Сын своего отца

       — Получается, ты правда совсем не умеешь играть на гитаре? С твоим-то отцом-гением? Лиф недоумённо вскинула брови. Ей казалось немыслимым, что папа Ди не передал своему первенцу главного — музыки. Подросток покосился на подругу. Объяснять, что его единственный урок гитары оказался грандиозным провалом, не хотелось. — Не вижу ничего необычного, — фыркнул он. — Папа как преподаватель — так себе. — О, Ди, неужели всё было настолько плохо? Лиф посмотрела на него с сочувствием. Ди же вдруг понял, что она превратно истолковала его слова. — Да нет же. Просто… Просто гитара — это его всё. А я хотел разучить пару песен, и всё. Он смутился. Эти песни он хотел выучить ради неё — чтобы впечатлить. И сейчас практически выдал себя с головой. — То есть твой папа ревностно относится к гитаре? А ты к ней пренебрежительно? Ди резко остановился. Дурак. Идиот. Под этим углом он вообще не рассматривал ситуацию. Блондин устало потёр глаза, забыв про тушь и подводку. — Господи, Лиф… Кажется, ты права, — выдавил он с сокрушённым вздохом. На самом деле Ди хотел не только впечатлить Лиф. Он хотел понять отца. Музыка — это весь Глэм, его единственная страсть, если не считать Викторию. Мальчик надеялся проникнуть в отцовский мир через ноты, потому что через слова, интонации, даже мимику это было невозможно. Хрен что разберёшь за этой вечной улыбкой. Но желание понравиться девушке поглотило его целиком, вытеснив вторую, не менее важную задачу. Блондин сгорбился и что-то нечленораздельно пробормотал себе под нос. — Ди, не убивайся так. С гитарой не сложилось — попроси папу научить тебя чему-то другому. Он же в группе играл, наверняка владеет разными инструментами. — Бас, скрипка, клавишные, — перечислил Ди. — Скрипка? В металле я её как-то не слышала. Но это же отличный вариант! Если твой папа решит, что ты не стараешься, ему не будет так обидно. Ди удивлённо посмотрел на Лиф. В её рассуждениях была логика. Он понятия не имел, откуда у Глэма столько умений — кулинария, уборка, точные науки, да и вообще всё. Будто отец родился идеальным. И в глубине души, в той детской части, которую он тщательно прятал, Ди хотел быть на него похожим. Достичь этого недосягаемого идеала. Он восхищался отцом, хотя ни за что не признался бы в этом даже под дулом пистолета. А скрипка… Да, она не звучит в металле. Значит, в случае неудачи не ранит Глэма. А в случае успеха — Ди сблизится с отцом, поймёт его и хоть немного приблизится к заветному идеалу. План безупречен. — Лиф, ты гений! — мальчишка на миг потерял свою обычную невозмутимость и уже хотел обнять девушку, но в последний момент одёрнул себя. — Кхм… Спасибо. Может, если научусь, вплету скрипку в металл. Или что-то типа того. — С нетерпением жду, Ди. Спасибо, что проводил. Лиф решила больше не мучить парня, но не удержалась от соблазна смутить его. Она быстро обняла его, щёлкнула по носу и, хихикнув, скрылась за дверью. Да, «тёмный принц» её точно привлекал. Его искреннее, хоть и тщательно скрываемое желание быть похожим на отца казалось ей до умиления трогательным. Она уже научилась читать его без слов. И эта новая, неожиданная сторона парня заставила её сердце биться чаще.

***

Подросток неловко переминался с ноги на ногу, сжимая в руках нотную тетрадь, которую сам разлиновал. Хотя тот памятный урок гитары и не причинил ему боли, сейчас он нервничал куда сильнее. Ди боялся, что отец снова не воспримет его всерьёз. Что уловит в его просьбе скрытый, корыстный подтекст. Мотив, конечно, был — но Ди искренне считал его благородным. Разве желание узнать отца ближе — это неблагородно? Он задержал дыхание, коротко постучал в дверь и нацепил на лицо маску безразличия. — Войдите. Голос Глэма прозвучал ровно, без обычной театральной высоты. Так бывало всегда, когда отец работал в кабинете. Увидев на пороге старшего сына, Глэм тут же расплылся в улыбке, и голос снова стал высоким: — Ди, ты что-то хотел? Отец, разумеется, заметил, что сын принёс. Ди тоже не упустил быстрого взгляда, скользнувшего по тетради, карандашу, ластику и линейке. Мальчик внезапно обнаружил пропажу. — А где точилка, блин… Ди осекся. Плохо, что он сказал это вслух. Хорошо, что эта фраза была безобидной и не несла в себе мотивов подростка. Блондин посмотрел на Глэма и удивился напряжённому лицу. Ему даже показалось, что правое веко отца едва заметно дёрнулось. Неужели он уже догадался? И сама мысль об обучении сына музыке для него — пытка? Отступать было некуда. — Да, пап. Я подумал… Хочу попробовать себя в музыке ещё раз. Знаю, у меня нет таланта, но классическое исполнение мне, наверное, подойдёт больше. Я уже начал изучать азы, сделал нотную тетрадь. Не хочу сразу тратиться на дорогие вещи — вдруг не займёт. Ди выпалил заготовленную речь единым потоком, не меняя выражения лица. Он так увлёкся, что забыл упомянуть главное. Глэм тем временем поднялся и подошёл к сыну. Поднял бровь, глянул на таймер — и всё же спросил: — И на чём же ты хочешь играть на этот раз? — На скрипке. Улыбка сползла с лица Глэма. Его взгляд застыл на таймере. Правая рука чуть заметно задрожала. Из груди вырвался беззвучный судорожный выдох. Хорошо, что Ди не видел его лица. Глэма охватил ужас. Глупые, отвратительные гены! Тогда, в юности, Себастьян скептически относился к рассказам о потомственных музыкантах. Теперь он был готов проклясть эту семейную черту. Поколебавшись секунду, Глэм решил не ставить таймер. Он покончит с этой чумой за считаные секунды. — Хорошо. Ди почти облегчённо выдохнул, услышав привычную интонацию. Хотя его и напрягло, что отец целых полминуты гипнотизировал таймер. Но, возможно, просто вспоминал, куда убрал скрипку. — Ди, положи свои принадлежности на стол. Не держи их в руках — как ты собираешься играть? Я пока принесу инструмент. В голосе отца послышалось едва заметное раздражение. Ди почувствовал себя дураком — будто он и правда собирался играть на скрипке с тетрадкой в руках. Удивительно, как у Глэма это ловко вышло. Но с другой стороны, он был рад, что на этот раз обошлось без унизительных слов об отсутствии таланта. — Однако помни, Ди: у тебя нет музыкального слуха. И если ты не выучил нотную грамоту, будет тяжело. Скрипка — инструмент утончённый, а значит, сложный. Без врождённых данных тебе понадобятся не месяцы, а годы. — Пап, я знаю. И я готов. Нотную грамоту я уже выучил. Сейчас я готов гораздо лучше, чем тогда. Ди закатил глаза. Что ж, звучит уже не так грубо. Обнадёживает. — Тогда бери скрипку. Взял? Отлично. Спина прямая. Приложи инструмент к шее и проведи смычком по струнам. Ди выполнил указания, вспоминая видеоуроки и картинки с правильной постановкой. Всё было легко — оставалось только не сфальшивить. Он провёл смычком. И тут же услышал резкий голос отца: — Что с твоим вибрато? Учти, время, которое я трачу на такую бездарность, могло бы быть потрачено полезнее. Раз ты еще не дорос брать скрипку в руки, проверим, как ты изучил теорию. Ди опешил. Голос был отцовский. Но слова… будто чужие. Он проглотил обиду. В конце концов, Глэм — репетитор. Наверное, привык к одарённым ученикам и просто требователен. Глава семейства стоял в прострации. В голове пульсировала одна мысль: Ди нужно избавить от этой чумы, освободить от проклятого груза потомственных музыкантов. Голос был его, но слова — чужие, отдалённо знакомые. Затуманенное сознание не было причиной отменять урок. Не для Глэма. — Хорошо, пап. Давай проверим теорию. Металлист закрыл глаза. И услышал тот самый, противный голос из прошлого, подсказывающий первый вопрос. — Что нельзя удваивать у секстаккордов основных трезвучий? — Бас. Ди подготовился хорошо. Теория давалась ему легко. Себастьян был таким же. — Хорошо. В основе какого трезвучия лежит малая терция? — Минорного. Подросток покосился на отца. Тот стоял с закрытыми глазами. Если бы Глэм их открыл, Ди без труда увидел бы ледяное пламя в зрачках. Но глаза были закрыты, и безмятежное лицо не выдавало тревоги. — Дан аккорд ре-фа-диез-ля. В каких тональностях он будет доминирующим? Отвернувшись, Глэм повторил вопрос следом за голосом в голове. — Соль мажор. Глава семейства нахмурился. Голос в голове указал на линейку, беспечно лежащую на столе. — Ну же, Ди. В какой ещё тональности? Ди задумался. — В основных. «В каких ещё основных тональностях?!» — заорал голос в висках. — Подумай ещё, Ди. Холодный голос отца заставил его съёжиться. Ладно, этот вопрос он провалил. Придётся признать. — Я не помню. «Не помнишь?! Выродок, ты хоть представляешь, сколько я в тебя вложил?! Ради чего — чтобы ты не помнил?! Минор, Себастьян, минор!» Глэм тяжело дышал. В висках стучало. Реальность поплыла. И вот он уже не в своём кабинете. Вместо Глэма и Ди — Себастьян и Густав. Следующие мгновения промчались со скоростью света. — Минор, Ди, минор! Ру… Глэм не заметил, как схватил линейку. Не увидел испуганного лица сына. Не осознал, что замахнулся с такой силой, что кровь будет точно. Лишь последнее слово, вырвавшееся слишком поздно, вернуло его в реальность. Хрясь. Тонкая красная полоса проступила на бледной руке. Выступила кровь. Глэм с грохотом выронил линейку. — Папа, какого хрена?! — Ди вытаращился на отца. Он всегда был спокойным, рассудительным, беспристрастным. Но когда видишь, как собственный отец рассекает себе плоть линейкой — всё спокойствие летит к хуям собачьим. — ку… Глэм ошарашенно смотрел на руку, с которой скатывались алые капли. А когда перевёл взгляд на сына и увидел его испуг, глаза стали совсем потерянными. — Боже, нет. Ди… Господи, Ди… Ты в порядке? Ничего не болит? Голос его трясся, взгляд метался в поисках опоры. В голове билось только одно: он стал как Густав. — Папа, о чём ты?! Посмотри на свою руку! Как ты умудрился линейкой?! Это же просто невозможно! Ди говорил, и голос его дрожал от ужаса. Паника захлёстывала разум, но он заставлял себя думать: сначала помочь отцу. — Надо обработать… — Всё в порядке, Ди. Иди. Продолжим потом. Глэм натянул на лицо нервную, неестественную улыбку. Глаз дёргался. Руки он спрятал за спину. Голос дрожал, но старался сохранить привычную высокую интонацию. — Но… — Прошу, Ди. Уйди. Блондин неуверенно посмотрел на отца. Сделал шаг к двери. Ещё один. Ещё. Хлопок. Ди вышел в коридор. — Что это блять было?! Он прошептал в пустоту. Оставит отца на пять-десять минут. Заварит его любимый чай. Возьмёт печенье. И аптечку — обязательно проверит, есть ли лёгкие успокоительные.

***

Пустота. Шум в голове. И одновременно — могильная тишина. Всё казалось нереальным. Воздух утекал сквозь пальцы. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь в ушах. Грудь сдавило, руки тряслись, ноги нервно выбивали дробь по полу. К горлу подкатывала тошнота. И всеобъемлющий, липкий страх окутал всё тело. Глэм был умным мальчиком. Он знал: у него паническая атака. В юности он зачастую справлялся сам. Но сейчас почему-то не мог сделать первый, спасительный глубокий вдох. Когда очередной судорожный вдох не помог, Глэм увидел тонкую полоску света. — Ди, почему ты вошёл без стука? — Я стучал, пап. Минут пять. Подросток появился с подносом и аптечкой, поставил их на стол и посмотрел на отца. У него сжалось сердце. Состояние старшего металлиста явно ухудшилось: рука всё ещё кровоточила, на полу расплывалось красное пятно. Привычная улыбка, которую Глэм судорожно удерживал, стала дёрганной, неестественной. — Хорошо, Ди. Иди. Казалось, отец не осознал, зачем пришёл сын. Просто механически выдохнул «хорошо». Ди понял: паническая атака. — Пап, что ты видишь? Что чувствуешь? — О, Ди, всё в порядке. У меня не… — Просто ответь. Пожалуйста. Умоляющий голос сына пробился сквозь пелену. Глэм не хотел пугать первенца. — Я вижу тебя, дверь, гитару. Чувствую дрожь, головокружение… И запах зелёного чая с жасмином. — Я заварил. Для тебя. Твой любимый, да? — Да. Чес впервые меня им напоил. — И печенье принёс. Ты же его готовил, оно вкусное. — Хотел вас порадовать. Глэм слабо, но искренне улыбнулся, вспомнив друга и семью. — Теперь давай подышим. Повторяй за мной. Глубокий вдох… Ди терпеливо демонстрировал простую технику дыхания. Пять минут — и дыхание Глэма выровнялось, тремор отступил. Когда паническая атака сошла на нет, Ди молча разлил чай, поднёс кружку к отцу — и вдруг спохватился: — Так, чай подождёт. Сначала рану. — Ди, не волнуйся. Мне не привыкать. Затуманенный рассудок Глэма не осознал сказанного. Ди вздрогнул. Слова, произнесённые с привычной улыбкой и обычным тоном, прозвучали чудовищно и ужасали по своему смыслу. Он смотрел, как отец механически, будто доведённым до автоматизма рефлексом, обрабатывает порез. Ни одна мышца на лице не дрогнула — словно обрабатывать рану на тонком запястье было для него делом повседневным. — Пап… Извини. Но я заслуживаю объяснений. Ты напугал меня до чёртиков. Глоток горячего чая скользнул в горло. Глэм осознал, какую картину увидел сын. Улыбка погасла окончательно. — Ты прав. Ты заслуживаешь правды. Ди снова вздрогнул. Голос отца стал чужим — без привычной манерности, без высоких нот. Обычным. Глэм собирался с мыслями. Как вышло, что запретное, запертое под семью замками и нетронутое годами, нужно произнести вслух? Его семье, которой он поклялся не пугать своим прошлым? — Моё имя при рождении — Себастьян Швагенсваген. Я рос в традиционной патриархальной семье аристократов. Потомственных музыкантов. Отец… Он был человеком известным в узких кругах, достигал лучшего. Он был совершенством. А значит, и я обязан был соответствовать. С детства я виртуозно играл Баха на скрипке. У меня идеальный слух. Я занял второе место в консерватории. Но отцу этого было мало. Он считал меня бездарностью, которая тратит его вложения впустую. В его глазах я мог только опозорить его. Глэм перевёл дыхание. Стоит ли рассказывать о побоях? Нет, слишком поздно. «Мне не привыкать». Сам ляпнул. — Я… Отец… То есть… Чёрт. У отца были особые воспитательные меры. Он… Да блять, проще показать. Глэм вспыхнул, не заметив, как выругался при ребёнке, считая со своей стороны неприемлемым такое поведение. Он с горечью и мыслью «была не была» снял напульсник с правой руки. Ди, поглощённый историей детства отца (о котором он не знал ничего), прослушал последнюю реплику. Взглянув на правую руку без напульсника, подросток ужаснулся. — Ты резался?! Ди вообразить не мог, что его папа способен на такое. — Нет же, Ди! Я не причинял себе вреда. Отец применял особые воспитательные меры. Верной подругой была линейка. Каждый промах — удар по запястью. Неверный ответ, второе место, складка на костюме, неугодный взгляд — всё вело к наказанию. Удивительно, но рука не отказывала во время игры. Хотя я фальшивил — и получал новые удары. Так длилось годами. Пока я не поступил в консерваторию и не встретил Чеса. Он показал: жизнь бывает другой, музыка — другой, есть свобода. Я полюбил металл как безумец. И с тех пор с моего лица почти не сходила улыбка. Представляешь, как уморительно выглядел мой отец, бьющий меня линейкой, и я, счастливо улыбающийся? Он тогда меня сильно испугался! Глэм рассмеялся — непривычно эмоционально, искренне. Ди смотрел на отца с сочувствием, понимая: эта улыбка не маска. Это пожизненный защитный механизм. Он отгоняет ею боль своего детства. — Пап… А что дальше? Подросток не скрывал грусти в голосе, не прятал сожалеющих глаз. Глэм опомнился. Слишком подробно. Слишком неправильно — вываливать это на пятнадцатилетнего сына. — Дальше… Я стал счастлив. Мы с Чесом создали группу, выступали, зарабатывали. Первый раз мы вышли на сцену как разогрев у известной группы. Мне пришлось сбежать из дома, хотя отец запретил выходить всё лето. Я подкупил старшую сестру — она подтвердила, что у меня репетиция в консерватории. Мы выступили, и я впервые почувствовал себя живым. Но крылья быстро обломились. Когда я вернулся, отец стоял на пороге с перекошенным лицом. За ним — Лидия, сестра, с синяком. Он никогда её не бил. А потом я увидел детали своего макета города — я собирал его втайне. И свой дневник. Отец всё узнал. Он дал выбор: семья или хлам. Я выбрал второе. Ушёл навсегда. Попрощался с Себастьяном. Ди обречённо выдохнул и не заметил, как начал нервно выкручивать пальцы. Вот оно, прошлое папы. Грустное, травмирующее, уничтожившее его детство. Вот он, Глэм, бывший Себастьян, обнаживший душу. Без улыбки, без театральности, без защиты. Разбитый ребёнок. Глэм печально вздохнул: — Знаешь, Ди, я всегда боялся только одного — стать таким, как мой отец. И сегодня я понял, что яблоко от… — Папа, нет! — Ди выкрикнул впервые за весь разговор. — Ты не такой! Ты хороший, заботливый, лучший папа на свете! Горькая усмешка скользнула по лицу металлиста. — Но я всегда буду его сыном. Я учил тебя его словами, я говорил тебе то, что слышал сам. Я чуть не ударил тебя, Ди! Никакие книги не помогут. Впервые подросток увидел слёзы отца. — Я плохой отец. Ди не сдержался — слёзы хлынули у него самого. Он шагнул вперёд и крепко обнял отца. — Ты ошибаешься. Ты не знаешь, но я всегда чувствовал твою любовь. Хэви — тоже. Если бы не так, он не был бы таким улыбчивым и радостным. А я? Я подросток, мне не по статусу улыбаться. И пусть твой отец пытается пустить корни в твою голову — ты не поддашься. Если оступишься, скажешь грубость — ты извинишься. Обидишь — загладишь вину. А побои? Ты скорее себя ударишь, чем нас. Я теперь вижу: ты пройдёшь этот ад заново, но не дашь нам в нём оказаться. Ты хороший отец. Глэм, чьи руки бессильно висели, вдруг нашёл в себе силу ответить на объятие. Он зажмурился — и слёзы хлынули с новой силой. — Я тебя люблю, пап. И бесконечно тобой восхищаюсь. Ты мой пример. Скажи, ты бы сказал такое своему отцу? Ди неожиданно улыбнулся, уткнувшись в плечо главы семейства. Удивительно: неделю назад он ни за что не произнёс бы этого вслух. А теперь слова вылетали с лёгкостью. Глэм прижал сына крепче и выдохнул — с таким облегчением, какого не давал ни один разговор с Чесом, ни один сеанс психотерапии. Всё, чего он хотел — знать, что он хороший отец. И кто, как не сын, мог подтвердить это? — Спасибо, Ди. Я люблю тебя безмерно. И я так рад, что ты мой сын.

***

— Ну что, сыграешь мне на скрипке? Лиф весело улыбнулась. — Нет. Из папы отвратительный учитель. Девушка прижала ладони ко рту с ужасом. Они разругались? Совсем не общаются? Ненавидят друг друга? Она всё испортила. — Вы поссорились из-за моего совета? — голос Лиф дрогнул. — Нет. Он замечательный отец. Мы теперь ближе, чем когда-либо. Благодаря тебе.