, пользуясь моментом, шагнула вперёд, и на её лице проступила та самая самодовольная ухмылка, которая у ведьм Майклсон появлялась исключительно тогда, когда они замышляли нечто грандиозное. — Я бы, конечно, подключилась к Финну, — произнесла она, цедя слова сквозь зубы, и при упоминании брата её глаза сузились от отвращения. — Но этот святоша только и мечтает, чтобы наш брат погиб. Стоит, наверное, свечки за упокой заранее ставит. Мерзость. Так что я подключусь к тебе, Люсьен. Она повернулась к нему всем корпусом, и во взгляде её читалось откровенное, ничем не прикрытое торжество. Как у игрока, который только что выложил на стол козырного туза. — Чем старше вампир, тем лучше батарейка, — сказала Фрейя, и её улыбка стала ещё шире, ещё нахальнее. — А ты у нас, дорогой, глубокий старик. Самый древний из всех, кого я имею удовольствие знать. Так что ты будешь просто идеальным донором. Гордись. Люсьен открыл было рот, но Хейли его опередила. Она шагнула к центру комнаты, вставая плечом к плечу с Марселем, и голос её зазвучал ровно и деловито — как у командира, раздающего последние указания перед боем: — А мы выиграем ей время и займём Стриксов. Устроим им такой горячий приём, что они пожалеют, что вообще выползли из своего убежища. — Она перевела взгляд с Селены на Марселя, потом на Тео и Стефана. — Все, кто способен держать оружие, идут со мной. Это не обсуждается. В комнате повисла пауза — та самая, когда воздух между людьми натягивается до звона. Люсьен смотрел на них так, словно не верил собственным ушам. Его холёное, надменное лицо исказилось гримасой глубокого, почти оскорблённого недоумения. Он фыркнул. Не театрально, не наигранно — а так, как фыркает человек, внезапно осознавший, что его, похоже, держат за идиота. — То есть вы хотите, чтобы я — я, Люсьен Касл, — держался за руки с оставшейся сестрой, пока вы берёте малышню, — он пренебрежительно ткнул пальцем в сторону Тео,— палец переместился на Стефана, который лишь насмешливо изогнул бровь, — и идёте на сотню разъярённых Стриксов? Прямо в их логово, где они только и ждут, чтобы разорвать нас на куски? Вы, должно быть, шути... Он не договорил. Не успел. Потому что Фрейя, всё это время стоявшая с полуулыбкой на губах и сжимавшая в ладони какой-то амулет, резко вскинула свободную руку. Даже не руку — так, едва заметный жест запястьем, неуловимое движение пальцев. Но магия — настоящая, норвежская магия, которой её учила Далия, — сорвалась с кончиков её пальцев, как невидимый хлыст. Вспышка. Короткий, отвратительный хруст шейных позвонков — и Люсьен, не издав больше ни звука, мешком рухнул на диван. Ноги его нелепо подвернулись, руки безвольно свесились вниз. Живописная картина: поверженный не-до-король на бархатном троне. На секунду все замерли. Даже Марсель, видавший на своём веку немало жестоких сцен, присвистнул сквозь зубы. А Селена... Селена выдохнула. По-настоящему, всем телом, будто сбросила с плеч невидимый груз весом в несколько тонн. Её поза чуть смягчилась, из глаз ушла та самая обжигающая ярость вселенского масштаба, и на смену ей пришла усталая, но искренняя благодарность. — Спасибо, — произнесла она, и голос её прозвучал почти интимно, почти тепло. — Мне действительно надоел его драматизм. Этот человек способен утомить даже бессмертного. Клянусь, ещё минута его самолюбования — и я бы ему не шею свернула, а голову оторвала. Голыми руками. Она повернулась к Фрейе, и в её глазах, всё ещё хранящих отблески недавней бури, засветилось что-то очень личное, очень глубокое. Сестры по духу. Две женщины, между которыми не было кровного родства, но была связь прочнее, чем у иных близнецов. — Я горда называть тебя своей родственницей, — сказала Селена, и это прозвучало как клятва. — Честное слово, Фрейя. Если бы не ты, этот дом давно бы превратился в сборище позёров и эгоистов. Фрейя слегка склонила голову, принимая похвалу с тем сдержанным достоинством, которое присуще старшим сёстрам, привыкшим отвечать за всё и всех. Но прежде чем кто-то успел что-то добавить, в тишине раздался голос Стефана. Он стоял, прислонившись к дверному косяку, скрестив руки на груди, и смотрел на Фрейю с выражением искреннего, почти мальчишеского восхищения. — Это было впечатляюще, — заметил он, и в его тоне не было ни тени насмешки. — Я серьезно. Одно движение — и такой экземпляр вырублен. Красиво. Эффективно. Никакой суеты. Фрейя бросила на него короткий взгляд, пожала плечами с деланым равнодушием, но уголки её губ чуть дрогнули. — Ну, я лучше работаю в тишине, — сказала она. — Без криков, без истерик, без этих его... монологов. Селена улыбнулась. Но улыбка быстро погасла, потому что Марсель, до этого молча наблюдавший за происходящим с непроницаемым лицом, выступил вперёд. Его глаза — обвели собравшихся, и голос его прозвучал отрезвляюще, как ушат ледяной воды: — Значит, план таков: мы впятером будем сдерживать сотню самых древних вампиров мира? — Он замолчал, давая цифрам повиснуть в воздухе. Сто древних вампиров. Каждый из которых силён почти как Древний. Каждый из которых веками копил ненависть к Майклсонам. — Я просто хочу убедиться, что мы все осознаём масштаб безумия, на которое подписываемся. Пятеро против сотни. Это не бой. Это массовое самоубийство в рассрочку. Но Стефан отлепился от косяка. Он шагнул в центр комнаты, и что-то в его осанке изменилось — он больше не выглядел как подросток-Чародейка. Он выглядел как человек, у которого в рукаве припрятан джокер. — Вообще-то, — произнёс он, и взгляд его, острый, живой, горящий азартом, скрестился с тяжёлым взглядом Марселя, — может быть и другой путь. Марсель нахмурился. Глубокие складки прорезали его лоб. — Какой ещё другой путь? — спросил он с подозрением. Стефан обвёл комнату взглядом. Убедился, что все слушают. И выдал: — Всё, что вам нужно сделать, — это доставить нас к парадной двери. Просто довести нас до входа в убежище Стриксов. А дальше... дальше мы справимся сами. В наступившей тишине было слышно, как потрескивают дрова в камине. Все переваривали услышанное. И тогда Селена сделала то, чего никто не ожидал. — Фрейя, — позвала она. Голос её прозвучал глухо, но твёрдо. Фрейя повернулась к ней. Селена потянулась к своей шее, туда, где на тонкой цепочке покоился кулон — тот самый, который дала ей мать много веков назад. Артефакт, пропитанный материнской любовью и магией, хранивший тепло родного дома, который давно обратился в прах. Она сняла его. Протянула Фрейе на раскрытой ладони. — Я должна пойти с ними. — Но если тебе придётся подключаться ко мне... сделай это. Используй ожерелье. В нём достаточно силы матери, чтобы пробить любую стену. Воздух в комнате словно выкачали. Все лица, все глаза обратились к ней. Хейли побледнела. Марсель сжал зубы так, что на скулах заходили желваки. Тео, всё это время молчавший, рванулся было вперёд, но замер на полушаге, будто наткнувшись на невидимую стену. — Лини... — выдохнул кто-то. То ли Хейли, то ли сам воздух. — Просто сделай это. — Селена не дала им закончить. Голос её стал ещё твёрже, ещё резче, и в нём прорезались металлические нотки той самой вселенской злобы, которая не позволит умереть её мужу. Не позволит умереть её семье. Ни за что. Никогда. — Я приказываю. Фрейя смотрела на неё долго. Очень долго. Ведьма видела перед собой не просто трибрида, не просто невестку — она видела силу, равную которой не встречала за тысячу лет. И в глубине её глаз промелькнуло что-то похожее на страх. Не за себя — за Селену. Она нерешительно кивнула. Протянула дрогнувшую руку и сомкнула пальцы вокруг э ожерелья.

***

Багажник внедорожника, в котором они втроём лежали, был тесным и тёмным — не то пространство, которое располагает к долгим размышлениям, но именно оно стало их временным укрытием. Пахло бензином, старой кожей и металлической пылью, оседавшей на языке, стоило сделать глубокий вдох. Хейли лежала, подтянув колени почти к груди и упираясь затылком в холодную стенку кузова; каждую кочку на дороге она ощущала всем позвоночником, но молчала, потому что сейчас было не до жалоб. Селена расположилась чуть выше, наполовину на каком-то старом пледе, наполовину на груди Стефана, и её голова поднималась и опускалась в такт его дыханию — медленному, размеренному, удивительно спокойному для человека, который через несколько минут собирался добровольно войти в логово врага. Марсель вёл машину. Он сидел за рулём, стиснув пальцы на руле с такой силой, что побелели костяшки, и смотрел на дорогу невидящим взглядом — взглядом человека, который прокручивает в голове десять сценариев одновременно и ни один из них не заканчивается хорошо. Рядом с ним на пассажирском сиденье, вытянув ноги и скрестив руки на груди, сидел Тео. Он молчал. Но это было то особенное молчание, которое говорит громче слов: мышцы на его скулах то и дело подрагивали, а глаза — холодные, сосредоточенные — сканировали обочину в поисках любой потенциальной угрозы. Селена вытащила телефон из заднего кармана джинсов — узких, чёрных, явно не предназначенных для штурма, но она никогда не позволяла обстоятельствам диктовать ей стиль. Экран вспыхнул, высветив в тесном багажнике их лица бледно-голубым светом, и она провела пальцем по карте, уменьшая масштаб, чтобы оценить расстояние. Тонкая голубая линия маршрута пульсировала, приближаясь к красной отметке, и с каждой секундой пульсация становилась чаще — или это её собственное сердце отбивало ритм где-то в горле? — Мы близко? — спросил Стефан. Его голос прозвучал тихо, почти интимно, и он, не переставая, медленно, рассеянно перебирал пряди её волос — пропускал их между пальцев, накручивал на указательный и отпускал, и снова, и снова. Этот жест был настолько спокойным, настолько будничным, что на секунду Селена почти забыла, зачем они здесь. — Ещё несколько минут, — ответила она ему и смахнула влево, чтобы выйти из приложения GPS. Экран моргнул, переключаясь на домашний фон, и в тусклом свете багажника проступила фотография. Стефан скосил глаза вниз — и увидел близнецов. Они сидели на одеяле в саду Майклсонов, и солнце золотило их волосы, а один из них тянул пухлую ручку к объективу, словно пытался схватить того, кто смотрит на него с экрана. — Милые дети, — заметил Стефан, и в его голосе не было дежурной вежливости — только тёплая, искренняя симпатия, та самая, которую он всегда испытывал к детям, хотя сам себе редко в этом признавался. Он помнил, как впервые взял Стеллу на руки — крошечный свёрток, который пах молоком и тальком и смотрел на него огромными, совершенно серьёзными глазами, будто сразу понял: вот человек, которому можно доверять. Селена тихо усмехнулась — выдохнула воздух носом, чуть качнув головой, и на её губах промелькнула та особенная, мягкая улыбка, которая появлялась только тогда, когда речь заходила о детях. — Так и есть, — пробормотала Хейли. —А где моя крестница? — спросил Стефан, поворачивая голову к Селене, и в его голосе прорезалась та наигранная требовательность, за которой он прятал нежность. Он всегда так делал: изображал ворчливого дядюшку, который приходит только затем, чтобы испортить детям праздник, а в итоге проводил с ними часы, катая на плечах и рассказывая дурацкие истории, от которых малышня заливалась смехом. — Как будто ты не предвзят, — поддразнила Селена, поворачивая голову так, чтобы видеть его лицо. Их взгляды встретились, и в этом обмене взглядами промелькнуло всё: годы дружбы, сотни совместных сражений, тысячи чашек кофе, выпитых на рассвете, и обещание — молчаливое, но твёрдое как сталь, — всегда быть рядом. Стефан изобразил притворный вздох — театрально поднял брови, чуть откинул голову назад и прижал свободную руку к груди, как оскорблённый аристократ. — Ты же знаешь, я люблю их всех, — сказал он тоном человека, которого незаслуженно обидели. — И близнецов, и Стеллу. Я — идеальный крёстный. Скромный. Заботливый. Своевременно дарю подарки. Чего ещё желать? Селена, всё ещё улыбаясь, показала ему обои своего экрана блокировки — другой снимок, который загружался при каждом включении телефона. Это была фотография Клауса: он стоял в гостиной особняка, вполоборота к камере, и держал на руках Стеллу, которой тогда было от силы несколько недель. Клаус не смотрел в объектив — он смотрел на дочь, и на его лице было написано такое абсолютное, такое всепоглощающее обожание. Потому что вот он, Клаус Майклсон — чудовище, гибрид, убийца, монстр, каким его рисовали легенды, — стоит и держит на руках крошечную девочку, и весь мир для него сузился до размеров её ладошки. — Они — причина, по которой вы двое здесь? — спросил Стефан, переводя взгляд с Селены на Хейли и обратно. Вопрос повис в воздухе, и он почувствовал, как пальцы Селены, лежавшие на его груди, чуть напряглись. Она вздохнула. Не тяжело, не обречённо — скорее, задумчиво, как вздыхает человек, который тысячу раз задавал себе этот вопрос и теперь готов озвучить ответ, выверенный до последнего слова. — Нет, они не единственная причина, — заявила Селена, и её голос звучал ровно, но под этой ровностью угадывалась стальная арматура. — Но отчасти да. Я не хочу, чтобы они росли без отца. Я не хочу, чтобы Стелла узнавала Клауса только по фотографиям и чужим рассказам. И... — она замолчала на секунду, и её глаза потемнели, налившись той самой вселенской злобой, которая не позволит умереть её мужу, её семье, её миру, — ...я не хочу провести вечность без своего мужа. Вечность — это слишком долго, Стеф. Особенно когда каждый день ты просыпаешься и первое, что ты делаешь, — тянешься рукой туда, где его нет. В багажнике стало очень тихо. Стефан перестал перебирать её волосы. Его ладонь замерла у неё на затылке, и он легонько сжал его — жест, говоривший больше любых слов. — А ты? — он повернул голову к Хейли. — Они — причина, по которой ты здесь? Хейли открыла глаза и посмотрела на него — долгим, изучающим взглядом, каким смотрят на человека, которому собираются доверить что-то важное. — В грузовике с незнакомцем, который оказывается лучшим другом Селены и крёстным отцом Стел? — она усмехнулась уголком губ. — Ну, Майклсоны всегда были рядом, когда я в них нуждалась. Всегда. Даже когда я этого не заслуживала. Даже когда они сами были разбиты на куски — они собирали себя обратно и вставали рядом со мной. — Она перевела дыхание и посмотрела куда-то в потолок багажника, будто обращаясь не к Стефану, а к самой судьбе. — И близнецы со Стеллой не заслуживают расти без отца. Стефан помолчал. Потом издал задумчивое «хм» — то самое, которое всегда предшествовало у него какой-нибудь горькой истине. — Хм, ну, это смотря какой отец, — заметил он наконец. — Я бы мог обойтись и без своего. Если бы не мой брат, я бы, наверное, не пережил этого мужчину. Джузеппе Сальваторе — тот ещё был экземпляр. Знаете, что он сказал мне, когда узнал, что я стал вампиром? Он сказал, что я навсегда опозорил его имя. Не умер — опозорил. Вот такой был человек. — Он криво усмехнулся, и в этой усмешке была столетняя горечь, приправленная усталым смирением. — Дэймон, при всех его недостатках, при всём его... Дэймонстве... он единственный, кто стоял между мной и отцом. Он заступался за меня, когда я был слишком слаб, чтобы сделать это сам. А теперь... — он вздохнул, и его плечи чуть опустились, — ...теперь он влип в очередную историю, и мы оба здесь. — Значит, он заступался за тебя, и теперь ты рискуешь ради него жизнью? — спросила Хейли, и в её голосе не было осуждения — только искренний интерес, смешанный с чем-то похожим на узнавание. Она знала этот расклад. Она видела его десятки раз. Стефан кивнул. — Что-то вроде того. — Знаешь, я никогда не понимала братских уз, пока не встретила Клауса и Элайджу, — призналась Хейли, и её голос стал чуть мягче, чуть задумчивее. Селена рядом с ней понимающе кивнула, и в её глазах промелькнула тень воспоминаний. — Они ранят друг друга сильнее, чем кто-либо. Я видела, как они вонзали кинжалы друг другу в сердце — в прямом смысле. Видела, как они говорили такие слова, после которых нормальные люди не разговаривают столетиями. Но когда дело касается друг друга... — она покачала головой, подбирая слово, — ...они беспощадны. То же самое касается и Селены с Тео. Они могут расходиться во мнениях по любому поводу — даже по тому, как правильно заваривать чай, ради всего святого, — но их любовь друг к другу так чиста... Они бы умерли друг за друга. Не раздумывая. — И за тех, кто им дорог, — добавил Стефан, и его голос прозвучал с той уверенностью, какая бывает только у людей, которые знают, о ком говорят. Селена молча кивнула, и на её лице промелькнула благодарность — быстрая, почти незаметная, но он её заметил. — А кто у тебя на главном экране, Стеф? — спросила Селена, и в её голосе вдруг появилась та озорная, поддразнивающая интонация, с какой близкие друзья лезут в личную жизнь друг друга. Она протянула руку ладонью вверх, требовательно шевеля пальцами. Он усмехнулся — и, достав телефон из внутреннего кармана куртки, вложил его ей в ладонь. Селена нажала кнопку, экран загорелся, и её глаза вспыхнули счастливым, почти детским восторгом. На экране была Кэролайн Форбс. Та самая фотография, которую Стефан сделал сам, когда она не смотрела в камеру: она стояла на крыльце дома Сальваторе, запрокинув голову и смеясь над какой-то шуткой, и солнечный свет путался в её светлых волосах, превращая их в золото. — Кэр! — радостно просияла Селена, и её голос взлетел почти на октаву вверх. Она всегда называла её так — «Кэр», с той особенной нежностью, которую приберегала только для лучшей подруги. — Господи, Стеф, ты даже не представляешь, как я рада, что вы наконец-то вместе! Я годами смотрела на вас и думала: «Ну когда же? Когда вы уже поймёте, что созданы друг для друга?» Стефан с улыбкой кивнул, забирая телефон обратно. — Я почти уверена, что однажды свернула ей шею, — заметила Хейли, и её голос звучал до странного буднично, как будто она говорила о чём-то обыденном вроде: «Я почти уверена, что однажды одолжила ей соль». Селена усмехнулась — коротко, с пониманием, — и вернула Стефану телефон. — Да, ну, с тех пор она стала крепче, — сказала она, и в её голосе прозвучала гордость за подругу. — Не думаю, что ты бы выиграла второй раунд. Кэролайн теперь не та девочка, которая боялась собственной тени. Она прошла через такое, что тебе и не снилось, Хейли. И вышла с другой стороны с улыбкой на лице. — И она тоже в линии Ника, — заметила Селена, поворачиваясь к Стефану. — Она — причина, по которой ты здесь? Он вздохнул — и это был другой вздох, не тот театральный, что он изобразил минуту назад, а настоящий, глубокий, идущий откуда-то из самой глубины его вампирского сердца. — В багажнике с моей лучшей подругой и незнакомкой, вступая в бой, который мы можем и не выиграть? — он обвёл глазами тесное пространство багажника, словно видел его впервые. — Полагаю, у всех нас есть свои причины. У тебя — твой муж. У Хейли — её семья. У Тео — ты. У Марселя — его жизнь и его убеждения. А у меня — мой брат, который влез в очередные неприятности, и девушка, которая заслуживает мира, которого у неё никогда не было. Так что да. Я здесь ради них. Селена посмотрела на него долгим, тёплым взглядом, и её сердце — сердце трибрида, прошедшее через тысячи битв, — на секунду наполнилось не воинственной яростью, а простой человеческой радостью за лучшую подругу. Кэролайн нашла любовь, которую всегда хотела. Не идеальную, не сказочную — настоящую, с шрамами и потерями, с сотней лет боли за плечами, но именно поэтому такую ценную. Внезапно машина начала замедляться — не плавно, а рывками, как будто водитель сбрасывал скорость слишком резко, пытаясь совладать с собственными нервами. Все трое в багажнике мгновенно напряглись. Тела, ещё секунду назад расслабленные, превратились в сжатые пружины. Стефан приподнял голову, вглядываясь в темноту перед собой, и приоткрыл рот, чтобы что-то сказать, но Селена молниеносно прижала ладонь к его губам — мягко, но настойчиво, — и покачала головой. Её глаза, отражавшие скудный свет, говорили без слов: «Ни звука. Мы на месте». Вампиры Стриксов приблизились к машине с двух сторон — их шаги были почти бесшумны на гравии, но тренированное ухо Селены улавливало каждое движение: шорох подошв, лёгкий скрип кожаных курток, едва слышное дыхание. Марсель опустил окно — с той стороны послышалось негромкое жужжание стеклоподъёмника, — и трибрид услышала его голос: ровный, уверенный, с той особой ленцой, какую он всегда напускал на себя, когда врал. — Открывай ворота, — произнёс он, и это был не вопрос и не просьба — это была команда, отданная тоном человека, который имеет полное право здесь находиться. — У меня груз для Айи. Срочный. Повисла короткая пауза — вероятно, вампир у ворот сверялся с какими-то списками или ждал подтверждения по рации. Затем раздался металлический скрежет — ворота начали открываться, и машина, чуть качнувшись, тронулась с места, проезжая внутрь. Марсель припарковал грузовик у бокового входа — того самого, который они обсудили заранее, потому что он был дальше всего от главного поста охраны и ближе всего к тому месту, где, по данным разведки, держали Клауса и Элайджу. Двигатель затих. Наступила та особенная тишина, которая бывает только перед началом операции: все замерли, прислушиваясь, ожидая сигнала. Хейли нахмурилась, прокручивая в голове последние минуты. Что-то не сходилось. Тео. Где Тео? Она помнила, как он сидел на пассажирском сиденье, когда они забирались в багажник, но когда вампиры Стриксов подошли к машине... Неужели они его не заметили? Как можно не заметить здорового гибрида, сидящего на переднем сиденье? Но прежде чем она успела озвучить свой вопрос, Селена едва заметно улыбнулась в темноте — та самая улыбка, которая всегда означала, что у неё всё схвачено. Она действительно всё продумала. Ещё перед выездом, когда все собирались в гараже, она отвела Тео в сторону и вложила ему в ладонь маленький матерчатый мешочек, перевязанный кожаным шнурком. Внутри был порошок — мелкий, серебристый, пахнущий чем-то чем-то, что ассоциировалось у Тео с норвежскими лесами и магией Фрейи. «Он сделает тебя невидимым на несколько минут, — объяснила она тогда. — Ровно на столько, чтобы проехать через ворота. Как только мы будем внутри — ты снова станешь видимым. Главное, не чихай». Он тогда фыркнул, но мешочек взял. И теперь, судя по тому, что тревога не поднялась, план сработал идеально. — Пора, — объявила Селена, и её голос прозвучал тихо, но твёрдо, как приказ, не подлежащий обсуждению. Она уже потянулась к ручке багажника, когда Стефан схватил её за запястье — резко, порывисто, с той внезапной интенсивностью, какая бывает у него только в моменты крайней необходимости. Его пальцы сомкнулись вокруг её руки с силой, которая заставила её замереть и обернуться. Она нахмурилась, глядя на него вопросительно. — Эй! Послушай, — начал он, и его голос звучал ниже обычного, напряжённее, как натянутая струна, готовая порваться в любой момент. — Я знаю, что ты не знаешь Рейну. Я знаю, что ты не видела, на что она способна. Но я видел. Я прожил с этой угрозой достаточно долго, чтобы понимать: если она нас догонит, если она доберётся до меня до того, как мы закончим... — он сглотнул, и в его глазах на мгновение промелькнуло что-то очень личное, очень хрупкое, что он редко кому показывал. — Моя жизнь, в каком-то смысле, в твоих руках. Я доверяю тебе. Я всегда тебе доверял. Так давайте сделаем так, чтобы это было не зря. Чтобы каждая секунда, которую мы здесь проведём, имела значение. Селена сначала посмотрела на него обеспокоенно — тем самым взглядом, каким смотрят на друга, который внезапно заговорил о своей смерти как о чём-то почти решённом. Она сжала его запястье в ответ — коротко, крепко, — и с лёгкой улыбкой кивнула. Этого было достаточно. Стефан выдохнул и отпустил её. План был прост в теории и почти самоубийственен на практике. Привлечь Рейну в поместье Давиллы — логово Стриксов, набитое вампирами под завязку, — и дать ей разгуляться. Охотница, чья ненависть к вампирам граничила с одержимостью, окажется в помещении, битком набитом её добычей. Она не удержится. Она начнёт убивать. И пока она будет разбираться с ордой древних кровососов, у них появится окно — узкое, как лезвие ножа, но достаточное, чтобы проникнуть внутрь и спасти братьев Майклсонов. Всего-то нужно: заманить легендарную охотницу в кишащее вампирами поместье, не погибнуть самим в процессе и успеть вытащить Клауса и Элайджу до того, как либо Рейна доберётся до них, либо Стриксы поймут, что происходит. — Не волнуйся, Стефан, — раздался голос из темноты. Селена вздрогнула всем телом. Буквально подпрыгнула на месте, едва не ударившись головой о крышку багажника, потому что голос раздался в сантиметре от её уха. — Тео! — прошипела она, резко разворачиваясь к брату, который возник буквально из ниоткуда, материализовавшись в тесном пространстве багажника с той самой самодовольной ухмылкой, какую он всегда носил, когда ему удавалось кого-то разыграть. Его очертания всё ещё слегка мерцали — но в целом он уже был полностью видим. — Ты меня до чёртиков напугал! И чтобы подчеркнуть свою мысль, она шлёпнула его ладонью по груди — не сильно, но достаточно ощутимо, чтобы он пошатнулся. — Упс, — насмешливо произнёс Тео, ни капли не раскаиваясь. Его глаза блестели в темноте — те самые глаза, цвета тёмного янтаря, которые она знала всю свою жизнь. — Прости, сестрёнка. Не удержался. Селена раздражённо закатила глаза — тот самый жест, который она репетировала столетиями и довела до совершенства, — но в глубине её взгляда промелькнуло облегчение. Тео был здесь. Живой, невредимый, невидимый, когда надо, и всё ещё способный её бесить. Значит, всё шло по плану. По крайней мере, пока. — Пойдёмте, идём! — скомандовал Тео, и его голос утратил насмешливые нотки, став тем же, чем всегда становился перед боем: сосредоточенным, резким, командным. Он первым потянулся к ручке багажника, и остальные начали выбираться из своего тесного укрытия — в ночь, в поместье, полное врагов, в бой, который они могли и не выиграть.

***

Селена вошла в комнату с бассейном бесшумно, как тень, — только лёгкое колебание воздуха выдало её присутствие, но никто из ведьм не обернулся. Они стояли плотным кольцом вокруг воды, взявшись за руки, и их глаза были закрыты в той глубокой, трансовой концентрации, какая бывает только у практикующих ведьм, творящих заклинание такой мощи, что воздух вокруг них вибрировал и потрескивал. Свет в помещении был неестественным, мертвенным — его источали магические огни, парящие под самым потолком, и их бледно-голубое сияние окрашивало всё вокруг в оттенки разложения. Пахло озоном, горячим воском и чем-то ещё — чем-то что заставило Селену инстинктивно оскалиться. А потом она увидела бассейн. И то, что лежало в нём. Элайджа и Клаус. Её Ник. Они лежали в мелкой, зеленоватой воде, похожей на болотную жижу, и их горла были перерезаны — аккуратно, хирургически точно, от уха до уха, так, что вода вокруг них окрасилась в тёмно-бордовый, почти чёрный цвет. Раны были открыты, и кровь — первородная кровь, которая несла в себе силу тысячелетия, — сочилась в воду тонкими, струйками, смешиваясь с каким-то магическим раствором, который ведьмы вылили туда заранее. Они не двигались. Не дышали. И на секунду — на одну бесконечную, ужасающую секунду — сердце Селены остановилось, потому что она видела своего мужа мёртвым, лежащим в кровавой воде, и всё внутри неё заледенело. Но она заставила себя дышать. Заставила себя думать. Они не мертвы — они не могут быть мертвы, потому что она бы почувствовала, она бы узнала, сама вселенная разорвалась бы на части, если бы Клаус Майклсон покинул этот мир. Они в каком-то магическом стазисе, в подвешенном состоянии между жизнью и смертью, и ведьмы как раз творят тот самый ритуал, который разорвёт их связь с теми, кого они обратили. А затем — затем Айя проверит, сработало ли оно, выпустив белую дубовую пулю в сердце Клауса. И если Давина ошиблась, если заклинание не сработало как надо... Селена не позволила себе додумать эту мысль. Ведьмы не заметили её. Они были слишком погружены в транс — их губы шевелились, беззвучно произнося слова на языке, которого Селена не знала, а из их сцепленных рук струился тот самый мертвенный голубой свет, который питал бассейн. Она двинулась вдоль стены — бесшумно, мягко, как хищник, подкрадывающийся к стае. Каждый шаг был выверен до миллиметра. Каждое движение — рассчитано. Она уже прикидывала, сколько ведьм она сможет убить до того, как они поймут, что происходит, и успеют поднять тревогу, когда сбоку мелькнула тень. Вампир. Он заметил её — должно быть, стоял в углу, в слепой зоне, которую она не проверила, — и с вампирской скоростью метнулся к ней, вытянув руки и оскалив клыки. Его лицо исказилось в той хищной, уродливой гримасе, какая бывает у вампиров в бою, и он, вероятно, уже представлял себе, как доложит Айе, что лично остановил Майклсоновского трибрида. Он не успел даже коснуться её. Селена даже не повернула головы. Она просто выбросила руку вперёд и вверх, и её пальцы пробили его грудную клетку с влажным, хрустящим звуком — и сомкнулись вокруг его сердца. Горячее. Всё ещё бьющееся. Она вырвала его одним движением и, даже не взглянув на труп, отбросила его в сторону, словно мусор. Тело рухнуло на каменный пол с глухим, окончательным стуком. Другие вампиры услышали. Конечно, услышали — они были древними, их чувства были обострены до предела, и звук падающего тела прозвучал для них как сигнал тревоги. Они начали разворачиваться, начали двигаться в её сторону, и их было много — слишком много, чтобы справиться в одиночку. Марсель, стоявший у противоположного входа, выругался сквозь зубы и бросился вперёд. Он перехватил ближайшего вампира, обхватил его голову обеими руками и резко крутанул — раздался тошнотворный хруст шейных позвонков, и тело обмякло в его руках. Но на смену ему уже бежали другие. И тут Давина открыла глаза. Она стояла в центре круга ведьм, и когда её веки поднялись, Селена увидела в её взгляде то, чего не ожидала: глубокую, искреннюю, почти детскую боль предательства. Её глаза — большие, тёмные, полные такого страдания, какое бывает только у тех, кто слишком рано научился доверять и слишком часто обжигался, — уставились на Марселя. — Марсель! — её голос сорвался, и в этом коротком слове было всё: и вопрос, и обвинение, и мольба, и отчаяние. Она произнесла его имя так, как произносят имя человека, который только что разбил тебе сердце. — Прости, Ди, — выдохнул Марсель, и в его голосе было столько искреннего сожаления, что даже Селена, полностью сосредоточенная на спасении мужа, на секунду ощутила укол чего-то похожего на сочувствие. — Но мы должны вытащить их из этой воды прямо сейчас. Немедленно. Пока не стало поздно. — Нет! — запротестовала Давина, и её голос зазвенел сталью. Она вскинула руки, и остальные члены ковена — те, что ещё стояли на ногах, — синхронно выбросили руки вперёд. Воздух сгустился. Пространство между ними и Селеной с Марселем зарядилось магической энергией, и в следующую секунду невидимая волна ударила в Марселя — но почему-то только в него. Его подбросило в воздух, как тряпичную куклу, пронесло через всё помещение и с оглушительным треском впечатало спиной в каменную стену. Штукатурка посыпалась на пол. Марсель застонал, сползая вниз, и на секунду потерял сознание. Селена медленно перевела взгляд с распластанного Марселя на круг ведьм. Её губы растянулись в усмешке — холодной, ядовитой, той самой, которая появлялась у неё только тогда, когда вселенная внутри неё решала, что пора преподать урок. — Упс, — произнесла она с насмешливой, почти ленивой интонацией, и её глаза налились кроваво-красным — глубоким, пульсирующим, нечеловеческим светом, который, казалось, исходил откуда-то из самых глубин её существа. Ведьмы закричали. Все разом. Это был не обычный крик боли — это был тот особенный, душераздирающий вопль, какой издаёт человек, когда его разум буквально разрывают на части. Селена использовала свою силу Чародейки — и направила её в головы ведьм. Они хватались за виски, они извивались, они падали на колени, и из их ушей, из носов, даже из глаз потекла кровь — тонкие алые струйки, стекающие по лицам и капающие на каменный пол. Все, кроме Давины. Юная ведьма Жатвы стояла в центре этого хаоса, окружённая умирающими сёстрами по ковену, и её глаза были широко раскрыты от ужаса, но она не падала. Она держалась. Её губы всё ещё шевелились, произнося слова заклинания, и руки, хоть и дрожали, продолжали плести магические узоры в воздухе. Селена двинулась к ней — медленно, опасно, как айсберг, надвигающийся на корабль. Каждый её шаг отдавался эхом в опустевшем помещении. Кровь убитых ею ведьм хлюпала под подошвами её сапог. — Ты остановишься, или я прикончу тебя, и мне будет плевать на то что ты моя подруга — произнесла Селена, и это был не блеф. Её голос звучал свирепо, как рык зверя, защищающего своё логово, и в нём не было ни капли сомнения или колебания. — Нет! — выкрикнула Давина, и в её отрицании было столько же страха, сколько и упрямства. Она не остановилась. Она продолжала заклинание, хотя её пальцы тряслись, а лицо покрылось испариной. Она знала, что если она остановится сейчас, всё будет напрасно. Всё, ради чего она согласилась на этот ритуал, всё, ради чего она пошла против Марселя, всё, ради чего она рисковала своей душой. Селена сократила расстояние между ними до нескольких футов. Её рука уже поднималась для смертельного удара, когда между ней и Давиной возник Марсель. Он появился из ниоткуда — должно быть, очнулся от удара о стену и, превозмогая боль, на вампирской скорости метнулся наперерез. Теперь он стоял прямо перед Селеной, расставив руки и загораживая собой юную ведьму. — Эй, эй! Селена, успокойся! — выкрикнул он, и его голос был полон отчаяния. Он знал, что не сможет остановить её физически — она была трибридом, она была сильнее, быстрее, опаснее, чем кто-либо в этой комнате. Единственное его оружие сейчас — слова. — Она твоя подруга! Ты знаешь её! Ты знаешь, почему она это делает! — Нет! — гневный крик Селены расколол воздух, и в этом крике было всё: боль, страх, ярость, отчаяние и та самая вселенская злоба, которая поднялась из самых глубин её существа, как океанская волна, готовая смести всё на своём пути. Она толкнула Марселя — просто отшвырнула его с дороги, как надоедливое насекомое, и он, не удержавшись на ногах, отлетел в сторону. — Она покусилась на моего мужа и семью — она покусилась на меня! Ты понимаешь это?! Ты понимаешь, что она сейчас делает с Ником?! Марсель поднялся на ноги — медленно, пошатываясь. Он видел, что спорить бесполезно. Видел, что Селена сейчас не в том состоянии, чтобы слушать разумные доводы. Её трясло от ярости, её глаза горели красным, её пальцы скрючились, и она была готова разорвать Давину на куски — и она бы сделала это, не колеблясь, не сомневаясь, не останавливаясь ни на секунду. И тогда Марсель принял самое трудное решение в своей жизни. — Просто... — он осёкся, не закончив фразу, потому что знал: то, что он собирается сделать, Селена ему не простит. Никогда. — Прости меня. И прежде чем она успела среагировать, он оказался у неё за спиной. Одно быстрое, точное движение — и его руки сомкнулись на её голове. Резкий поворот. Хруст. Тело Селены обмякло, и она рухнула на пол, как подкошенная. Марсель замер над ней, тяжело дыша. Его руки дрожали. Он только что свернул шею трибриду — женщине, которую знал достаточно долго, женщине, которая была женой человека, чью жизнь он пытался спасти. Он сделал это, чтобы защитить Давину. И теперь ему оставалось только надеяться, что его поступок не будет стоить им всем слишком дорого.

***

Спустя некоторое время — Селена не знала, сколько прошло: минуты, часы, — её ресницы дрогнули. Сознание возвращалось медленно, толчками, как будто она всплывала с большой глубины. Сначала она почувствовала боль — тупую, пульсирующую боль в шее, которая расходилась по всему телу. Потом холод каменного пола под щекой. А потом — звук. Крик. Это был крик Клауса. Её мужа. Мучительный, душераздирающий, полный такой агонии, какую она не слышала от него никогда — ни за столетия их знакомства, ни за годы их брака, ни в самых страшных битвах, ни в самых тёмных моментах его жизни. Этот крик пронзил её насквозь, как раскалённый штырь, и она, превозмогая слабость, заставила себя открыть глаза. И увидела. Бассейн бурлил. Вода в нём кипела, не нагреваясь, и свет, который источали ведьмы, теперь пульсировал вокруг Клауса и Элайджи, окутывая их тела светящимся коконом. Кожа Клауса — покраснела, как будто под ней горел огонь. Краснота поднималась от кончиков пальцев вверх по рукам, к плечам, к шее, и вместе с этой краснотой из его горла вырывался тот самый крик — крик человека, чью связь с сотнями, тысячами других душ разрывают живьём. Марсель тоже кричал. Он лежал на полу неподалёку, скорчившись, сжимая руками голову, и его кожа тоже краснела — та же краснота, те же огненные линии, ползущие от пальцев к сердцу. Он был созданием Клауса. Разрыв связи убивал и его. Селена попыталась встать. Её тело не слушалось — она была слаба, как новорождённый котёнок, и каждая мышца болела так, будто её пропустили через мясорубку. Она опустила взгляд на свои руки — и увидела красные отметины. Они были не такие яркие, как у Марселя, но они были: тонкие алые линии, бегущие от запястий вверх, теряющиеся под рукавами. Фрейя. Фрейе пришлось подключиться к её силе, и теперь Селена чувствовала отголоски магиина собственной шкуре — ослабленные, приглушённые, но всё ещё болезненные. Ритуал подходило к концу. Давина стояла в центре бассейна — когда она успела туда зайти, Селена не видела, — и вода доходила ей до бёдер. Она взмахнула руками круговыми движениями, и от этого жеста из бассейна взметнулись гейзеры — огромные столбы магически заряженной воды, которые с грохотом обрушились обратно, окатив всё вокруг фонтаном брызг. Раздался грохот, треск, а затем — тишина. Давина пошатнулась и потеряла сознание, рухнув в воду лицом вниз. Всё закончилось. Селена не помнила, как добралась до бассейна. Наверное, ползла — ноги ещё не слушались, и каждое движение отдавалось болью во всём теле. Но она добралась. Она протянула руки, схватила Клауса за плечи и потянула его к себе, подтаскивая ближе к краю, ближе к себе. Его тело было холодным — неестественно, пугающе холодным, как будто из него выкачали всё тепло, всю жизнь, — и выглядело иссушённым, как пергамент. Его кожа, обычно бледная, но живая, сейчас была серой, почти прозрачной, и под ней проступали синие вены. Глаза были закрыты. — Ник, — позвала она, и её голос сорвался. Он не ответил. Но затем — медленно, очень медленно — к его коже начал возвращаться цвет. Сначала едва заметно, как первый луч солнца после долгой ночи, потом всё быстрее, всё увереннее. Кровь, которую он потерял, восстанавливалась. Сердце — она слышала его, она слышала, как оно забилось, сначала слабо, потом сильнее, — качало жизнь по его венам. Он был жив. Он возвращался к ней. С облегчением, которое было таким сильным, что граничило с физической болью, она издала прерывистый вздох, и слёзы — горячие, крупные, которые она сдерживала всё это время, — потекли по её щекам. — На, — прошептала она и прокусила своё запястье клыками. Кровь выступила на коже — тёмная, густая, полная той самой силы трибрида, которая могла исцелить даже то, что исцелить невозможно. Она поднесла запястье к его губам, и он начал пить — слабо, едва-едва, но каждый глоток возвращал ему силы. Его глаза — те самые глаза, в которые она влюбилась, — открылись и уставились прямо на неё. В них была боль. В них была усталость. В них была такая бездна, что у неё перехватило дыхание. Она ободряюще кивнула ему, хотя по её щекам всё ещё текли слёзы. — Ник, — снова позвала она, когда он перестал пить, и обхватила его лицо обеими ладонями. Её пальцы гладили его скулы, его щёки, его лоб — она дотрагивалась до него так, будто не верила, что он настоящий, будто боялась, что он снова исчезнет, стоит ей убрать руки. Его кожа всё ещё была слишком холодной, но уже не ледяной, и под её ладонями она чувствовала, как бьётся жилка на его виске. Она издала ещё один прерывистый вздох — тот самый, в котором смешались облегчение, любовь, страх и благодарность, — и прижалась лбом к его лбу. — Я чувствовал, как они уходят, — произнёс Клаус, и его голос был хриплым, сломанным, совсем не похожим на тот уверенный, властный голос, который она знала. Он звучал так, будто говорил сквозь пепел. — Моя линия... разорвана. Каждая душа, которую я когда-либо обратил... я чувствовал, как они умирают. Я чувствовал, как рвётся каждая нить. Это было... — он замолчал, не в силах подобрать слово. В его глазах стояла такая мука, такая опустошённость, что у Селены сердце разорвалось на куски. — Тише, — прошептала она, и её руки продолжали гладить его лицо. Кончиками пальцев она очертила его скулы, провела по линии подбородка, стёрла капли воды с его висков. — Тише, любимый. Ты здесь. Ты со мной. — Любовь моя... — его голос дрогнул. Он поднял руку — слабую, дрожащую — и коснулся её запястья. Его пальцы легли поверх её вен, как будто он хотел убедиться, что она настоящая. — Я думал... я думал, что потерял тебя. Я думал, что это конец. Что я больше никогда тебя не увижу. — Никогда, — твёрдо сказала она, и её голос, всё ещё дрожащий от слёз, приобрёл ту самую стальную нотку, которая всегда появлялась, когда речь заходила о защите семьи. — Никогда, слышишь? Я бы не позволила. Я бы не позволила им отнять тебя. Я бы прошла через ад, через все круги ада, которые только существуют. Я бы разорвала эту вселенную на куски, если бы пришлось. Она притянула его к своей груди и крепко обняла, прижимая к себе так, словно хотела врастить его в собственное тело, спрятать там, где никто и никогда не сможет до него добраться. Его голова легла ей на плечо, и она почувствовала, как его дыхание — всё ещё слабое, но уже ровное — касается её шеи. Она запустила пальцы в его мокрые волосы, перебирая их, гладя его затылок, и начала тихо раскачиваться из стороны в сторону — тот самый инстинктивный, материнский жест, который успокаивал и её, и его. — Я люблю тебя, — прошептала она ему в волосы, и её голос был мокрым от слёз. — Слышишь? Я люблю тебя. Больше всего на свете. Ты — всё, ради чего я существую. И я никому, никогда, ни за что не позволю забрать тебя у меня. Никогда. Она отстранилась ровно настолько, чтобы заглянуть ему в глаза, и её ладони снова легли на его лицо. Она гладила его скулы большими пальцами, стирая капли воды — или, может быть, это были его собственные слёзы, она не знала, — и смотрела на него так, как смотрела в самый первый раз, когда поняла, что любит его. С тем же абсолютным, всепоглощающим обожанием. — Ты мой, — продолжила она, и её голос звенел той самой вселенской яростью, которая никому не позволит тронуть её мужа. — Ты мой, Ник. И пока я жива — а я буду жить вечно, — ни один человек, ни один вампир, ни одна ведьма, никто не отнимет тебя у меня. Ты понимаешь? Он смотрел на неё. Его глаза — те самые, в которых она тонула, — были полны боли, но в них было и что-то ещё. Что-то, что заставило её сердце пропустить удар. Это была любовь. Чистая, обнажённая, лишённая всякого притворства, любовь. — Я люблю тебя, — сказал он, и его голос был таким тихим, таким надломленным, что она едва расслышала. И она снова прижала его к себе, и они остались так — на холодном каменном полу, у края бассейна, посреди комнаты, полной тел и магических руин. Она держала его в своих объятиях, гладила по голове, целовала в висок и тихо, беззвучно плакала — потому что он был здесь, он был жив, он был с ней, и ничто другое в этот момент не имело значения.

***

Тяжёлая каменная дверь гробницы закрылась с глухим, окончательным стуком — тем самым звуком, который эхом разнёсся по всему подземелью и затих где-то в дальних коридорах, поглощённый вековой тишиной. Клаус задержал ладонь на холодной поверхности камня на секунду дольше, чем требовалось, и его пальцы едва заметно дрогнули. Аврора была там, внутри. Заперта. Обезврежена. Он отвернулся от гробницы и сделал несколько шагов по коридору, выходя в более освещённую часть подземелья, где сквозь узкие окна-бойницы пробивался серый, сумеречный свет. Там его ждали. Две фигуры стояли у подножия лестницы, ведущей наверх, в особняк, и при его появлении обе повернули головы — синхронно, как по команде, хотя на самом деле каждый из них просто почувствовал его присутствие. Селена — потому что она всегда чувствовала его, на каком-то глубинном, почти молекулярном уровне, как чувствуют приближение грозы или смену времён года. И Стефан — потому что его вампирский слух уловил звук шагов за мгновение до того, как Клаус показался из темноты. Стефан стоял, прислонившись плечом к стене и скрестив руки на груди, в своей обычной позе — расслабленной с виду, но по-военному собранной внутри. Его дорожная сумка стояла у ног, уже собранная, уже готовая к отъезду, и само её присутствие говорило о том, что эта глава подходит к концу. Селена стояла чуть поодаль, обхватив себя руками за плечи — она всегда так делала, когда пыталась сдержать эмоции, которые грозили выплеснуться наружу. — Итак... — Стефан отлепился от стены и сделал шаг вперёд, сокращая расстояние между ними. Его голос звучал легко, почти непринуждённо — тот самый тон, каким говорят старые друзья, которые прошли вместе через ад и теперь пытаются сделать вид, что ничего особенного не произошло. — Заклинание сработало. Мы выжили. Я спас тебя, а ты спас меня. Забавно, как это работает, не так ли? Враги, ставшие союзниками, союзники, ставшие... кем-то вроде друзей. Если бы кто-то раньше сказал мне, что я буду рисковать жизнью ради Клауса Майклсона, я бы рассмеялся ему в лицо. Клаус ухмыльнулся — той самой кривоватой, почти мальчишеской ухмылкой, которая появлялась у него только в редкие моменты искреннего расположения. Он не стал отвечать словами — просто позволил этой ухмылке сказать всё, что нужно. Селена, стоявшая рядом, улыбнулась теплее, мягче, и в её глазах промелькнула та особая благодарность, которую она испытывала к Стефану каждый раз, когда он появлялся в её жизни. — Я был бы счастлив, если бы на этом всё и закончилось, — продолжил Стефан, и его голос чуть изменился — стал тише, задумчивее. Он смотрел куда-то в пространство между ними, словно видел там что-то, чего не видели остальные. — Просто... мир. Тишина. Может быть, пара десятилетий без смертельных опасностей. Я слишком оптимистичен, думая, что мы больше никогда не увидим друг друга? — Конечно, увидите, — заявила Селена, и её голос прозвучал с той серьёзной, не терпящей возражений интонацией. Она шагнула к Стефану, и её глаза — те самые, которые могли быть холодными как сталь, когда она злилась, — сейчас сияли теплом. — Ты что, забыл обо мне? Ты что, думаешь, я позволю тебе просто исчезнуть из моей жизни после всего, через что мы прошли? Ты — мой лучший друг, Стеф. Один из немногих людей в этом мире, кому я доверяю безоговорочно. Так что нет, ты от меня не отделаешься. Она сделала паузу, и её губы дрогнули в улыбке — той самой, с хитринкой. — Или о своей крестнице и близнецах? Ты что, думаешь, Стелла тебе простит, если ты пропадёшь? — Конечно нет, — ответил Стефан, и его губы растянулись в улыбке, той самой, которую он приберегал только для своих. Он игриво толкнул её плечом — легко, по-братски, без той неловкости, какая бывает между людьми, которые не уверены в границах дозволенного. Селена захихикала — тот самый смех, который Клаус любил больше всего на свете, потому что он был настоящим, не наигранным, не светским, а идущим откуда-то из глубины её существа. — И, Лини, — Стефан повернулся к ней всем корпусом, и его голос стал серьёзнее, теплее, в нём появилась та особая интонация, какой говорят только очень близким людям, — передай своим детям, что у них всегда будет дом в Мистик Фоллс. Всегда. Что бы ни случилось, что бы ни происходило в мире — двери пансиона Сальваторе открыты для них в любое время дня и ночи. И для тебя тоже. Ты всё ещё имеешь дом в Мистик Фоллс. Ты знаешь это, да? Ты всегда можешь приехать. Просто так. Без повода. Без очередного апокалипсиса на хвосте. Селена ничего не сказала — она просто посмотрела на него долгим взглядом, в котором было столько всего намешано: благодарность, любовь, грусть от предстоящего расставания, — что слова были не нужны. И тогда Клаус сделал то, чего никто не ожидал. — Спасибо тебе, — сказал он, и его голос прозвучал искренне. По-настоящему искренне. Без обычной язвительности, без сарказма. Он смотрел прямо на Стефана, и в его видавших тысячелетия глазах читалось нечто очень редкое для Клауса Майклсона — уважение. — За всё. За то, что был рядом с ней, когда меня не было. За то, что рисковал своей жизнью ради моей семьи. За то, что не предал, хотя имел на это полное право. Стефан встретил его взгляд. Два вампира, два совершенно разных человека, две судьбы, которые пересеклись самым причудливым образом, — они смотрели друг на друга, и между ними повисло молчаливое понимание. Клаус знал, что, что бы ни случилось, Стефан всегда поможет Селене. Всегда встанет на её сторону. Всегда будет тем другом, на которого можно положиться. И за это он был благодарен — больше, чем мог выразить словами. Стефан с лёгкой улыбкой кивнул. Этого было достаточно. — Знаешь... — начал он, и его тон сменился на тот, чуть наставительный, с которым он иногда обращался к людям, которых считал достойными услышать правду, — ...есть и другие люди, которых тебе стоит поблагодарить. Не только меня. Я здесь всего лишь друг и крёстный. А есть те, кто прошёл через ад, потому что ты для них — семья. Клаус фыркнул. Резко. Холодно. Его лицо мгновенно ожесточилось, и на нём проступила та самая маска высокомерного равнодушия, которую он носил веками. — Марсель был вынужден сражаться за меня ради собственного выживания, — заявил он, и его голос стал ледяным. Слова Авроры — те самые ядовитые слова, которые она бросила ему в лицо перед тем, как он запер её в гробнице, — всё ещё звенели у него в ушах. «Никто не любит тебя, Клаус. Они терпят тебя из страха или из выгоды. Даже Марсель. Особенно Марсель». — Это неправда, — возразила Селена мгновенно, и её голос прозвучал резко, почти как пощёчина. Она развернулась к мужу, и в её глазах вспыхнул тот самый огонь, который всегда загорался, когда она видела, что он прячется за своей бронёй вместо того, чтобы признать очевидное. — Это неправда, и ты это знаешь. Марсель сражался за тебя, потому что... Клаус бросил на неё многозначительный взгляд — тот самый, который говорил: «Не сейчас». И она замолчала, хотя её глаза всё ещё горели. — Я говорю о Хейли и Тео, — продолжил Стефан, возвращая разговор в нужное русло. Его голос звучал ровно, спокойно, без тени упрёка, но с той уверенностью, с какой говорят правду, которую собеседник должен услышать. — По каким-то причинам они оба заботятся о тебе. Не о том тебе, которого ты играешь, — о тебе настоящем. И этого достаточно, чтобы рисковать собственной жизнью. Понимаешь? Достаточно. Он сделал паузу, давая словам осесть. Клаус стоял неподвижно, и его лицо было нечитаемым — но Стефан знал, что он слушает. Слушает внимательно. — Поначалу я думал, что это из-за Селены и твоих детей, — продолжил Стефан. — Думал, что Хейли помогает тебе ради кузины, а Тео — ради сестры и племянников. Что они терпят тебя, потому что связаны с тобой через тех, кого любят. Но потом... — он покачал головой, вспоминая разговор в багажнике, слова Хейли о том, что Майклсоны всегда были рядом, и молчаливую преданность Тео, который рисковал всем, даже не задавая вопросов, — ...потом я понял, что ошибался. Они видят в тебе семью. Не просто мужа их сестры или отца их племянников. Семью. В самом настоящем смысле этого слова. И за это они готовы умереть. Так что будь с ними справедлив, Клаус. Они это заслужили. Клаус на мгновение опешил. Это было заметно по тому, как едва дрогнули его ресницы и как на долю секунды с его лица исчезла привычная холодная маска, открывая то, что он так старательно скрывал. Любовь Селены давно перестала быть для него чем-то удивительным. Он знал, что она любит его всем сердцем, и сам любил её ничуть не меньше. Но когда дело касалось остальных... всё было иначе. Он слишком долго жил с убеждением, что его лишь терпят. Боятся. Используют, пока это выгодно. Что рядом с ним остаются из чувства долга, а не по собственному желанию. Поэтому каждый раз, когда кто-то искренне принимал его, называл своей семьёй или давал понять, что он дорог не вопреки, а просто потому, что он есть, это неизменно выбивало его из колеи. И, сколько бы времени ни прошло, привыкнуть к этому Клаус так и не смог. Он издал прерывистый вздох — тот самый, в котором было больше эмоций, чем в иных длинных речах. Селена мгновенно напряглась. Её рука метнулась к его плечу, легла на него мягко, но настойчиво, и она заглянула ему в лицо с тем самым выражением тревоги, которое появлялось у неё каждый раз, когда она чувствовала, что с ним что-то не так. — Ты в порядке? — спросила она, и её голос был полон беспокойства. Она наклонилась ближе, пытаясь поймать его взгляд, который он старательно отводил. — Ник? Посмотри на меня. Что такое? — Лучше не бывает, — ответил он со слабой улыбкой, той самой, которую она ненавидела больше всего, потому что она означала, что он лжёт. Лжёт, чтобы защитить её от собственной боли. Лжёт, потому что тысяча лет одиночества научила его, что показывать слабость — непозволительная роскошь. Но она знала его слишком хорошо. Она знала, что «лучше не бывает» в его устах означает «я разбит на куски, но не хочу, чтобы ты это видела». Он перевёл взгляд на Стефана и протянул руку — открытую, ладонью вперёд. Тот самый жест, который означал перемирие, уважение и что-то очень близкое к дружбе. Стефан без колебаний пожал её. — Береги себя, старый друг, — улыбнулся Клаус, и на этот раз его улыбка была почти настоящей. Почти. Стефан улыбнулся в ответ и покачал головой, глядя на их сцепленные руки. — Кто бы мог подумать, да? — произнёс он. — Клаус Майклсон называет меня другом. Если я расскажу об этом Дэймону, он не поверит. — А ты не рассказывай, — посоветовал Клаус с той самой язвительной интонацией, которая, впрочем, на этот раз была лишена яда. — Пусть это останется нашим маленьким секретом. — Я буду скучать по тебе, Стеф, — произнесла Селена, и её голос дрогнул. Она шагнула вперёд и крепко обняла его — так, как обнимают только тех, кто стал частью твоей души. Её руки обвились вокруг его плеч, и она прижалась щекой к его груди, чувствуя, как размеренно и спокойно бьётся его сердце. — Береги себя, слышишь? И, пожалуйста, береги Кэр. Она заслуживает весь мир. Она прошла через столько дерьма, что ты даже не представляешь. И если ты её обидишь... — она отстранилась ровно настолько, чтобы заглянуть ему в глаза, и на её губах появилась та самая милая улыбка, которая почему-то всегда выглядела опаснее любого оскала. — ...я могу быть хуже Рейны. Гораздо хуже. У Рейны есть кодекс, правила, какие-то там принципы. У меня — нет. Если ты разобьёшь сердце моей лучшей подруги, я приду за тобой... и собственными руками вырву твоё сердце. Стефан усмехнулся — но в его глазах мелькнуло понимание того, что она абсолютно серьёзна. Он знал Селену достаточно долго, чтобы понимать: её угрозы — это не фигура речи. Она действительно способна на всё, когда дело касается тех, кого она любит. — Буду беречь, — сказал он, и его голос прозвучал торжественно, как клятва. — Обещаю. Она будет в безопасности. Она будет счастлива. Я сделаю для этого всё, что в моих силах. Он отстранился от объятий, подхватил с пола свою сумку и закинул её на плечо. Затем ещё раз посмотрел на них обоих — на Клауса, стоящего с непроницаемым лицом, и на Селену, в чьих глазах блестели слёзы, которые она отказывалась проливать, — и кивнул. Просто кивнул. Этого было достаточно. — До встречи, — сказал он, развернулся и пошёл вверх по лестнице. Селена смотрела ему вслед, пока его фигура не скрылась за поворотом. Клаус стоял рядом с ней, и его рука нашла её ладонь — молча, без слов, просто переплела свои пальцы с её. Она сжала их в ответ. Они остались вдвоём в полутьме подземелья. И тишина, которая повисла между ними, была наполнена всем тем, что они пережили за эти дни. Страхом. Болью. Потерями. Но также — любовью. И надеждой. И обещанием, что, что бы ни случилось дальше, они справятся. Вместе.

***

Возвращение в особняк Майклсонов было похоже на выдох после долгой задержки дыхания — тот самый момент, когда лёгкие наконец наполняются воздухом, а сердце, колотившееся где-то в горле, постепенно возвращается на своё законное место. Особняк встретил их тишиной — той особенной, умиротворённой тишиной, какая бывает только глубокой ночью, когда все битвы позади, все раненые перевязаны, а мёртвые — оплаканы. Свечи в канделябрах догорали, отбрасывая на стены длинные, дрожащие тени, и где-то наверху слышались приглушённые голоса: Фрейя помогала Хейли с чем-то на кухне, Тео проверял посты охраны, а Элайджа, вечно несгибаемый Элайджа, приводил себя в порядок после того, что с ними сделали. Селена поднялась наверх одна. Она сбросила окровавленную куртку ещё в прихожей, оставив её на мраморном полу, как сбрасывают кожу змеи — старая жизнь осталась позади, и теперь ей нужна была только одна вещь в этом мире. Дети.. Её маленькие, ничего не понимающие, пахнущие молоком и детской присыпкой кусочки её сердца, которые ждали её в детской, даже не подозревая, что их мать сегодня могла не вернуться. Она вошла в детскую бесшумно. В комнате царил полумрак, разбавленный мягким сиянием ночника в виде полумесяца, который Фрейя заколдовала специально для племянников. Близнецы и Стелла спали в своих кроватках, стоящих рядом, и их дыхание было таким ровным, таким спокойным, что у Селены на мгновение перехватило дыхание. Она подошла сначала к одной кроватке, потом к другой, поправила одеяльца, поцеловала каждого в лоб — лёгким, почти невесомым прикосновением губ, — и замерла на несколько долгих секунд, просто глядя на них. На то, как подрагивают их ресницы во сне. На то, как сжимаются и разжимаются их крошечные кулачки. На то, как они живут — просто живут, не зная, в каком опасном мире им выпало родиться и какую цену их мать и отец заплатили сегодня за то, чтобы они и дальше могли не знать. Когда она наконец вышла из детской и прикрыла за собой дверь, её плечи чуть опустились — от облегчения. Дети были в безопасности. Спали. Всё остальное можно было пережить. Она направилась в их с Клаусом спальню. Дверь была приоткрыта. Селена толкнула дверь и вошла. Клаус стоял у окна, спиной к ней, и в его руке поблёскивал стакан с янтарной жидкостью — скотч, судя по запаху, хороший, выдержанный, из тех запасов, что он берёг для особых случаев. Или для особо тяжёлых. Он не обернулся на звук открывающейся двери — может быть, знал, что это она, а может быть, слишком глубоко ушёл в свои мысли, чтобы реагировать на внешний мир. Его силуэт чётко вырисовывался на фоне тёмного окна, за которым раскинулся спящий Новый Орлеан, и в этом силуэте было что-то бесконечно одинокое. Что-то, что заставило её сердце сжаться. — Ты в порядке? — спросила она, закрывая за собой дверь и делая несколько шагов вглубь комнаты. Её голос прозвучал мягко, но в нём была та самая настойчивая нота, которая говорила: «Я не приму ложь в качестве ответа». Клаус повернулся к ней, и его губы тронула лёгкая улыбка — та самая, которую она слишком хорошо знала. Улыбка, которая была призвана успокоить её, убедить, что всё хорошо, но которая никогда не достигала его глаз. — Не лги мне, — добавила она прежде, чем он успел что-то сказать. Она подошла ближе, и теперь их разделяло всего несколько шагов. — Ты знаешь, что со мной это не работает. Я вижу тебя насквозь, Ник. Он выдержал её взгляд — секунду, две, три, — а затем отвёл глаза и сделал глоток скотча. — Я просто устал, — сказал он наконец, и это была не совсем ложь. Он действительно устал — устал так, как может устать только тысячелетнее существо, прошедшее через смерть, предательство и разрыв связи со всеми, кого он когда-то обратил. Но Селена знала: за этим «я просто устал» скрывалось что-то ещё. Что-то, о чём он не хотел говорить. Что-то, что грызло его изнутри. Она не стала давить. Не сейчас. Вместо этого она села рядом с ним на край их кровати — и нежно поцеловала его в щёку. Её губы коснулись его кожи легко, почти невесомо, но в этом прикосновении была целая вселенная: «Я здесь. Я с тобой. Мы справились». Она почувствовала запах его кожи — сандал, скотч и что-то ещё, что-то родное, что она узнала бы из тысячи, — и позволила себе на секунду просто побыть рядом с ним, не требуя ничего взамен. Он повернул голову и посмотрел на неё. И в том, как он это сделал, в том, как его глаза остановились на её лице, было что-то почти священное. Так смотрят на восход солнца после долгой полярной ночи. Так смотрят на воду в пустыне. Так смотрят на саму жизнь, заключённую в одном-единственном человеке. Его взгляд скользил по её лицу — по лбу, по скулам, по линии подбородка — с тем благоговением, с той всепоглощающей нежностью. Она была его жизнью. В самом буквальном, самом абсолютном смысле этого слова. Если бы её не стало — его бы тоже не стало, даже если бы его сердце продолжало биться. — Фрейя сказала мне, что ты отдала ей своё ожерелье, — произнёс он, и его голос был тихим, хрипловатым. Он взял её за руку — осторожно, почти церемонно, — и перевернул её ладонью вверх. Кожа на её запястьях и предплечьях была покрыта красными отметинами — следами от подключения Фрейи, теми самыми, которые появились, когда ведьма вытягивала из неё силу, чтобы усилить заклинание Давины. Они были похожи на ожоги, но не болели — просто напоминали о том, через что она прошла. — Тебе не следовало этого делать. — Я должна была, — возразила она, и её голос прозвучал твёрдо, без тени сомнения или сожаления. Он отрицательно покачал головой — медленно, тяжело, как будто этот жест требовал от него неимоверных усилий. — Нет, — сказал он. — Ты не должна была рисковать собой ради меня. — Да, должна, — повторила она, и на этот раз в её голосе появилась та самая стальная нотка, которая всегда заставляла его замолкать и слушать. Она подалась вперёд, сокращая и без того небольшое расстояние между ними, и заглянула ему прямо в глаза. — И если бы мне пришлось сделать это снова, я бы сделала. Не раздумывая. Я не могу тебя потерять, Ник. Не могу. И если для того, чтобы ты жил, мне придётся отдать собственную жизнь — я сделаю это. С радостью. Потому что жизнь без тебя — это не жизнь. Это существование. Это ожидание смерти, растянутое на века. — Я не хочу, чтобы ты это делала, любовь моя, — произнёс он строго, и его голос изменился — стал жёстче, напряжённее. В его тоне была глубинная, почти животная тревога, смешанная с отчаянием. Как будто сама мысль о том, что она пожертвует собой ради него, причиняла ему физическую боль. Селена вздрогнула. Она не могла понять, был ли он зол. На его лице не было того знакомого гневного оскала, тех сжатых челюстей, той опасной складки между бровей. Вместо этого она видела что-то другое. Что-то, что она редко видела у Клауса Майклсона. Уязвимость. Настоящую, обнажённую, кровоточащую уязвимость, которую он прятал за слоями сарказма, гнева и высокомерия на протяжении тысячи лет. И сейчас, глядя на него, она выглядела так, будто её кто-то ударил. — Ты — моя жизнь, — сказал он, и его голос затих почти до шёпота. Каждое слово падало тяжело, как камень в воду, и расходилось кругами по тишине спальни. — Если ты умрёшь... Он не закончил фразу. Ему не нужно было. Она видела это в его глазах — в том, как они потемнели, как зрачки расширились, как дрогнули его ресницы. Она видела, насколько уязвимым он себя чувствовал, и это зрелище разбило ей сердце. Клаус Майклсон — великий и ужасный, гибрид, чудовище, король Нового Орлеана, — стоял перед ней и не мог произнести вслух то, что она и так знала: если она умрёт, он не переживёт этого. Он просто не сможет. — Я знаю, на что это было бы похоже, — сказала ему Селена, и её голос упал почти до шёпота. Она почувствовала, как холод пронизывает её до костей — тот самый холод, который она испытала много лет назад, когда думала, что Аларик убил его. Когда она стояла и смотрела на пламя и верила — по-настоящему верила, всем своим существом, — что он горит там, внутри, что она потеряла его навсегда. Тот образ — его фигура в огне, языки пламени, пожирающие всё, что она любила, — никогда не покидал её разум. Он был вырезан где-то в самой глубине её памяти, как шрам на сердце, который никогда не заживёт до конца. — Я знаю, каково это — думать, что ты потерял меня. И я знаю, каково это — думать, что я потеряла тебя. Я была там, Ник. Я стояла и смотрела на огонь и думала, что ты мёртв. И часть меня умерла в тот день. Часть меня, которая никогда не восстановится. Так что не говори мне, что я не должна рисковать собой ради тебя. Потому что я уже проходила через альтернативу. Она прижала ладони к его груди — обе, одновременно, — и почувствовала под ними биение его сердца. Ровное, сильное, живое. То самое сердце, которое билось для неё на протяжении веков. То самое сердце, которое она сегодня почти потеряла. Её пальцы чуть сжались на ткани его рубашки, как будто она хотела убедиться, что он настоящий. Что он здесь. Что он никуда не исчезнет. — Ты и я... — произнесла она, и её голос дрогнул от переполнявших её эмоций, но она не позволила себе заплакать. Не сейчас. — Мы всегда найдём путь друг к другу. Даже когда пути не будет. Даже когда весь мир будет против нас. Даже когда сама судьба разведёт нас в разные стороны. Мы его проложим. Собственными руками. Потому что мы — это мы. И ничто — ни смерть, ни время, ни все демоны ада — не сможет разлучить нас навсегда. Ты слышишь меня? Она подняла глаза на него, и в её взгляде горел тот самый огонь, который он любил. Огонь, который не могли погасить ни потери, ни предательства, ни тысяча лет войн. Огонь, который питал их обоих и давал им силы идти дальше, даже когда идти было некуда. Он не ответил. Вместо этого он поцеловал её. Этот поцелуй был, полный отчаяния и страсти, поцелуй, в который он вложил всё, что не мог сказать словами. Он притянул её к себе с силой, которая граничила с грубостью, но в то же время в его прикосновениях была удивительная осторожность — та самая, с какой обращаются с чем-то бесконечно ценным, с сокровищем, которое боишься разбить. Его руки обхватили её талию, прижимая ближе, ближе, ещё ближе, как будто сделать частью собственного тела, чтобы никто и никогда не смог их разлучить. Его тело прижимало её к себе настойчиво, требовательно, но ни на секунду не нежно — потому что нежность подразумевает контроль, а ни один из них не мог контролировать то, что чувствовал друг к другу. И ей это нравилось. Ей нравилось, что даже спустя сколько времени он всё ещё хотел её так, будто каждый раз мог стать последним. Ей нравилось, что его руки дрожали, когда касались её. Ей нравилось, что он забывал обо всём — когда был с ней. Когда поцелуй наконец прервался — не закончился, а именно прервался, потому что им обоим нужно было дышать, — он прижался лбом к её лбу. Их дыхание смешивалось. Их сердца бились в одном ритме. И на несколько долгих секунд в спальне не было слышно ничего, кроме их собственного прерывистого дыхания. — Есть кое-что, что ты должна знать, — сказал он наконец, и его голос прозвучал глухо, серьёзно. Селена нахмурилась и чуть отстранилась, чтобы видеть его лицо. — В тот день, когда Аврора похитила тебя... — начал он и замолчал, подбирая слова. Его челюсти сжались, и она видела, как трудно ему даётся этот разговор. — Она манипулировала нами обоими. Заставила поверить, что она... Он осёкся, не в силах произнести это слово. Слово, которое жгло ему язык, которое он не мог заставить себя сказать, потому что оно означало признать, что с его женой могло случиться такое. — Приказала кому-то изнасиловать меня, — закончила за него Селена спокойно, ровно, без дрожи в голосе. — Ты можешь это произнести, Ник. Это просто слово. Мне не стыдно за то, что со мной случилось. Я не позволю никому — ни Авроре, ни кому-либо ещё — заставить меня стыдиться того, в чём нет моей вины. Клаус посмотрел на неё с тем самым выражением, которое она видела у него тысячу раз, но которое никогда не переставало вызывать у неё трепет: смесь восхищения, благоговения и чего-то ещё, чему она не могла подобрать названия. Может быть, это была гордость. Гордость за то, что эта невероятная, несгибаемая женщина — его жена. — Она этого не делала, — произнёс он наконец. — Она заставила нас думать, что тебя изнасиловали. Это была иллюзия. Внушение. Она хотела, чтобы я почувствовал, каково это — делить того, кого так сильно любишь... Чтобы я страдал так же, как страдала она, когда думала, что делит меня с тобой. Он сделал паузу, глядя ей прямо в глаза. — Но я никогда не смотрел на это так, — продолжил он, и его голос стал твёрже, увереннее. — Когда я думал, что это правда, я не чувствовал, что «делю» тебя. Это даже не приходило мне в голову. Я просто знал, что, что бы с тобой ни случилось, ты сильная и ты выживешь. Я знал это с той же абсолютной уверенностью, с какой знаю, что солнце взойдёт на востоке. Ты — сильнейший человек из всех, кого я знаю, и никакое зло, причинённое тебе, не могло сломать тебя. Не тогда. Не сейчас. Никогда. Селена резко втянула воздух. Её глаза расширились, и в них промелькнуло что-то сложное — смесь облегчения, недоверия и ещё чего-то, что она не могла сразу идентифицировать. Аврора не делала этого. С ней не случилось того, что она считала случившимся. Это была ложь. Чудовищная, изощрённая ложь, призванная причинить им обоим максимальную боль, — но всё же ложь. — Она тебе так сказала, и ты ей поверил? — спросила она, и в её голосе прозвучало то самое пренебрежение, которая всегда появлялась, когда речь заходила об Авроре. Она не злилась на Клауса — она злилась на рыжую ведьму, которая даже будучи заточенной продолжала отравлять им жизнь. — Фрейя проникла в её разум, — ответил Клаус. — Пока она была без сознания, перед тем как я запер её в гробнице. Она проверила. Аврора говорит правду. Впервые в своей жалкой жизни она сказала правду. Он замолчал, и в тишине спальни снова стало слышно потрескивание дров в камине. — Я не знал, как сказать тебе, — признался он тихо. — Я не знал, хочешь ли ты знать. Я думал, может быть, это причинит тебе ещё больше боли — узнать, что всё это было ложью. Что ты так долго носила в себе эту тяжесть, а на самом деле... ничего не было. Селена долго смотрела на него — так долго, что он уже начал сомневаться, не совершил ли ошибку, рассказав ей. Но затем её лицо смягчилось. Мышцы, которые она даже не замечала, что напрягала, расслабились. И на её губах появилась лёгкая, почти незаметная улыбка — та самая, которая всегда появлялась, когда огромный груз падал с её плеч. — Спасибо, — прошептала она. Он притянул её к себе снова — на этот раз мягче, нежнее, — и она прижалась щекой к его груди, слушая биение его сердца. Того самого сердца, которое билось для неё. И в этот момент, в тишине их спальни, она почувствовала то, что чувствовала редко: покой. Настоящий, глубокий покой, который приходит только тогда, когда ты знаешь, что самое страшное позади, а самый любимый человек — рядом.