Холст

Зал «Золотой резец» располагался в бывшем здании Императорского банка на Невском проспекте. Архитектура здесь дышала деньгами – не теми, что сегодня, а теми, что копились веками, въедались в мрамор, оседали золотом на лепнине, превращали обычные колонны в памятники человеческой жадности. Высота потолков заставляла шею задираться кверху, где между витыми узорами прятались фрески с амурами и богинями изобилия. Люстры – три огромные, венецианские, с хрусталем, который дрожал при каждом шаге сотен гостей – разбрасывали свет на лица, делая их то слишком бледными, то неестественно румяными, в зависимости от того, как падал луч. Пахло здесь сложно. Дорогие духи смешивались с запахом старого дерева, полированного до зеркального блеска, и легким ароматом шампанского, которое разносили официанты в белых перчатках. Но если принюхаться чуть глубже – за всем этим стоял запах денег. Тот самый кисловатый, тяжелый запах, который появляется в местах, где люди готовы отдать состояние за кусок холста с красками. Запах власти, которая никогда не бывает чистой. Тэхен стоял у окна. Не у того, что выходило на улицу - там мелькали огни такси и силуэты зевак, пытающихся разглядеть через стекло, как живут другие. Он стоял у огромного арочного проема, который выходил в центральный зал, где уже начался предварительный показ лотов. Отсюда открывался вид на всю эту человеческую муравьиную возню – критиков в строгих костюмах, коллекционеров с пустыми, вечно оценивающими глазами, женщин в платьях от кутюр, которые стоили больше, чем годовое содержание небольшого музея. Он смотрел на них и чувствовал себя богом. Не потому что был высокомерным – нет, он просто видел то, чего не видели они. Он видел, как их лица меняются, когда они подходят к его картинам. Как их дыхание становится чуть глубже. Как их руки, унизанные кольцами или совершенно голые, тянутся к холсту, но не смеют коснуться, потому что охрана и цена. Он видел их уязвимость. Их жажду. Их готовность продать душу за то, чтобы обладать куском его безумия. — Мистер Ким, вы сегодня просто сияете, — раздался голос справа. Тэхен повернул голову. К нему приближалась женщина лет пятидесяти, с сединой в идеально уложенных волосах и глазами цвета выцветшего неба. Она была одета в темно-синий костюм с мужским кроем, и от нее пахло табаком и дорогим коньяком. Марина Соболева, владелец галереи «Эрмитаж-Модерн», один из главных арт-дилеров страны. Она могла сделать художника или уничтожить его одним словом в кулуарах. — Марина Львовна, — Тэхен улыбнулся той самой улыбкой – легкой, чуть ленивой, которая делала его одновременно доступным и абсолютно недосягаемым. — Вы сегодня неотразимы. Новый костюм? — Ох, какой льстец, — она махнула рукой, но в глазах заплясали довольные искорки. — А вы, я смотрю, не пьете? Второй час на ногах, а в руке все тот же бокал. Тэхен посмотрел на шампанское. Оно уже нагрелось и потеряло пузырьки. Он действительно не пил – не потому что был против, просто алкоголь притуплял то острое чувство, которое ему было необходимо. Чувство хищника, который следит за добычей. Чувство творца, который смотрит на свое творение глазами Бога. — Я наслаждаюсь вечером, — сказал он. — Такие моменты редкость. Хочется запомнить каждую деталь. — Ах, художники, — Соболева покачала головой. — Все вы такие. Пьете эмоциями, а не шампанским. Кстати, я видела вашего «Мученика». Это нечто. Я не спала два дня после того, как посмотрела эскизы. Тэхен чуть склонил голову. «Мученик» – картина, которую он закончил месяц назад. На ней был мальчик. Почти голый, прикрытый лишь лоскутом ткани, с руками, заломленными за спину. Свет падал на ключицы, на ребра, на тонкую шею, такую хрупкую, что казалось – дунь, и сломается. Глаза были прикрыты, но не в покое – в смирении. Той особенной, слепой покорности, которая бывает только у тех, кто не знает другой жизни. Все критики писали о религиозном подтексте. О жертвенности. О том, как современное искусство возвращается к вечным темам страдания и искупления. Они говорили о свете, который льется из-за спины мальчика, о том, что это не просто портрет, а целая философская концепция. Никто не знал, что мальчик просто лежал так три часа, пока Тэхен рисовал. Что он затек, что дрожал от холода, потому что Тэхен специально открыл окно, чтобы сделать воздух острым, чтобы тело реагировало, чтобы на коже появились мурашки, которые так красиво ловили свет. Никто не знал, что мальчик плакал, но Тэхен сказал ему: «Не шевелись. Ты портишь композицию. Слезы – это вода. Они испортят краски». И мальчик не шевелился. Он вообще никогда не шевелился, если Тэхен просил. Он был идеальной моделью. Идеальной жертвой. — Я рад, что вам понравилось, — ответил Тэхен. — Это очень личная работа. — О, я знаю, — Соболева понимающе кивнула. — В таких вещах всегда есть что-то от самого художника. Скажите, этот мальчик... Он реальный? Или вы придумали его? Тэхен замер на долю секунды. Этого никто не заметил, потому что его лицо осталось абсолютно спокойным, даже чуть насмешливым. Но внутри что-то дернулось. Вопросы о модели он ненавидел. Они были как иголки, которые лезут туда, куда не должны. — Реальность — это слишком скучно, Марина Львовна, — сказал он, делая вид, что рассматривает свои ногти. — Я беру реальность и препарирую ее. Как анатом. Мертвое становится живым, а живое – мертвым. Это и есть искусство. Соболева засмеялась, запрокинув голову. Она обожала такие пафосные речи, ей казалось, что они делают ее причастной к чему-то великому. — Вы потрясающий, Тэхен. Просто потрясающий. Знаете, я сегодня говорила с директором Третьяковки. Он хочет устроить вашу персональную выставку. Осенью. Все работы, что вы создали за последние два года. Это триумф, мой мальчик. Тэхен улыбнулся. Улыбка вышла искренней – на этот раз. Третьяковка. Это уровень. Это когда его имя будут произносить с придыханием студенты искусствоведческих факультетов. Это когда его работы появятся в учебниках. Это когда он станет не просто модным художником, а классиком при жизни. — Я очень благодарен, — сказал он тихо. — Это многое для меня значит. — Ах, бросьте, — Соболева махнула рукой. — Вы это заслужили. Эти ваши полотна с обнаженными юношами... В них столько воздуха, столько света. У вас уникальный стиль. Вы делаете боль красивой. Тэхен посмотрел на нее. Она не знала. Она вообще ничего не знала. Она видела только то, что хотела видеть – красивые картинки, выгодные инвестиции, имя, которое будет кормить ее галерею еще много лет. — Боль – это единственное, что останется после нас, — сказал он почти шепотом. — Искусство – это способ сделать ее вечной. Соболева еще что-то говорила, но Тэхен уже не слушал. Он перевел взгляд через ее плечо на главную сцену, где уже начался аукцион. Молодой человек в смокинге с улыбкой акулы объявлял лоты. Цифры росли, люди поднимали таблички, и это было как танец – танец денег и желания. Через три лота будет его «Мученик». Он знал, что цена перевалит за миллион. Знал, что будут драться за него. Коллекционеры из Европы, один арабский шейх, который покупал все, что касалось восточной эстетики, и даже кто-то из Китая. Это было приятно. Это было доказательством его силы. Он провел рукой по воротнику рубашки. Белый шелк, идеальный крой, пуговицы с перламутром. Он выглядел как миллион долларов. И чувствовал себя так же. Все эти люди вокруг – они были его публикой. Они аплодировали, когда он выходил, они платили, когда он приносил холст. Они даже не догадывались, что он их презирает. Презирает их пустые разговоры о красоте, их попытки прикоснуться к высокому, их уверенность в том, что они что-то понимают в искусстве. Они ничего не понимали. Они видели краски, формы, композицию. А он видел кровь. Он видел, как мальчик на его картинах не просто стоит или лежит – он ждет. Он ждет, когда боль станет частью творческого процесса. Он ждет, когда его тело превратится в холст, на котором можно выплеснуть все, что накопилось. Потому что Тэхен сказал ему, что это искусство. Что они творят великое. Что мальчик – муза, и что муза должна страдать, чтобы родился шедевр. И мальчик верил. Он верил каждому слову, потому что до этого никто не говорил ему таких красивых вещей. Никто ему ничего не говорил. В приюте его не замечали, потому что он не мог говорить и выглядел странно – он избегал смотреть в глаза, раскачивался, когда нервничал, и мог часами сидеть в углу, глядя на пятно на стене. Он был аутистом, и мир для него был слишком шумным, слишком ярким, слишком быстрым. А потом пришел Тэхен. Сказал, что он прекрасный. Что его молчание – это музыка. Что его странности – это уникальность. Что он – тот самый свет, который нужен, чтобы создавать великое. И мальчик поверил. Потому что ему очень хотелось быть нужным. Тэхен отогнал воспоминания. Сейчас не время. Сейчас он был на сцене, хотя еще не вышел к микрофону. Он стоял в толпе и смотрел на свою картину, которую только что выкатили на подиум. «Мученик». Масло, 180 на 240. Мальчик лежит на белой ткани, руки за спиной, голова слегка запрокинута. В его позе нет эротики – есть только уязвимость. Такая полная, абсолютная уязвимость, что хочется закрыть глаза. И одновременно хочется смотреть вечно. Кто-то рядом вздохнул. Тэхен повернул голову – молодая пара, он и она, стояли, прижавшись друг к другу, и смотрели на картину с таким выражением, будто видели чудо. — Это божественно, — прошептала девушка. — Как будто он спит, да? Как будто он просто отдыхает. — Нет, — ответил парень, более знающий. — Это мученик. Взгляни на его руки. Они связаны, но веревок не видно. Художник хотел показать, что главная тюрьма – внутри. Тэхен усмехнулся про себя. Хорошая интерпретация. Он запомнит её. Может быть, даже использует на каком-нибудь интервью. Ставки росли. Таблички взлетали вверх. Голос аукциониста становился все более взволнованным. — Пятьсот тысяч! Шестьсот! Семьсот! Отлично, господа, это «Мученик» Кима Тэхена, работа, которая уже вошла в историю современного искусства. Кто предложит больше? Тэхен почувствовал, как внутри разливается тепло. Не от шампанского, нет. От власти. Он мог бы подойти сейчас к микрофону и сказать что-то красивое. Что-то о том, как важно быть свободным, или о том, как искусство спасает мир. Он был мастером таких фраз. Он знал, что они лягут на благодатную почву – эти люди обожали пафосные заявления, они питались ими, они делали из них мемы. Но он молчал. Молчание было сильнее. Молчание заставляло их хотеть его еще больше. Восемьсот тысяч. Девятьсот. Миллион. Аукционист почти кричал. Его лицо раскраснелось, он водил взглядом по залу, выискивая следующую табличку. И она нашлась – из дальнего угла, где сидел старик с седой бородой, которого никто не знал. Он поднял табличку и назвал сумму, которая заставила зал ахнуть. Полтора миллиона. Тэхен задержал дыхание. Полтора. Это рекорд для его работ. Это больше, чем у любого другого современного художника на этом аукционе. Молоток ударил. Раз. Два. Три. — Продано! — голос аукциониста сорвался от восторга. — За полтора миллиона долларов! Поздравляем победителя! Зал взорвался аплодисментами. Люди поворачивались друг к другу, шептались, улыбались. Женщины прижимали руки к груди, мужчины солидно кивали. Это был момент триумфа. Тэхен стоял неподвижно. Он чувствовал их взгляды, направленные на него. Они искали его в толпе, они хотели увидеть его реакцию. Он знал, что должен улыбнуться. Должен выйти вперед, поклониться, сказать спасибо. Вместо этого он сделал глоток шампанского и повернулся к окну. За стеклом был город. Огни, машины, люди, которые никогда не увидят его картин. Они живут своей жизнью, не зная, что в этом здании только что было продано полтора миллиона долларов за кусок холста с красками. Они никогда не узнают, что этот кусок холста родился из боли. Из ночных криков, которые никто не слышал. Из слез, которые Тэхен вытирал только чтобы нарисовать новые. Он провел пальцем по стеклу. На нем остался грязный след – отпечаток его собственной руки, такой отчетливый и странный на фоне идеального города за окном. — Тэхен! — раздался голос сзади. — Поздравляю! Это невероятно! Он обернулся и снова натянул маску. Лицо озарила улыбка – та самая, которую все знали. Легкая, чуть застенчивая, с едва заметными ямочками на щеках. Он выглядел как мальчик, который только что получил пятерку. — Спасибо, — сказал он, пожимая руки. — Я очень рад. Это все благодаря вам. Он говорил с каждым, кто подходил. Он жал руки, кивал, смеялся, когда шутили. Он был идеальным – дружелюбным, обаятельным, скромным. Он был тем, кого хотели видеть. Но внутри он был уже не здесь. Он был там, в мастерской, в своем особняке на окраине города. Он видел мальчика, который сидел на кушетке и ждал. Который не знал, что сегодня вечером на аукционе продали его тело, превращенное в искусство. Который будет смотреть на Тэхена своими большими глазами и улыбаться, когда тот войдет, потому что он всегда улыбался, когда Тэхен возвращался. Он скучал. Он ждал. И Тэхен даст ему эту возможность. Сегодня ночью он будет рисовать новый эскиз. Он уже придумал композицию – мальчик на коленях, руки вытянуты вперед, как будто он молится. Свет будет падать сбоку, чтобы подчеркнуть линии позвоночника. Там будет боль, и там будет красота. Тэхен поймал себя на том, что сжимает бокал так сильно, что тот вот-вот треснет. Он ослабил хватку и поставил его на поднос проходящего официанта. — Вы уходите? — удивилась Соболева. — Только начался банкет! — Марина Львовна, — он взял ее руку и легонько поцеловал костяшки. — Я должен запечатлеть момент, пока он свеж. Пока эмоции не угасли. Вы же понимаете. Она понимала. Она отпустила его с понимающей улыбкой, провожая взглядом, в котором читалось восхищение и уважение. Тэхен вышел на улицу. Ночной воздух ударил в лицо – влажный, с примесью бензина и городской пыли. Он глубоко вздохнул. Здесь, снаружи, пахло реальностью. Там, внутри, было только искусство и деньги. Машина уже ждала его – черный мерседес с затемненными стеклами. Водитель открыл дверь, и Тэхен скользнул в бархатный полумрак салона. — Домой, — сказал он коротко. Машина тронулась, оставляя за спиной свет и шум аукциона, который провозгласил его гением. Тэхен закрыл глаза и позволил себе одну маленькую слабость – он улыбнулся. Не той фальшивой улыбкой для публики, а настоящей. Жестокой. Голодной. Он ехал домой. Туда, где ждал мальчик, который никогда не плакал громко. Туда, где искусство было настоящим – кровавым и живым. Особняк стоял в тридцати минутах от центра города, в том районе, где дома напоминали друг друга – высокие заборы, кованые ворота, стриженые газоны. Тэхен купил его три года назад, сразу после того, как продал свою первую крупную работу. Тогда это казалось победой. Теперь это было просто местом, где он жил и работал. Местом, где его никто не видел. Ворота открылись автоматически. Машина въехала на гравийную дорожку, и Тэхен наконец открыл глаза. Фары выхватили из темноты фасад дома – белый, с колоннами, похожий на маленький дворец. Наверху окно мастерской. Там не горел свет, но он знал. Он знал, что мальчик не спит. Мальчик никогда не засыпал, пока не возвращался Тэхен. Он сидел на кушетке, свернувшись калачиком, и смотрел на дверь. Ждал. Тэхен вышел из машины, не дожидаясь, пока водитель откроет дверь. Он почти бежал к крыльцу, но на лице его не было ни капли нетерпения – только сосредоточенность. Он был художником. Он шел к своей работе. В доме пахло деревом и старой бумагой. Он прошел через холл, мимо лестницы с перилами из кованого железа, мимо гостиной с камином, где никогда не горел огонь. Он не пользовался этими комнатами. Ему нужна была только мастерская. Он открыл дверь, и на полу показался лунный свет. Чонгук не спал. Он лежал на кушетке, свернувшись калачиком, укрытый тонким пледом, который почти не согревал. Его тело болело – от вчерашних прикосновений, от синяков, которые уже начали желтеть по краям, от холода, который въелся в кожу. В мастерской было темно – только лунный свет пробивался сквозь высокое окно, рисуя на полу серебряные полосы. Где-то вдалеке ухала сова. Тишина была такой плотной, что Чонгук слышал биение своего сердца. Он смотрел на разводы на стене – на те самые, которые видел каждую ночь. Они были его единственными собеседниками. Иногда они превращались в лица, иногда в животных, иногда в узоры, которые он пытался разгадать. Это помогало ему не думать о том, что будет завтра. О том, что будет через час. О том, что может войти в дверь. И в нее вошли. Она открылась без скрипа – Тэхен всегда смазывал петли, чтобы не создавать лишнего шума. Но Чонгук услышал это. Он всегда слышал. Звук поворота ручки был как выстрел в тишине, и его сердце пропустило удар. Свет из коридора хлынул в комнату, разрезая темноту. В этом свете стоял Тэхен. Он был в одной белой рубашке, расстегнутой почти до пояса, и в темных брюках. Волосы были растрёпаны, глаза горели – не безумным огнем, а холодным, расчетливым блеском. В одной руке он держал нож. Не кухонный – тонкий, с длинным лезвием, похожий на скальпель. В другой – кисть. Чистую, еще не тронутую краской. Чонгук замер. Его дыхание остановилось. Он смотрел на нож и не мог отвести взгляд. Холодный металл отражал лунный свет, и этот блик казался ему самым страшным, что он видел в своей жизни. — Ты не спишь, — сказал Тэхен. Это был не вопрос – утверждение. Чонгук не мог ответить. Он не мог говорить. Он только сжался сильнее, прижимая колени к груди, пытаясь стать меньше, незаметнее, невидимее. Тэхен закрыл дверь за собой. Щелчок замка прозвучал как приговор. Теперь они были одни. Полностью. Он не включил свет. Вместо этого он подошел к столу, где стояла настольная лампа, и повернул её так, чтобы свет падал на кушетку. Желтый круг выхватил Чонгука из темноты – его бледное лицо, расширенные глаза, дрожащие руки. Он выглядел как загнанный зверь. Как жертва, которая знает, что бежать некуда. Тэхен поставил нож и кисть на стол, рядом с банками с краской. Он сделал это медленно, почти церемониально, давая Чонгуку время рассмотреть их. Потом повернулся к нему и сел на край кушетки. — Ты боишься, — сказал он. Чонгук кивнул. Он не мог врать. Он вообще не умел врать. — Хорошо, — сказал Тэхен. — Бояться – это нормально. Искусство требует страха. Без страха нет настоящей красоты. Он протянул руку и коснулся лица Чонгука – провел пальцами по щеке, по губам, по подбородку. Прикосновение было почти нежным, но в нем была та же сталь, что и в его голосе. — Сними плед, — сказал он. Чонгук подчинился. Его руки дрожали, когда он откидывал ткань. Холодный воздух коснулся его голой кожи, и он содрогнулся. На нем были только старые шорты – Тэхен не разрешал надевать больше. Он хотел видеть тело. Всегда. — Ложись на спину, — сказал Тэхен. Чонгук лег. Он смотрел в потолок, чувствуя, как сердце бьется где-то в горле. Потолок был белым, с трещинами, которые напоминали карту неизведанных земель. Тэхен взял нож. Лезвие сверкнуло в свете лампы. Чонгук зажмурился, но Тэхен сказал: — Открой глаза. Ты должен видеть. Он открыл. Нож приближался к его груди. Холодный металл коснулся кожи чуть ниже ключицы, и Чонгук вздрогнул. Лезвие было ледяным. Оно оставляло на коже белую полосу, которая медленно наполнялась красным. — Не двигайся, — сказал Тэхен. — Если ты дернешься, я могу сделать глубже. И это испортит картину. Чонгук замер. Он не дышал. Он смотрел, как Тэхен ведет ножом по его груди – медленно, аккуратно, как художник, который наносит первый слой краски. Лезвие оставляло за собой тонкую красную линию, из которой выступали капли крови. Они были маленькими, почти незаметными, но Тэхен видел их. Он улыбался. — Ты даже не знаешь, — прошептал он, — как я люблю этот момент. Когда искусство становится живым. Когда оно дышит. Когда оно кровоточит. Он провел ножом по ребрам Чонгука – не глубоко, только поверхностно. Кровь выступила на коже, собираясь в мелкие капли, которые дрожали на свету. Чонгук чувствовал жжение – не сильное, но постоянное, как напоминание о том, что его тело больше не принадлежит ему. Тэхен отложил нож и взял кисть. Он окунул её в красную краску – ту самую, которую использовал для своих картин. И начал рисовать. Он рисовал поверх ран. Кисть касалась кожи там, где только что было лезвие, и краска смешивалась с кровью, создавая новый цвет – темно-алый, почти черный, который нельзя было получить ни из одной банки. Чонгук чувствовал, как щетинки царапали его кожу, как краска проникала в микроскопические порезы, оставляя в них свой след. — Ты – мой шедевр, — сказал Тэхен, работая кистью. — Ты – тот самый холст, который я искал всю жизнь. Он рисовал узоры. Сначала простые линии, потом завитки, потом что-то похожее на письмена. Он покрывал тело Чонгука красными узорами, как татуировками, которые будут видны только под определенным светом. Чонгук лежал неподвижно, чувствуя, как краска смешивается с его кровью, как она засыхает на коже, стягивая её. Время остановилось. Было только это – свет лампы, руки Тэхена, боль, которая стала привычной, и звук собственного дыхания. Тэхен закончил с грудью и перешел к животу. Он провел ножом по тонкой коже, и Чонгук закусил губу, чтобы не заплакать. Кровь выступила быстрее – здесь кожа была тоньше, чувствительнее. Тэхен провел лезвием по линии, которая шла от пупка вниз, и Чонгук вздрогнул всем телом. — Я сказал, не двигаться, — произнес Тэхен, и в голосе появилась сталь. Он нажал на нож чуть сильнее, и Чонгук почувствовал, как лезвие входит глубже. Боль пронзила его, и он зажмурился. — Открой глаза, — повторил Тэхен. Чонгук открыл. Слезы уже текли по его щекам, но он не издал ни звука. Он смотрел, как Тэхен продолжает рисовать на его теле, как краска смешивается с кровью, создавая что-то новое. Тэхен работал молча. Его лицо было сосредоточенным, почти религиозным. Он был творцом, который создавал свое лучшее произведение. И это произведение было живым. Оно дышало. Оно страдало. — Когда-нибудь, — сказал он, не отрываясь от работы, — эти узоры заживут. Они станут шрамами. И ты будешь носить их всю жизнь. Ты будешь носить мои картины на своей коже. Чонгук смотрел в потолок и не мог думать. Боль и страх смешались в его голове в один комок, который не давал ему дышать. Он чувствовал себя пустым – как будто Тэхен вынул из него все, что делало его человеком. Тэхен закончил с животом. Он отложил кисть и взял нож снова. Посмотрел на Чонгука сверху вниз, на его тело, покрытое красными узорами, на его лицо, мокрое от слез. — Теперь твоя очередь, — сказал он. — Ты должен быть частью этого. Он взял Чонгука за руку и приложил нож к его ладони. Лезвие коснулось линии жизни, и Чонгук дернулся, но Тэхен держал его крепко. — Ты будешь моим соавтором, — сказал он. — Хотя бы в этом. Он провел ножом по ладони Чонгука – неглубоко, но достаточно, чтобы кровь выступила. Чонгук закричал – беззвучно, одними губами. Боль была острой, как удар током. Тэхен сжал его руку, заставляя кровь течь быстрее. Потом окунул кисть в его кровь и начал рисовать на холсте – том самом, который стоял у стены. Он рисовал быстро, яростно, как будто горел изнутри. — Ты видишь? — сказал он, указывая на холст. — Это мы. Ты и я. Это то, что останется после нас. Чонгук не видел. Его глаза застилали слезы, и он смотрел сквозь них на размытые пятна. Он чувствовал только боль – в ладони, в груди, в животе, везде. Тэхен закончил. Он отложил кисть и повернулся к Чонгуку. Посмотрел на его тело, покрытое узорами, на его лицо, искаженное страхом. — Ты красивый, — прошептал он. — Ты даже не представляешь, какой ты красивый. Он наклонился и поцеловал Чонгука в лоб. Губы были горячими и липкими от краски. Потом он взял Чонгука за подбородок и заставил посмотреть на себя. — Ты должен знать, — сказал он, — что это не насилие. Это искусство. Ты – художник, как и я. Мы создаем вместе. Чонгук смотрел на него пустыми глазами. Он больше не плакал. Слезы кончились. Внутри была только пустота. Тэхен отпустил его и встал. Он прошел к столу, поставил нож и кисть на место. Потом повернулся и посмотрел на Чонгука еще раз. — Я вернусь утром, — сказал он. — Ты будешь спать здесь. И не смей смывать эту краску. Она должна высохнуть. Он вышел, не оглядываясь. Дверь закрылась, щелкнул замок. Чонгук остался лежать на кушетке, покрытый краской и кровью. Он смотрел в потолок и не чувствовал ничего. Только боль. И пустоту. Он не знал, сколько прошло времени. Может, час. Может, три. Он лежал неподвижно, чувствуя, как краска сохнет на его коже, стягивая её, как кровь останавливается и превращается в корку. Он закрыл глаза и попытался уснуть. Но сон не приходил. В его голове крутились слова Тэхена: «Ты – искусство. Ты – мое. Ты будешь носить мои картины на своей коже». И он понял, что это правда. Он никогда не будет свободным. Его тело принадлежит не ему. Его кожа – это холст. Его кровь – это краска. Он открыл глаза и посмотрел на свои руки. На них тоже были узоры – там, где Тэхен провел ножом. Они были красными, как цветы, которые расцвели на его коже. Чонгук улыбнулся. Слабо, почти незаметно. Это была улыбка безумца, который перестал бороться. Потому что бороться было бесполезно. Он закрыл глаза и провалился в темноту. Утром Тэхен пришел с чаем и полотенцем. Он сел рядом с Чонгуком, который все еще лежал неподвижно, и посмотрел на его тело. Узоры засохли, превратившись в темные линии, похожие на татуировки. Краска смешалась с кровью и въелась в кожу. — Прекрасно, — сказал он. — Просто прекрасно. Он провел пальцем по одной из линий, и Чонгук вздрогнул. Боль все еще была там, под коркой, как напоминание. Тэхен улыбнулся. — Мы будем делать это снова, — сказал он. — Каждую ночь. Пока твоя кожа не станет моей галереей. Чонгук ничего не ответил. Он не мог ответить. Он только смотрел на Тэхена пустыми глазами и ждал. Он всегда ждал. Дверь мастерской закрылась за Тэхеном с тихим щелчком. Он стоял в коридоре, прислушиваясь к тишине за спиной. Чонгук остался там – на кушетке, покрытый засохшей краской и кровью, с пустыми глазами, которые смотрели в потолок. Тэхен знал, что мальчик не уснет. Он будет лежать и ждать. Он всегда ждал. Тэхен провел рукой по лицу, стирая усталость. Ночь была долгой, но продуктивной. Он создал нечто новое – не просто картину, а живое полотно, которое дышало и страдало. Это было лучшее, что он сделал за последние годы. И он хотел отпраздновать это. Он спустился вниз, проходя через холл с высокими потолками, где висели его ранние работы. Они казались ему теперь детскими – слишком правильными, слишком предсказуемыми. Настоящее искусство начиналось там, наверху, на коже Чонгука. На кухне он налил себе кофе. Черный, без сахара. Обжигающий. Он пил его медленно, глядя в окно на сад, где розы цвели кроваво-красным. Солнце уже поднялось высоко, заливая все светом, который делал мир слишком ярким, слишком настоящим. Тэхену нравилась ночь. Ночь была его временем. В темноте он мог быть собой. Он услышал звонок в дверь. Ровно в одиннадцать. Лиза никогда не опаздывала. Тэхен поставил чашку на стол, поправил воротник рубашки, провел рукой по волосам, приводя их в порядок. За секунду он превратился из ночного чудовища в обаятельного художника, который только что проснулся после долгой творческой ночи. Лицо расслабилось, глаза стали чуть теплее, губы сложились в легкую, застенчивую улыбку. Он открыл дверь. Лиза стояла на крыльце. Высокая, стройная, в белом льняном костюме, который подчеркивал её фигуру. Светлые волосы были собраны в низкий хвост, на губах – яркая помада, которая делала её похожей на хищницу. Она была красивой. Холодной. Идеальной. — Привет, красавчик, — сказала она, входя в дом без приглашения. Она всегда так делала. Она чувствовала себя здесь своей. — Ты выглядишь уставшим. — Я работал, — ответил Тэхен, закрывая за ней дверь. — Всю ночь. — Опять рисовал своего мальчика? — Лиза скинула туфли у порога, оставшись в босоножках на тонкой подошве. Она прошла в гостиную, где уже знала, где стоит вино. — Я всегда рисую его, — сказал Тэхен, следуя за ней. — Он мой лучший источник вдохновения. Лиза засмеялась. Звонко, искусственно. — Ты говоришь о нем как о вещи. — Потому что он и есть вещь, — ответил Тэхен, наливая ей бокал красного вина. — Идеальная вещь. Она приняла бокал, посмотрела на Тэхена поверх стекла. Её глаза были умными, цепкими. Она видела больше, чем говорила. — Ты странный, Тэхен. Но это делает тебя гениальным. — Спасибо, — он улыбнулся той улыбкой, которая всегда работала на публике. — Ты пришла просто так или есть дело? — Есть, — сказала Лиза, садясь в кресло. — Парижская галерея.. Они почти одобрили выставку через три месяца. Все твои новые работы. Они особенно заинтересованы в «Мученике» и в том, что ты сейчас создаешь. Тэхен сел напротив, взял свой бокал, но не пил. Он смотрел на Лизу, и в его голове уже прокручивались планы. Три месяца. Это достаточно времени, чтобы создать еще несколько шедевров. И Чонгук будет в центре каждого из них. — Я работаю над чем-то новым, — сказал он. — Более радикальным. Это не просто картины. Это... живые полотна. Лиза приподняла бровь. — Звучит интересно. Я могу увидеть? — Нет, — ответил Тэхен слишком быстро. Потом смягчил голос: — Не сейчас. Оно еще не готово, но ты увидишь. Когда придет время, ты увидишь. Лиза кивнула, но в её глазах мелькнуло любопытство. Она знала, что Тэхен скрывает что-то. Но она не настаивала. Она знала, что с ним лучше не ссориться. — Хорошо, — сказала она. — Тогда обсудим детали. Контракт, сроки, гонорары. Они говорили о деле около часа. Лиза была профессионалом до мозга костей — она знала, как продвигать художников, как делать из них бренды, как выжимать максимум из их таланта. Тэхен слушал её, кивал, иногда вставлял замечания. Но его мысли были далеко — там, наверху, где Чонгук лежал на кушетке, покрытый его искусством. Лиза заметила его рассеянность. Она отставила бокал и наклонилась вперед. — Ты думаешь о нем, — сказала она. Это не был вопрос. Тэхен моргнул, возвращаясь в реальность. — Я всегда думаю о работе, — сказал он. — Нет, — Лиза покачала головой. — Ты думаешь о нем, о своем мальчике. Ты смотришь на меня, но видишь его. Я знаю этот взгляд. Он у тебя появляется, когда ты говоришь о своих картинах. Тэхен усмехнулся. Он не любил, когда его читали. — Ты слишком наблюдательна, Лиза. — Это моя работа, — она улыбнулась. — И я знаю тебя достаточно хорошо, чтобы понимать, когда ты не здесь. Она встала, подошла к нему, села на подлокотник его кресла. Её рука легла на его плечо, пальцы скользнули по воротнику рубашки. — Знаешь, что я думаю? — сказала она, наклоняясь к его уху. — Я думаю, что тебе нужно отвлечься. Перестать думать о нем хотя бы на час. Тэхен почувствовал её дыхание на своей шее. Теплое, с запахом вина. Он знал, что она хотела. Она всегда хотела этого, когда приезжала. И он позволял ей – не потому что хотел её, а потому что это было удобно. Это была разрядка. Механическая, безэмоциональная. — Ты права, — сказал он, поворачивая голову и встречаясь с ней взглядом. — Я слишком много работаю. Она поцеловала его. Грубо, требовательно. Он ответил, но его губы были холодными. Он думал о том, как Чонгук вздрагивает от каждого прикосновения. Как его кожа покрывается мурашками. Как он зажмуривается, когда Тэхен касается его лица. Он отстранился и встал. — Пойдем наверх, — сказал он, беря её за руку. Они поднялись по лестнице. Прошли мимо мастерской – двери были плотно закрыты, но Тэхен знал, что Чонгук слышит их шаги. Слышит их голоса. Слышит, как они проходят мимо его комнаты к спальне. Лиза вошла в спальню первой. Она уже расстегивала блузку. Тэхен закрыл дверь и прислонился к ней, глядя на женщину, которая разделась перед ним. Она была красивой – идеальное тело, упругая кожа, уверенные движения. Она знала, что ей делать. Тэхен подошел к ней, взял за талию и развернул к кровати. Без предисловий, без нежности. Он не хотел ее нежности, он хотел грубости. Хотел почувствовать, что он – хозяин. Что он может делать с телом всё, что захочет. Лиза стонала, когда он вошел в неё. Громко, почти театрально. Она любила шум. Она любила, когда её брали сильно. И Тэхен брал её сильно – жестко, ритмично, не глядя в глаза. Он смотрел в потолок и думал о Чонгуке. О том, как тот сидит сейчас в мастерской, зажав уши руками, и пытается не слышать. О том, как его тело дрожит, как глаза наполняются слезами. Эти мысли заводили его больше, чем тело Лизы. Он кончил быстро – слишком быстро, но ему было всё равно. Лиза тоже кончила – она умела доводить себя до пика в нужный момент. Она умела это делать. Они лежали на кровати, тяжело дыша. Лиза поглаживала его грудь, что-то шептала – о том, как он великолепен, как она любит его, как они могли бы быть вместе. Тэхен слушал её, но не слышал. Он уже был там – в мастерской, рядом с Чонгуком. Через полчаса Лиза оделась, подошла к зеркалу, поправила волосы. — Ты сегодня странный, — сказала она, глядя на его отражение. — Что-то случилось? — Всё хорошо, — ответил он, не вставая с кровати. — Просто устал. Она поцеловала его в щеку – коротко, почти по-деловому. Потом вышла из спальни, спустилась вниз, забрала свои туфли и ушла. Хлопок входной двери прозвучал через минуту. Тэхен остался лежать на кровати, глядя в потолок. На простынях остался запах её духов – цветочный, резкий. Он ненавидел этот запах. Он хотел смыть его. Но сначала он должен был увидеть Чонгука. Он встал, накинул халат и вышел в коридор. Прошел к мастерской, остановился перед дверью. Слышно было тишину – ту самую, которая бывает только в комнате, где человек замер, прислушиваясь. Тэхен открыл дверь. Чонгук сидел в углу, прижавшись к стене, закрыв уши руками. Его глаза были широко открыты, в них стоял ужас. Он весь дрожал, и его тело, все еще покрытое засохшими узорами, казалось маленьким и сломанным. Тэхен улыбнулся. — Ты слышал, да? — спросил он. Чонгук кивнул. Его губы дрожали. — Это часть жизни, — сказал Тэхен, подходя ближе. — Взрослой жизни. Ты тоже когда-нибудь узнаешь. Он сел рядом с ним на пол, взял его за плечи, притянул к себе. Чонгук сопротивлялся – впервые за долгое время, – но Тэхен сжал его так, что тот замер. — Ты мой, — сказал он. — Ты – только мой. То, что я делаю с ней – это просто. Для разрядки. А то, что я делаю с тобой – это искусство. Ты понимаешь разницу? Чонгук не понимал. Он не понимал ничего. Он чувствовал только страх, боль и запах женщины, который въелся в кожу Тэхена. Он хотел убежать. Но он не мог. У него не было сил. И не было места, куда можно было убежать. Тэхен взял его за подбородок и поцеловал в губы. Грубо, требовательно, с привкусом чужой помады. — Я вернусь к тебе ночью, — сказал он. — У меня есть новая идея. Он встал и вышел, оставив Чонгука одного в пустой комнате. Чонгук сидел на полу, закрыв глаза, и качался вперед-назад. Он слышал запах женщины на губах Тэхена. Слышал её стоны в своей голове. Слышал, как Тэхен сказал: «Ты мой». Но он не знал, что это значит. Он не знал, что он – не человек, а вещь. Он просто сидел и ждал ночи.

***

Тэхен вернулся в мастерскую, когда часы пробили два. Чонгук слышал, как он поднимался по лестнице – шаги были медленными, уверенными, как у человека, который знает, что его ждут. Он не бежал. Он шел как хозяин, который возвращается в свою галерею. Дверь открылась, и свет из коридора снова хлынул в комнату. Чонгук сидел на кушетке, обхватив колени руками, и смотрел в стену. Он не обернулся. Он знал, что Тэхен уже здесь – по запаху, по звуку дыхания, по тому, как воздух в комнате стал тяжелее. Тэхен закрыл дверь. Не запер – в этот раз он не запирал. Он знал, что Чонгук не убежит. Куда ему бежать? В приют? На улицу? Он был ничем без Тэхена. Он сам знал это. — Ты ждал меня, — сказал Тэхен. Это был не вопрос. Чонгук кивнул. Его голова дергалась, как у марионетки. Он ждал. Он всегда ждал. Тэхен подошел к столу и положил на него новый нож. Длинный, с черной рукояткой. Лезвие сверкнуло в свете лампы, и Чонгук почувствовал, как его желудок сжался. Это был другой нож. Тоньше, острее – он видел, как лезвие почти прозрачное на свету. С ним можно было рисовать линии тоньше волоса. Рядом с ножом Тэхен поставил банки с красками. Не те, которыми он пользовался раньше. Новые. Синие, черные, серебряные – цвета ночи. Цвета, которые Тэхен называл «цветами бездны». — Сегодня мы сделаем что-то другое, — сказал он, поворачиваясь к Чонгуку. — Сегодня мы создадим ночь. Ты – мое небо. Моя вселенная. Ты будешь носить на себе звезды, которые никто никогда не видел. Он подошел к Чонгуку и протянул руку. Чонгук вздрогнул, но не отстранился. Тэхен взял его за запястье и поднял, заставляя встать. — Разденься, — сказал он. Чонгук подчинился. Его пальцы дрожали, когда он расстегивал пуговицы рубашки. Ткань упала на пол, и он остался стоять голый по пояс, с узорами, которые Тэхен нанес в прошлую ночь. Они уже начали заживать – края ран потемнели, покрылись коркой. Но Тэхену было мало. — Ложись на живот, — приказал он. Чонгук лег на кушетку, повернувшись лицом вниз. Он чувствовал, как холодная ткань касается его щеки, как его дыхание становится прерывистым. Он слышал, как Тэхен подходит ближе, как его шаги скрипят по деревянному полу. Тэхен сел на край кушетки, и его вес продавил обивку. Он провел пальцем по позвоночнику Чонгука – медленно, от шеи до поясницы. Чонгук вздрогнул, когда его палец коснулся заживающих ран. — Ты помнишь, что я делал вчера? — спросил Тэхен. Чонгук кивнул. Он помнил каждый миг. Каждый разрез. Каждое прикосновение. — Сегодня я сделаю глубже, — сказал Тэхен. — Чтобы краска осталась навсегда. Чтобы эти линии были с тобой всю жизнь. Ты хочешь этого? Чонгук не ответил. Он не мог ответить. Он не знал, что хотеть. Он знал только одно – если он скажет «нет», Тэхен все равно сделает. Если он скажет «да», Тэхен сделает с улыбкой. Разницы не было. — Ты не ответил, — сказал Тэхен. — Но я знаю, что ты хочешь. Ты хочешь быть красивым. Ты хочешь быть искусством. Он взял нож. Чонгук услышал, как лезвие коснулось его спины. Холод металла проник в кожу, и он замер, чувствуя, как сердце забилось быстрее. Тэхен начал резать – медленно, как художник, который наносит первый мазок. Лезвие вошло в кожу чуть глубже, чем в прошлый раз. Чонгук почувствовал острую боль – такую, от которой темнеет в глазах. Он зажмурился, но Тэхен сказал: — Открой глаза. Ты должен видеть, что я делаю. Чонгук открыл глаза. Он смотрел в стену, но видел только темноту. Боль была везде – она заполняла его голову, его тело, его мысли. Тэхен работал молча. Нож скользил по коже, оставляя за собой тонкую линию, из которой выступала кровь. Он разрезал кожу там, где вчера были узоры, делая их глубже, четче. Кровь текла быстрее, собираясь в капли, которые стекали по бокам Чонгука, оставляя на кушетке темные пятна. — Ты даже не знаешь, — прошептал Тэхен, — какая это красота. Каждый разрез – это звезда. Каждая капля крови – это свет. Ты становишься вселенной. Он взял кисть и окунул её в синюю краску. Мазок – и цвет смешался с кровью, создавая новый оттенок, который невозможно было повторить. Тэхен рисовал прямо на ранах, втирая краску в свежие порезы. Чонгук чувствовал, как краска жжет – она проникала в его тело, смешивалась с кровью, делала его частью себя. — Ты чувствуешь это? — спросил Тэхен. — Чувствуешь, как я создаю тебя заново? Чонгук чувствовал. Он чувствовал всё – боль, жжение, холод металла, тяжесть краски на своей коже. Но он больше не плакал, слезы кончились. Осталась только пустота. Тэхен продолжал рисовать. Он покрывал спину Чонгука сложными узорами – завитки, линии, точки, которые складывались в карту звездного неба. Он работал несколько часов, не останавливаясь, не отрываясь. Его дыхание было ровным, руки – уверенными. Он был творцом в своем лучшем состоянии. Чонгук лежал неподвижно. Он не мог двигаться – каждое движение вызывало боль, которая пронзала его насквозь. Он чувствовал, как кровь стекает по бокам, впитываясь в ткань кушетки. Чувствовал, как краска сохнет на его коже, стягивая её. Чувствовал, как Тэхен проводит пальцем по свежим линиям, проверяя их глубину. — Идеально, — сказал Тэхен наконец. — Абсолютно идеально. Он отложил нож и кисть. Он не смывал краску. Он оставил её на коже Чонгука, чтобы она высохла, въелась, стала частью его. — Теперь ты – мой, — сказал он. — Не только внутри, но и снаружи. Ты – моя картина. Ты – моя вселенная. Ты будешь носить меня на своей коже до самой смерти. Он поднялся, посмотрел на Чонгука сверху вниз. Тот лежал на кушетке, покрытый синими и черными узорами, которые переплетались с линиями его тела. Его спина была похожа на ночное небо – с ранами-звездами, с кровью-светом, с краской-тьмой. — Я оставлю тебя одного, — сказал Тэхен. — Ты должен привыкнуть к своей новой коже. Ты должен почувствовать, как она становится тобой. Он вышел из мастерской, не оглядываясь. Дверь закрылась, щелкнул замок. Чонгук остался один. Он лежал на кушетке, прижавшись щекой к холодной ткани, и чувствовал, как его тело горит. Каждый порез пульсировал. Каждая линия, заполненная краской, жгла, как огонь. Он не мог пошевелиться – каждое движение было агонией. Он смотрел в стену, на разводы, которые были его единственными друзьями. Они не разговаривали с ним. Они просто были. Как и он. Время остановилось. Чонгук не знал, сколько прошло – час, два, может, целая вечность. Он слышал только звук своего дыхания – хриплого, прерывистого. И тишину, которая становилась все громче. Боль не утихала. Она была внутри него, как живой огонь, который горел и не давал уснуть. Каждый разрез напоминал о себе – пульсировал, дергался, горел. Краска сохла, стягивая кожу, делая её жесткой и неподвижной. Чонгук закрыл глаза. Он попытался представить себе что-то другое – поле, реку, небо. Но в его голове были только руки Тэхена. Только его голос. Только его слова: «Ты – мое искусство». И он понял, что больше не чувствует себя человеком. Он чувствовал себя холстом. Вещью, которую можно перерисовывать бесконечно. Он чувствовал, как его тело принадлежит не ему, а Тэхену. Как каждая линия на его коже – это след его власти. Чонгук открыл глаза и посмотрел на свои руки. На них тоже были линии – там, где Тэхен провел ножом. Они были тонкими, почти незаметными, но они были. Он провел пальцем по одной из них, и боль напомнила о себе. — Я – искусство, — прошептал он беззвучно. Он не знал, плакал ли он. Его глаза были сухими, но внутри было что-то, похожее на слезы. Они не выходили наружу – они оставались внутри, заполняя пустоту, которая была в его груди. Он закрыл глаза и попытался уснуть. Но сон не приходил. В его голове звучали стоны Лизы. Её голос, который смешивался с дыханием Тэхена. Он слышал их снова – громкие, искусственные звуки, которые проникали сквозь стены и напоминали ему, что он не нужен. Что Тэхен может делать то же самое с ней. Что он – просто модель, которую можно заменить. Но Тэхен говорил, что он – особенный. Что он – муза. Что без него не было бы искусства. Чонгук не знал, верить ли этому. Он хотел верить. Он хотел быть нужным. Он хотел, чтобы его любили – даже если эта любовь была такой, как у Тэхена. Даже если она была болезненной. Даже если она убивала его медленно, по кусочкам. Он слышал, как за стенами дома тишина становилась все глубже. Тэхен ушел спать. Лиза ушла. Мир за окном спал. Только он один лежал в темноте, покрытый краской и кровью, и не мог уснуть. Чонгук медленно перевернулся на спину. Боль пронзила его, и он закусил губу, чтобы не вскрикнуть. Он лежал неподвижно, чувствуя, как краска на его спине трескается при каждом движении. Он смотрел в потолок. В трещины, которые напоминали карту. Они были его компасом. Его ориентиром в этом мире, где все остальное было чужим. — Я – холст, — снова беззвучно. — Я – его холст. И в этом было что-то утешительное. Потому что если он – холст, то он не должен думать. Он не должен чувствовать. Он просто должен быть. Он закрыл глаза и позволил себе исчезнуть.

***

Дверь особняка распахнулась с грохотом, который разнесся по пустым коридорам. Тэхен вошел не как обычно – не плавно и властно, а грубо, спотыкаясь, цепляясь плечом за косяк. В руках он держал бутылку виски, наполовину пустую, и когда он задел дверной проем, темная жидкость плеснулась на мраморный пол, оставляя липкие следы. Он был пьян. Не просто выпил – он был в том состоянии, когда разум отключается, а тело живет своей жизнью. Галстук съехал набок, рубашка расстегнута до пояса, волосы растрепаны. Глаза горели – но не холодным огнем вдохновения, а мутным, животным блеском. Он пришел с какого-то мероприятия – ужин с критиками, где он был звездой, где ему аплодировали, где его называли гением. Но внутри пустота. Всегда пустота. И сегодня он хотел заполнить её чем угодно – виски, властью, болью. Болью Чонгука. Он захлопнул дверь ногой и прислонился к стене. В доме было темно, только лунный свет просачивался сквозь шторы, рисуя на полу серебряные полосы. Тэхен стоял, тяжело дыша, и смотрел вверх, на лестницу, которая вела к мастерской. — Чонгук, — позвал он. Голос сорвался, стал хриплым. Тишина. Он повторил громче: — ЧОНГУК! Иди сюда! Шаги наверху. Легкие, робкие. Чонгук появился на верхней площадке лестницы – в своей рубашке, которая вечно спадала с плеча, в шортах, босой. Он выглядел как призрак – бледный, худой, с темными кругами под глазами. Он не спал. Он всегда не спал, когда Тэхен был в городе. Тэхен посмотрел на него снизу вверх, и в его глазах промелькнуло что-то темное. Он поднялся по лестнице, тяжело ступая, и остановился на несколько ступеней ниже Чонгука, так что их взгляды оказались на одном уровне. — Ты здесь, — сказал он, и в голосе послышалось облегчение. — Ты всегда здесь. Хороший мальчик. Он протянул руку и коснулся лица Чонгука. Прикосновение было грубым, почти болезненным. Пальцы впились в щеку, оставляя красные следы. Чонгук вздрогнул, но не отстранился. — Ты даже не знаешь, — сказал Тэхен, и его дыхание пахло алкоголем, — какое это счастье – знать, что ты здесь ждешь. Он дернул Чонгука за волосы, запрокидывая его голову. Тот зажмурился от боли. — Я устал, — прошептал Тэхен. — Я так устал. Эти люди, эти лица, эти фальшивые улыбки. Они хотят, чтобы я был богом. А я просто хочу быть с тобой. Он отпустил его и пошел в мастерскую. Чонгук последовал за ним, как тень. У него не было выбора. Он всегда следовал. В мастерской было светло – Тэхен никогда не выключал лампу, когда уходил. Она горела всю ночь, освещая мольберты, банки с красками, эскизы, которые были разбросаны по полу. И кушетку. Ту самую, белую, с продавленной обивкой, которая помнила каждую секунду их совместной ночи. Тэхен упал на стул у мольберта, поставил бутылку на пол. Откинул голову назад и закрыл глаза. Чонгук стоял у двери, не зная, что делать. Он ждал указаний. — Иди сюда, — сказал Тэхен, не открывая глаз. Чонгук подошел. Остановился в метре от Тэхена, глядя в пол. — Ближе. Он подошел еще ближе. Теперь его ноги почти касались коленей Тэхена. Он чувствовал запах виски и пота, который исходил от его тела. Тэхен открыл глаза и посмотрел на него. В них не было ни капли нежности – только раздражение и голод. — Ты знаешь, почему я пью? — спросил он. Чонгук покачал головой. — Потому что я гений, — сказал Тэхен. — А гениальность – это проклятие. Я вижу мир таким, какой он есть. Пустым. И только ты, — он ткнул пальцем в грудь Чонгука, — ты делаешь его полным. Он встал, пошатываясь, и оказался лицом к лицу с Чонгуком. Его глаза были красными, опухшими от усталости и алкоголя. — Ты – мое спасение, — прошептал он. — И ты же – мое проклятие. Внезапно, без предупреждения, он занес руку и ударил Чонгука по лицу. Сильно, с размаху, так, что голова Чонгука дернулась в сторону, и он пошатнулся, но удержался на ногах. Ладонь оставила красный след на его бледной щеке, и в глазах мгновенно выступили слезы. — Ты делаешь меня слабым, — сказал Тэхен, его голос дрожал от злости. — Ты заставляешь меня чувствовать. А я не хочу чувствовать. Я хочу создавать. Он ударил его снова – кулаком, в плечо, и Чонгук упал на колени, ударившись о деревянный пол. Его дыхание стало частым и поверхностным. Слезы текли по его лицу, но он не издал ни звука. Он никогда не издавал звуков. Тэхен замер, глядя на него. Секунду. Две. Потом его лицо изменилось – злость исчезла, сменившись чем-то другим. Он опустился на колени рядом с Чонгуком, и его руки, которые только что били, теперь ласково коснулись его лица. — Прости, — сказал он. — Прости меня, пожалуйста. Я не хотел. Я не знаю, что на меня нашло. Он взял лицо Чонгука в свои ладони и прижался лбом к его лбу. Их дыхание смешалось. — Ты мой единственный свет, — прошептал он. — Единственный. Я без тебя умру. Он спустился ниже, целуя следы от своих ударов. Поцелуи были мокрыми, липкими, полными слюны и слез. Он целовал щеки Чонгука, его веки, его губы, которые дрожали и были холодными. — Я люблю тебя, — сказал он, и это было так мерзко, так лживо, что Чонгук почувствовал, как его тошнит. — Я так сильно тебя люблю. Он опустился еще ниже, целуя его шею, ключицы, плечи. Он целовал его через рубашку, оставляя на ней влажные пятна. Он дышал тяжело, как зверь, который пытается зализать свои раны. Потом он взял ногу Чонгука в свои руки и начал целовать её. От щиколотки до колена, оставляя на коже мокрые, липкие следы. Чонгук смотрел на это, не веря своим глазам. Тэхен, который только что бил его, теперь стоял на коленях и целовал его ноги, как святыню. — Ты мой бог, — прошептал Тэхен, поднимая глаза. — Ты – мой бог, и я поклоняюсь тебе. Это было слишком пошло. Слишком мерзко. Чонгук хотел закричать, но не мог. Он хотел вырваться, но его тело не слушалось. Он просто стоял, чувствуя, как губы Тэхена скользят по его коже, оставляя на ней слюну. И когда Тэхен поднялся, он был другим. Спокойным, трезвым. Его глаза снова стали холодными и расчетливыми. — Теперь ты готов, — сказал он. — Я вижу это. Ты идеален для нового полотна. Тэхен подошел к мольберту, на котором уже стоял новый холст – большой, натянутый на подрамник, покрытый белым грунтом. Он был девственно чистым, как снег, как новая страница. Чонгук смотрел на него и знал: через несколько часов этот холст будет покрыт его изображением. Его болью. — Раздевайся, — сказал Тэхен, не оборачиваясь. Чонгук подчинился. Его руки дрожали, когда он снимал рубашку, спуская её с плеч. Шорты упали на пол. Он стоял голый, дрожащий от холода и страха, и смотрел, как Тэхен берет кисти и палитру. — Ложись на спину, — сказал Тэхен. Чонгук лег на кушетку. Холодная ткань коснулась его спины, покрытой заживающими шрамами и узорами. Он смотрел в потолок и ждал. Тэхен подошел к нему и стал у кушетки, рассматривая его тело. Его взгляд был тяжелым, как физическая нагрузка. Он медленно провел пальцем по груди Чонгука, от ключицы до живота, и Чонгук вздрогнул. — Сегодня я создам лучшую картину в своей жизни, — сказал Тэхен. — Потому что сегодня ты – идеален. Твои глаза, твоя кожа, твои шрамы. Всё это – искусство. Он начал рисовать. Быстро, яростно, как будто боялся, что вдохновение уйдет. Мазки ложились на холст, создавая образ Чонгука – но не таким, каким он был, а таким, каким Тэхен хотел его видеть. Уязвимым, сломленным, готовым принять всё, что с ним сделают. Но его левая рука не оставалась без дела. Пока правая рисовала, левая касалась тела Чонгука. Она поглаживала его грудь, сжимала соски, скользила по животу, по бедрам. Чонгук лежал неподвижно, чувствуя, как пальцы Тэхена изучают каждую складку его кожи, каждый изгиб его тела. — Ты должен быть напряжен, — сказал Тэхен. — Я хочу видеть, как работают твои мышцы. Как напрягаются твои сухожилия. Это делает картину живой. Он сжал бедро Чонгука так сильно, что тот вскрикнул – беззвучно, одними губами. На его коже остались красные следы, которые Тэхен включил в композицию. — Прекрасно, — сказал он. — Эти пятна – как цветы на твоей коже. Я нарисую их. Он продолжал рисовать и трогать. Часы текли, а он не останавливался. Чонгук смотрел в потолок, и его сознание плыло. Боль перестала быть острой – она стала фоновой, привычной, частью его существования. Он почти не чувствовал прикосновений Тэхена, только механическое движение кисти и пальцев. Иногда Тэхен останавливался, наклонялся и целовал его – в губы, в шею, в живот. Поцелуи были влажными, тяжелыми, и Чонгук чувствовал запах виски на его дыхании. Это было противно. Но он не мог отказаться. — Ты даже не знаешь, — шептал Тэхен, рисуя очередной мазок, — как я тебя хочу. Как я хочу, чтобы ты навсегда остался таким – моим, только моим. Чонгук закрыл глаза. Его тело было в руках Тэхена – как воск, который он лепил по своему желанию. Он чувствовал, как пальцы сжимают его талию, как они скользят по внутренней стороне бедра, как они касаются того, что должно оставаться интимным. Но для Тэхена не было запретных зон. Его тело было его холстом. Его мастерской, его территорией. — Повернись на бок, — сказал Тэхен. Чонгук повернулся. Теперь он видел мольберт, на котором появлялся его портрет. Он видел свои глаза на холсте – испуганные, пустые, полные боли. Он видел свое тело, которое было одновременно уродливым и прекрасным. — Ты великолепен, — сказал Тэхен, снова касаясь его спины. — Когда я смотрю на тебя, я забываю обо всем. О деньгах, о славе, о людях. Только ты. Всегда только ты. Он начал рисовать его спину. Второй портрет – на этот раз сзади, где были видны все шрамы и узоры, которые он оставил прошлой ночью. Он рисовал их снова, уже на холсте, делая их более четкими, более красивыми. — Они будут жить вечно, — сказал он, показывая на шрамы. — И ты будешь жить вечно. В моих картинах. В моей памяти. Ночь плавно перешла в утро. Рассвет пробивался сквозь шторы, заливая мастерскую серым светом. Тэхен не спал. Он работал, как одержимый, и его глаза были красными от усталости, но горели тем же огнем. Наконец он отложил кисть. — Готово, — сказал он, и его голос был полон удовлетворения. Картина стояла перед ним – идеальная, безупречная. На ней был Чонгук, лежащий на спине, с полуприкрытыми глазами, с телом, которое было одновременно живым и мертвым. Свет падал на его ребра, на его ключицы, на его губы, которые были чуть приоткрыты, как будто он хотел что-то сказать. Чонгук смотрел на свою копию на холсте и не узнавал себя. Это был он, но не он. Это был кто-то другой – более красивый, более уязвимый, более идеальный. Тот, кого Тэхен видел, когда смотрел на него. — Ты идеален, — сказал Тэхен, поворачиваясь к Чонгуку. — Ты – мой шедевр. Он подошел к Чонгуку, который лежал на кушетке, обессиленный, покрытый свежими следами от пальцев и кистей. Его кожа была бледной, почти синей, под глазами залегли черные круги, а тело дрожало от холода и боли. Он выглядел болезненно – так, что любой нормальный человек испугался бы за его жизнь. Но Тэхен не был нормальным. Он взял Чонгука за руку и поцеловал его костяшки. — Ты заслужил отдых, — сказал он. — Сегодня ты будешь спать. А завтра я отвезу эту картину на оценку. К определенным людям. Они будут плакать, когда увидят её. Они будут умолять меня продать её. Он накрыл Чонгука пледом и погладил по голове, как ребенка. — Я скоро вернусь, — сказал он. — Когда я продам эту картину, я сделаю тебя еще красивее. Еще идеальнее. Мы только начали, Чонгук. Только начали. Чонгук остался один на кушетке, укутанный в тонкий плед, который почти не согревал. Его тело болело, но он больше не чувствовал боли – только пустоту. Он смотрел на потолок, на трещины, которые были его единственным ориентиром в этом мире. Он слышал, как Тэхен вышел из мастерской, как запер дверь, как его шаги стихли в коридоре. Скоро он уедет. И Чонгук будет один. На несколько часов, на день, может, на два. Он закрыл глаза и попытался уснуть. Но сон не шел. В его голове звучали слова Тэхена: «Мы только начали». Он не знал, что это значит. Но он знал, что его жизнь никогда не будет прежней. Что его тело, его кожа, его боль – всё это стало искусством. И это искусство будет жить вечно.

***

Картина стояла в багажнике мерседеса, заботливо упакованная в плотный чехол из черного бархата. Тэхен сам загружал ее, не доверяя никому – ни водителю, ни ассистенту, ни охране. Он даже дышать боялся слишком громко, когда поднимал холст, чувствуя под пальцами тяжесть деревянного подрамника, слыша, как ткань картины мягко касается внутренней стороны чехла. Этот кусок холста и красок стоил больше, чем большинство людей зарабатывает за всю свою жизнь. И он знал, что это только начало. В машине пахло кожей и его собственным возбуждением – резким, кисловатым запахом адреналина, который сочился из пор. Он вез картину в частную галерею на окраине города, туда, где собирались люди, которые не кричали на официальных аукционах, а просто поднимали указательные пальцы, как будто голосовали за что-то незначительное. Где продавали и покупали искусство, как наркотики – в тишине, за закрытыми дверями, с полным осознанием того, что приобретают нечто запретное. Нечто, что нельзя выставить в музее, но можно спрятать в подвале, в сейфе, в секретной комнате, где только избранные могут касаться пальцами этого холста и чувствовать чужую боль. Тэхен сидел на заднем сиденье, откинувшись на мягкую спинку, и смотрел в окно. Город проплывал мимо – серый, будничный, наполненный людьми, которые никогда не поймут, что такое создавать бессмертие. Они думают, что жизнь – это работа, семья, отпуск, ипотека и поездки на море раз в год. А жизнь – это момент, когда ты стоишь перед своим творением и понимаешь: оно будет жить, даже когда тебя не станет. Оно будет жить в чужих домах, в чужих глазах, в чужих мыслях. Ты умрешь, а они будут смотреть на этот холст и чувствовать то же, что чувствовал ты, когда создавал его. И это – бессмертие. — Мы почти на месте, — сказал водитель, бросая взгляд в зеркало заднего вида. Его лицо было бесстрастным, как у человека, который привык возить тех, кто выше него. Тэхен кивнул, но не ответил. Он смотрел на свои руки – они пахли краской, скипидаром и потом. Он не мыл их перед выездом. Он хотел прийти с запахом мастерской, с запахом творчества, с запахом Чонгука, который въелся в его кожу. Это была его визитная карточка. Когда он пожимал руку коллекционеру, тот чувствовал этот запах и знал: перед ним не просто художник. Перед ним алхимик, который превращает страдание в золото. Галерея оказалась старой, с фасадом, который видел еще дореволюционные времена. Высокие окна, тяжелые двери из дуба, табличка без названия – только номер, который знали избранные. Тэхен вышел из машины, не дожидаясь, пока водитель откроет дверь. Он сам достал холст из багажника, держа его обеими руками, как держат ребенка. И вошел внутрь. Внутри было полутемно. Стены обтянуты черным бархатом, освещение точечное – как в музее, как в храме. Каждый луч света был направлен так, чтобы падать на картины, заставляя их сиять, жить, дышать. Пахло деревом, старой бумагой и тишиной. И людьми, которые уже ждали его. Их было около двадцати. Мужчины в идеальных костюмах, женщины в платьях. Они стояли у стен, держали бокалы с шампанским, улыбались друг другу, но в их глазах был холод – такой же, как у Тэхена. Они пришли не за искусством. Они пришли за властью. За возможностью сказать: «У меня есть это. У меня есть то, чего нет у вас». Владелец галереи, пожилой мужчина с седой бородой и глазами, которые видели слишком много, подошел к Тэхену и пожал ему руку. Рука была сухой, костлявой, но в ней чувствовалась сила. — Ким Тэхен, — сказал он, улыбаясь уголками губ. — Я слышал о вас. Говорят, вы привезли нечто особенное. — Я всегда привожу особенное, — ответил Тэхен, ставя холст на подставку, которая стояла в центре зала. — Я не умею создавать посредственности. Он снял чехол медленно, как стриптизер, который знает, что его тело стоит увидеть. Бархат скользнул вниз, открывая картину. Свет упал на нее, и зал замер. На холсте был Чонгук. Лежал на спине, на белой простыне, которая смялась под ним, создавая глубокие складки. Его тело было обнажено, и на нем были видны все шрамы, все синяки, все следы от пальцев Тэхена. Но они были не просто синяками – они были частью композиции. Тэхен превратил их в цветы, в завитки, в письмена, которые складывались в слова на древнем языке, которого никто не знал. Глаза Чонгука были полуприкрыты, и в них застыла такая смесь страха и смирения, что у зрителей перехватывало дыхание. Свет падал на его ребра, на ключицы, на его тонкую шею, и казалось, что этот мальчик не лежит на холсте – он дышит. Он живет. Он страдает. В комнате стало тихо – такая тишина, в которой слышно, как бьются сердца. Тэхен стоял рядом со своим творением и смотрел на лица этих людей. Он видел, как их глаза расширяются, как их дыхание становится глубже, как их пальцы сжимаются в кулаки, потому что им хочется коснуться этого холста, но они не смеют. — Это... — начал один из критиков, высокий мужчина с седыми висками и золотыми запонками. Он подошел к картине, наклонился, вглядываясь в каждую деталь. — Это нечто. Это выше всего, что я видел за последние десять лет. — Это мой шедевр, — сказал Тэхен, и голос его был спокоен, как поверхность океана перед штормом. — Я работал над ним месяц. Каждая линия – это крик. Каждая тень – это молчание. Это история о том, как красота рождается из страдания. Как свет рождается из тьмы. Он врал. Но они не знали. Они не знали, что этот мальчик существует. Что он сидит сейчас в мастерской, в темноте, и ждет его возвращения. Что его тело покрыто свежими ранами и засохшей краской. Что он не спал уже двое суток, потому что боится закрыть глаза. Они видели только искусство. А искусство – это всегда ложь, которая кажется правдой. Ставки начались не сразу. Сначала были разговоры – шепот, который проносился по залу, как ветер. Люди подходили к картине, отходили, снова подходили. Они обсуждали свет, композицию, эмоции. Они пытались понять, что заставило Тэхена создать это. Они искали ответ, но его не было. Потом подняли первую табличку. — Пятьсот тысяч, — сказал человек в черном костюме, даже не глядя на аукциониста. Тэхен почувствовал, как его сердце забилось быстрее. Пятьсот тысяч. Это было начало. Он знал, что цена будет расти, но все равно каждый раз, когда он слышал эти цифры, его охватывал холодный восторг. — Семьсот тысяч, — сказала женщина с короткой стрижкой и бриллиантами на шее, которая стоила больше, чем дом Тэхена. — Миллион, — бросил кто-то из угла, не повышая голоса. Зал вздохнул. Тэхен стоял неподвижно, держа руки за спиной, и смотрел на лица этих людей. Они не были людьми. Они были зверями, которые почуяли добычу. И они хотели её заполучить. — Полтора миллиона, — сказал человек, которого Тэхен не видел. Он стоял в тени, и был виден только силуэт. Тэхен почувствовал, как его пальцы сжались в кулаки. Полтора. Как в прошлый раз. — Два миллиона, — сказал кто-то из темноты. Голос был молодым, спокойным, почти скучающим. Зал ахнул. Тэхен повернул голову – это был молодой человек с восточным лицом, в идеальном костюме, с идеальной улыбкой. Он смотрел на картину с таким же вожделением, с каким Тэхен смотрел на Чонгука. Он хотел обладать этим. Он хотел чувствовать эту боль. Он хотел запереть её в своем доме, в своей коллекции, чтобы никто другой не мог прикоснуться к ней. Два миллиона. Два. Миллиона. Долларов. Тэхен чуть не выронил бокал. Он не ожидал такой цены. Он знал, что картина хороша, но два миллиона – это уровень, который делает его бессмертным. Это когда твое имя начинает жить своей жизнью, независимо от тебя. Когда его будут произносить в музеях, в учебниках, в фильмах. Когда он станет легендой при жизни. — Продано! — объявил владелец галереи, и его голос дрожал от возбуждения. — За два миллиона долларов! Поздравляю победителя! Тэхен поставил бокал на поднос проходящего официанта. Его сердце билось где-то в горле. Он хотел закричать, но не мог – он был слишком спокоен, слишком контролировал себя. Он просто вышел вперед, встал в круг света и поклонился, принимая аплодисменты, которые обрушились на него, как дождь. — Поздравляю, — сказал покупатель, подходя к нему и протягивая руку. Его рукопожатие было сухим, уверенным, почти механическим. — Это нечто. Вы гений. — Я знаю, — ответил Тэхен, и в его голосе не было скромности. Он не знал, что этот момент станет пиком его жизни. Что дальше будет только падение. После аукциона был банкет. В том же зале, который преобразился за час – черный бархат сменился белым шелком, столы были накрыты хрусталем и серебром, а в воздухе витал запах дорогой еды и цветов. Люди подходили к Тэхену, жали ему руки, хлопали по плечу, называли великим, гением, пророком. Он улыбался и благодарил, обменивался ничего не значащими любезностями, но внутри был пуст. Он подошел к столу, где стояли бутылки шампанского. Взял бокал, поднес к губам и сделал большой глоток. Потом еще один. Пузырьки щипали горло, но не приносили облегчения. Он хотел вернуться в мастерскую. К Чонгуку. К его дрожащему телу, к его пустым глазам, к его молчанию, которое было громче любых слов. Но он остался. Потому что праздновать – это часть шоу. Потому что если он уйдет, люди начнут задавать вопросы. А вопросы – это то, что он ненавидел больше всего. Шампанское лилось рекой. Тэхен пил, но алкоголь почти не действовал на него – он был слишком возбужден, слишком переполнен адреналином и победой. Он смотрел на людей, которые танцевали, смеялись, говорили о деньгах, о контрактах, о том, кто сколько заплатил, и чувствовал себя богом среди смертных. Среди этих муравьев, которые суетятся вокруг своих дел, не понимая, что настоящая жизнь происходит только здесь – в его голове, в его руках, в его искусстве. К нему подошла женщина. Высокая, стройная, с длинными светлыми волосами и ярко накрашенными губами, которые были влажными и блестящими, как спелые вишни. Её платье было черным, с глубоким вырезом, открывающим почти всю грудь, а на шее висело ожерелье с камнем, который стоил как небольшая квартира. Она улыбнулась ему, и в её улыбке было что-то хищное – она знала, чего хочет, и привыкла это получать. — Поздравляю с победой, — сказала она, подходя к нему вплотную. Её рука легла на его плечо, пальцы скользнули по воротнику рубашки, касаясь его шеи. — Говорят, ты лучший. — Говорят, — ответил Тэхен, не глядя на неё. Он смотрел в бокал с шампанским, где пузырьки поднимались к поверхности, лопались и исчезали, как его собственные мысли. — Я слышала, ты любишь эксперименты, — она наклонилась ближе, и её дыхание коснулось его уха – теплое, влажное, пахнущее мятой и дорогим вином. — У меня есть кое-что для тебя. В комнате наверху. Тэхен поднял глаза и посмотрел на неё. В её взгляде был тот же блеск, что и у него – блеск человека, который живет на грани, который ищет новые ощущения, новые способы почувствовать себя живым. Она была такой же пустой, как и он. И это притягивало его. Он кивнул. Они поднялись на второй этаж, в небольшую комнату с мягким диваном и стеклянным столиком. На столике лежали несколько пакетиков с белым порошком, который поблескивал в тусклом свете, и стеклянная трубка, рядом с ней – зажигалка и металлическая ложечка с обожженным дном. — Кокаин, — сказала женщина, садясь на диван и похлопывая по месту рядом с собой. — Лучший. Чистый, как слеза. Ты когда-нибудь пробовал? — Нет, — сказал Тэхен, садясь рядом. Он смотрел на порошок, чувствуя, как внутри разливается холодное возбуждение. — Но я хочу попробовать. — Тогда сегодня – первый раз, — она улыбнулась и облизнула губы, обнажая белые зубы. — Это будет незабываемо. Обещаю. Она взяла металлическую ложечку, насыпала немного порошка, добавила воды и начала нагревать её зажигалкой. Жидкость закипела, зашипела, и комнату наполнил резкий, химический запах – запах лекарств, запах больницы, запах смерти. Она набрала жидкость в шприц, но Тэхен остановил её. — Я хочу так, — сказал он, показывая на дорожки, которые она выложила на стеклянном столике. — Как в кино. Она засмеялась – звонко, искусственно, как смеются женщины, которые привыкли получать то, что хотят. — Как хочешь, — сказала она, откладывая шприц. — Это даже лучше для первого раза. Она насыпала две дорожки на стекло, тонкие, белые, как снег на асфальте. Скатала купюру в трубочку и протянула ему. Тэхен взял купюру. Он смотрел на белый порошок, и его руки дрожали. Он знал, что это плохо. Знал, что это может разрушить его – его мозг, его тело, его талант. Но ему было всё равно. Сегодня он был богом. А боги не умирают. Они просто перестают чувствовать. Он наклонился, приставил трубочку к ноздре и вдохнул. Резко, глубоко, как будто хотел выпить весь этот порошок до дна. Мир взорвался. Время замедлилось, пространство сжалось. Он чувствовал каждую клетку своего тела – каждую клетку, каждый нерв, каждый импульс, который проходил по его позвоночнику, как электрический разряд. Звуки стали громче, цвета – ярче, запахи – острее. Он чувствовал запах своих собственных духов, запах краски, которая въелась в его пальцы, и даже запах женщины, которая сидела рядом – ее пота, ее духов, ее возбуждения. Это было как в первый раз, когда он увидел Чонгука – ошеломляюще, всепоглощающе, до боли в груди. — Охуенно, — сказал он, откидываясь на спинку дивана и закрывая глаза. Его сердце билось так быстро, что казалось – оно сейчас выскочит наружу. Он чувствовал, как адреналин разносится по его телу, как его кровь становится жидким огнем. Женщина улыбнулась. Она сделала то же самое – вдохнула свою дорожку, закатила глаза и откинулась на спинку дивана. На какое-то время они просто сидели, наслаждаясь действием, прислушиваясь к своим телам, которые превратились в инструменты чистого ощущения. — Как ты? — спросила она, поворачивая голову и глядя на него. — Как никогда, — ответил Тэхен. Он чувствовал себя так, будто с него сняли кожу, оставив только нервы. Каждое прикосновение воздуха было ощутимым, каждый звук – болезненным. Но это была хорошая боль. Живая боль. Он потянулся к столику, взял еще немного порошка и вдохнул снова. Потом еще. И еще. И мир стал расплываться. Время перестало существовать, пространство сжалось до размеров этой комнаты, этого дивана, этой женщины, которая сидела рядом и смотрела на него с любопытством хищницы. Он перестал чувствовать свое тело – оно стало легким, как пух, и одновременно тяжелым, как свинец. Он парил где-то между потолком и полом, между реальностью и сном. В его голове были только образы. Чонгук. Его тело – бледное, худое, покрытое синяками. Его глаза – пустые, как бездонные колодцы. Его молчание, которое было громче любых криков. Он видел его везде – на потолке, на стенах, на лице женщины, которая что-то говорила, смеялась, прикасалась к нему. Но он не слышал её. Он слышал только свой голос внутри, который кричал: «Он твой. Он всегда будет твоим. Ты создал его. Ты уничтожил его. Ты – его бог. Ты – его смерть». Женщина взяла его за руку и потянула к себе. — Ты такой напряженный, — сказала она, и ее голос доносился откуда-то издалека, как через толщу воды. — Тебе нужно расслабиться. Она начала расстегивать его рубашку, ее пальцы скользили по его коже, оставляя на ней влажные следы. Тэхен позволил ей – он ничего не чувствовал. Только пустоту. Только образ Чонгука, который плавал перед его глазами. Она прижалась к нему, поцеловала в шею, в грудь, в живот. Ее губы были влажными, горячими, и он чувствовал их, но не ощущал. Он был где-то далеко – в мастерской, рядом с Чонгуком. — Ты думаешь о ком-то другом, — сказала она, поднимая голову. В ее глазах мелькнула ревность. Тэхен не ответил. Он просто смотрел в потолок, где трещины складывались в лицо Чонгука. Она фыркнула и отодвинулась. — Ладно, — сказала она, вставая и поправляя платье. — Ты не в настроении. Бывает. Она вышла из комнаты, оставив его одного. Тэхен остался лежать на диване, глядя в потолок. Его тело дрожало, сердце колотилось, а в голове звучали голоса. Он пытался встать, но ноги не слушались. Он чувствовал, как наркотик уходит, оставляя после себя мерзкое чувство опустошения. Ощущение грязи – не только снаружи, но и внутри, как будто его вывернули наизнанку, а потом забыли собрать обратно. Он провел рукой по лицу, чувствуя холодный пот, который выступил на его коже. В комнате было душно, и пахло потом и дешёвыми духами. Он посмотрел на валяющиеся пакетики и положил один в карман пиджака. Затем с трудом поднялся, держась за стену, и направился к двери. Внизу банкет уже заканчивался. Люди расходились, унося с собой следы его славы. Тэхен прошел мимо них, не глядя по сторонам. Он чувствовал их взгляды – любопытные, осуждающие, восхищенные. Но ему было всё равно. Он вышел на улицу, и холодный ночной воздух ударил в лицо, но не отрезвил. Он смотрел на город – на огни, на машины, на людей, которые куда-то бежали, и чувствовал, что он выше всего этого. Он – творец. Он – властелин. Он может всё. Он создал шедевр за два миллиона долларов. Но внутри пустота росла. С каждым вдохом она становилась все больше, все плотнее, все темнее. Он пытался заполнить её, но не мог. Оставалась только одна вещь, которая помогала – Чонгук. Его тело. Его боль. Его существование. Он с трудом сел в машину, плюхнувшись на заднее сиденье, и сказал водителю: — Домой. Быстро. Машина тронулась, и Тэхен прижался лбом к холодному стеклу. Город проплывал за окном, но он не видел его. Он видел только лицо Чонгука, которое ждало его там, в мастерской. — Ты мой, — прошептал он в темноту салона. — Ты всегда будешь моим. Даже когда умрешь, ты будешь моим. Но слова повисли в воздухе, как пустые обещания. Машина выехала из города в половине второго ночи. Городские огни остались позади, уступив место темноте пригорода. Фары выхватывали из мрака мокрый асфальт, который блестел после недавнего дождя, деревья, которые тянули к небу обнаженные ветви, похожие на руки утопающих, и редкие фонари, которые бросали на дорогу желтые круги света. Тэхен сидел на заднем сиденье, прижавшись лбом к холодному стеклу. Он не чувствовал своего тела. Наркотик начал отпускать, и его сознание висело между реальностью и сном - качалось на волнах усталости, адреналина и опустошения. Он видел огни, деревья, дорогу, но всё это казалось не настоящим. Настоящим был только он – и его желание. Дикое, животное желание, которое сжигало его изнутри, как огонь, который нельзя потушить. Он провел рукой по лицу. Кожа была горячей, липкой от пота. Он чувствовал запах своего тела – смесь алкоголя, кокаина и страха. И запах Чонгука, который въелся в его пальцы, в его кожу, в его мысли. Он поднес руки к лицу и вдохнул. Запах был сладковатым, почти приторным – запах чужой боли, которая стала его наркотиком. — Быстрее, — сказал он водителю, и голос его прозвучал хрипло, как у человека, который слишком долго кричал. — Быстрее, я сказал. — Мы уже близко, — ответил водитель, бросая взгляд в зеркало заднего вида. Его лицо было бесстрастным, но в глазах мелькнула тень беспокойства. Тэхен закрыл глаза, но перед его внутренним взором тут же возник образ Чонгука. Он видел его так отчетливо, как будто тот стоял перед ним – сидит на кушетке, обхватив колени руками, смотрит на свои руки, которые дрожат. Он видел его бледную кожу, на которой еще не зажили следы его пальцев, его синяки, его шрамы, которые он оставил прошлой ночью. Он видел его глаза – пустые, влажные, в которых застыл вопрос, на который никто никогда не ответит. «За что?» Тэхен зажмурился, пытаясь прогнать этот образ, но он не уходил. Он был везде – на стекле, на сиденье, на его собственных руках. И чем ближе он был к дому, тем сильнее становилось желание. Желание коснуться его. Сжать его. Уничтожить его. Пересоздать заново. Он чувствовал, как его тело напрягается, как дыхание становится тяжелым, как сердце бьется где-то в горле. Его пальцы сжались в кулаки, ногти впились в ладони, оставляя на них полумесяцы боли. Он не мог ждать. Каждая секунда была вечностью, каждая минута – пыткой. — Останови, — сказал он, и голос его был чужим, как у человека, который говорит во сне. Водитель удивленно посмотрел в зеркало: — Мы почти доехали, господин Ким. — Я сказал, останови, — повторил Тэхен, и в его голосе появилась сталь. Машина остановилась на обочине. Тэхен вышел, даже не закрыв дверь. Он стоял у дороги, глядя на темное поле, которое уходило в ночь. Трава была мокрой от росы, и он чувствовал, как она холодит его ноги через тонкую ткань брюк. Ветер дул в лицо, принося запах земли и гниющих листьев. Он глубоко вдохнул, пытаясь успокоиться, но это не помогало. Внутри всё горело. Он достал телефон. На экране светилось имя – «Чонгук». Его не было в списке контактов – просто имя, которое он написал однажды, чтобы видеть его. Он нажал на вызов. Гудки. Долгие, бесконечные гудки. Он знал, что Чонгук не ответит. Он никогда не отвечал, потому что не мог говорить. Но Тэхену нужно было слышать, что он там. — Ты слышишь меня? — сказал он в трубку. — Я еду к тебе. Я скоро буду. Ты ждешь меня? Ты всегда ждешь. Тишина. Только дыхание на другом конце – прерывистое, испуганное. Тэхен слышал его. Слышал, как Чонгук дышит. Как его сердце бьется. И это успокаивало его, как колыбельная. — Я скоро приеду, — повторил он. — Я привезу тебе что-то. Мы будем работать. Мы создадим что-то новое. Он сбросил вызов и сел обратно в машину. — Едем, — сказал он водителю. Машина снова тронулась. Тэхен откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза, и позволил себе мечтать. О том, как он войдет в мастерскую. Как увидит Чонгука. Как тот снова вздрогнет от его прикосновения. Как он будет кричать, но никто не услышит. Он хотел этого. Каждой клеткой своего тела. И он знал, что когда он приедет, он не сможет остановиться. Он возьмет свое. Возьмет всё. И оставит Чонгука пустым, как холст. Машина въехала в ворота особняка в половине третьего ночи. Фары выхватили из темноты белый фасад, который казался призрачным в лунном свете, стриженые кусты, которые отбрасывали длинные тени на гравийную дорожку, и высокие окна. На втором этаже горел свет. Мастерская ждала его. Чонгук ждал его. Тэхен вышел из машины, не дожидаясь, пока водитель откроет дверь. Его ноги дрожали, в ушах шумела кровь, а в груди горел огонь – такой сильный, что казалось, он может сжечь его изнутри. Он посмотрел на окно, где горел свет, и улыбнулся. Улыбка была грязной, мерзкой, полной предвкушения. Он чувствовал, как его пальцы чешутся, как внутри все сжимается от нетерпения. Он почти бежал к крыльцу. Ключи дрожали в его руках, когда он открывал дверь. Замок щелкнул, и он вошел в темный холл. Здесь пахло деревом и пылью – тем самым запахом, который стал для него запахом дома. Но сегодня к этому запаху примешивался другой – запах его собственного возбуждения, кислый и резкий, как у зверя, который почуял добычу. Он не зажег свет. Он знал этот дом наизусть – каждую ступеньку, каждый поворот, каждую скрипучую доску. Он поднимался по лестнице, и его шаги отдавались эхом в пустых коридорах. Сердце билось так сильно, что он слышал его в ушах – глухой, ритмичный стук, который сливался с его дыханием. На втором этаже он остановился перед дверью мастерской. Свет пробивался сквозь щели, рисуя на полу желтую полосу. Он слышал, как Чонгук дышит – тихо, прерывисто, как загнанный зверь. Тэхен прижался лбом к двери и закрыл глаза. Он хотел запомнить этот момент. Момент перед тем, как все начнется. Он толкнул дверь. Чонгук сидел на кушетке, как и всегда – колени поджаты к груди, руки обхватывают ноги, голова опущена. Волосы падают на лицо, скрывая его почти полностью. Он был в той же рубашке, что и утром – белой, слишком большой, которая сползала с плеча, обнажая бледную кожу. Шорты были старыми, серыми, и они тоже сползли, открывая худые бедра. Он не обернулся, когда Тэхен вошел. Он знал, что это Тэхен – по шагам, по запаху, по тому, как изменилось давление воздуха в комнате. Он просто сидел и ждал. Он всегда ждал. Тэхен закрыл дверь и запер ее на замок. Щелчок замка прозвучал как выстрел в тишине. Теперь они были одни. Полностью. Он подошел к кушетке медленно, чувствуя, как с каждым шагом его тело становится все тяжелее, все горячее. Он остановился перед Чонгуком, глядя на него сверху вниз. Его тень падала на мальчика, накрывая его целиком, как саван. — Подними голову, — сказал он. Чонгук поднял голову. Его глаза – большие, черные, влажные – встретились с глазами Тэхена. В них был страх. Тот самый страх, который Тэхен так любил. И еще что-то – усталость, которая была глубже, чем просто физическая. Она была в его костях, в его душе, в его пустых зрачках. Тэхен протянул руку и коснулся его лица. Прикосновение было почти нежным – он провел пальцем по щеке, по губам, по подбородку. Чонгук вздрогнул, но не отстранился. — Я скучал по тебе, — сказал Тэхен, и голос его был хриплым, как у человека, который слишком долго кричал. — Я так скучал по тебе. Все эти люди, эти деньги, эта слава – они ничего не значат. Только ты. Всегда только ты. Он наклонился и поцеловал Чонгука в губы. Поцелуй был влажным, липким, пахнущим алкоголем и кокаином. Чонгук зажмурился, чувствуя, как его внутренности сжимаются от отвращения. Он ненавидел эти поцелуи – больше, чем удары, больше, чем боль. Потому что в них была ложь. Тэхен отстранился, но его руки остались на лице Чонгука. Он поглаживал его, как гладят любимую вещь – медленно, нежно, почти благоговейно. — Ты не представляешь, — прошептал он, — как я хочу тебя. Как я хочу быть в тебе. Как я хочу уничтожить тебя и пересоздать заново. Он сжал его лицо сильнее, так, что пальцы впились в кожу, оставляя следы. Чонгук зажмурился от боли, но не издал ни звука. — Я продал картину, — сказал Тэхен, глядя ему в глаза. — Два миллиона долларов. Ты знаешь, что это значит? Это значит, что ты бесценен. Ты – самое дорогое, что у меня есть. Он снова поцеловал его – на этот раз грубее, требовательнее. Его руки скользнули по телу Чонгука, сжимая плечи, грудь, талию. Он прижимал его к себе, как будто хотел растворить в своем теле. — Я люблю тебя, — прошептал он в его губы. — Я так сильно тебя люблю. Ты даже не знаешь. Чонгук стоял неподвижно, позволяя Тэхену делать то, что он хотел. Он знал, что сопротивление бесполезно. Он знал, что это закончится не сразу. И он просто ждал – терпеливо, как всегда. Внезапно Тэхен отстранился. Его лицо изменилось – нежность исчезла, уступив место чему-то темному. Глаза стали холодными, губы сжались в тонкую линию. — Ты даже не смотришь на меня, — сказал он. — Ты смотришь сквозь меня. Как будто я ничто. Он занес руку и ударил Чонгука по лицу. Сильно, с размаху, так, что голова мальчика дернулась в сторону, и он упал на кушетку, ударившись плечом о жесткую поверхность. На его губах выступила кровь. — Ты не имеешь права не смотреть на меня, — сказал Тэхен, нависая над ним. — Ты – мое. Ты должен видеть меня. Ты должен чувствовать меня. Ты должен быть со мной каждую секунду. Он ударил его снова – кулаком, в живот. Чонгук сжался, чувствуя, как боль разливается по телу. Слезы выступили на его глазах, но он не заплакал. Он никогда не плакал, когда его били. Тэхен взял его за волосы и заставил смотреть на себя. — Ты – мое творение, — сказал он, и его голос дрожал от злости. — Ты – мой холст. Ты – моя вещь. И я могу делать с тобой что хочу. Ты понял? Чонгук кивнул. Он понял. Он всегда понимал. Тэхен отпустил его и отошел к мольберту. Его руки тряслись, когда он брал кисти и палитру. Он был как одержимый – его глаза горели тем же огнем, что и в мастерской, когда он создавал свои лучшие работы. Но сейчас этот огонь был другим. Разрушительным. — Ты будешь моей моделью, — сказал он, поворачиваясь к Чонгуку. — Ты будешь делать то, что я скажу. Ты будешь терпеть то, что я сделаю. Потому что это искусство. Он подошел к Чонгуку и рывком снял с него рубашку. Пуговицы разлетелись по полу, ударяясь о дерево. Чонгук остался стоять голый по пояс – с узкой грудью, торчащими ребрами, бледной кожей, покрытой синяками и шрамами. — Ложись на спину, — сказал Тэхен. Чонгук лег, глядя в потолок. Он чувствовал, как холодная ткань кушетки касается его спины, как воздух становится холоднее. Он слышал, как Тэхен дышит – тяжело, прерывисто, как зверь. Тэхен встал над ним, глядя на его тело. Его взгляд был тяжелым, почти физически ощутимым. Он провел пальцем по груди Чонгука – от ключицы до живота, оставляя на коже горячий след. — Ты красивый, — сказал он. — Ты даже не знаешь, какой ты красивый. Он наклонился и поцеловал его в грудь. Потом в живот. Потом ниже. Его губы были горячими и влажными, и они оставляли на коже липкие следы. Чонгук закрыл глаза, стараясь не думать о том, что происходит. Он старался уйти внутрь себя, в то место, где его никто не мог достать. Но Тэхен не позволял ему уйти. Он взял его за подбородок и заставил смотреть на себя. — Не закрывай глаза, — сказал он. — Ты должен видеть. Ты должен знать, что я делаю. Чонгук смотрел на него пустыми глазами. Он не видел ничего – только темноту, которая была внутри него. Тэхен снова начал рисовать. Быстро, яростно, как в ту ночь, когда он создал свой шедевр. Кисть скользила по холсту, оставляя за собой мазки, которые складывались в образ Чонгука. Но в этот раз его левая рука не оставалась без дела. Она касалась тела Чонгука везде – поглаживала, сжимала, щипала. Она оставляла на его коже красные следы, которые Тэхен тут же включал в композицию. — Ты – идеален, — шептал он, рисуя. — Ты – лучшее, что я создал. Чонгук лежал неподвижно, чувствуя, как пальцы Тэхена скользят по его телу, как они сжимают его бедра, его талию, его грудь. Он чувствовал, как Тэхен входит в него – грубо, без предупреждения, без нежности. Боль была острой, как нож, который пронзает его насквозь. Но он не издал ни звука. Он не мог. Тэхен двигался в нем, тяжело дыша, и его глаза были закрыты. Он кончил быстро, оставляя свой след внутри Чонгука, и отстранился. Чонгук лежал неподвижно, чувствуя, как его тело болит, как из него вытекает что-то липкое и горячее. Он смотрел в потолок и не чувствовал ничего. Только пустоту. Тэхен не остановился. Он взял нож, тот самый, с черной рукояткой, и начал рисовать на коже Чонгука. Глубже, чем в прошлый раз. Лезвие входило в кожу легко, оставляя за собой тонкие красные линии, из которых тут же выступала кровь. Тэхен работал быстро, как будто боялся, что вдохновение уйдет. Он резал, рисовал, втирал краску в раны, и каждый раз, когда Чонгук вздрагивал от боли, он улыбался. — Ты чувствуешь это? — спрашивал он. — Чувствуешь, как я создаю тебя заново? Чонгук чувствовал. Он чувствовал всё – боль, жжение, холод металла, тяжесть краски. Но он больше не реагировал. Его тело стало чужим, как будто оно принадлежало кому-то другому. Он просто лежал и смотрел, как Тэхен делает с ним то, что хочет. Часы текли. Тэхен не останавливался. Он работал как одержимый, не замечая ни времени, ни усталости. Он резал, рисовал, трогал, сжимал. Он брал Чонгука снова и снова, оставляя свой след в его теле, на его коже, в его мыслях. Чонгук постепенно слабел. Его дыхание становилось все тише, все прерывистее. Его кожа стала холодной, и на ней выступил липкий пот. Он не мог пошевелиться – не потому что Тэхен держал его, а потому что силы покидали его, как вода из треснувшего кувшина. Тэхен не замечал этого. Он был слишком увлечен своей работой. Он видел только холст, только линии, которые складывались в образ. Он не замечал, что кожа Чонгука становится все бледнее, что его дыхание становится все тише, что его глаза начинают стекленеть. — Ты чувствуешь это? — спросил он, как будто Чонгук мог ответить. — Я создаю тебя заново. Он провел рукой по груди Чонгука, и его рука остановилась. Кожа была холодной. Слишком холодной. Он замер, прислушиваясь. Тишина. Никакого дыхания. Никакого биения сердца. — Чонгук? — сказал он, и голос его дрогнул. Тишина. Он наклонился, приложил ухо к его груди. Ничего. Только тишина. — Чонгук! — закричал он, и голос его сорвался. — Не смей! Не смей уходить от меня! Он начал трясти его, пытаясь разбудить, пытаясь вернуть к жизни. Но тело было неподвижным, как у куклы. Голова Чонгука безвольно мотнулась в сторону, и из его приоткрытых губ вытекла струйка слюны. — Нет, — прошептал Тэхен. — Нет, нет, нет. Он начал делать искусственное дыхание. Он дул в рот Чонгука, пытаясь заставить его дышать. Он нажимал на грудь, пытаясь заставить его сердце биться. Но ничего не помогало. Тело оставалось холодным и неподвижным. — Ты не можешь уйти, — говорил он, и его голос дрожал от отчаяния. — Ты не можешь оставить меня. Я люблю тебя. Я так сильно тебя люблю. Он гладил его лицо, его волосы, его руки, которые уже начали синеть. Он целовал его холодные губы, его закрытые глаза, его лоб. Он целовал его там, где были слезы, где была кровь, где была боль. — Проснись, — прошептал он. — Пожалуйста, проснись. Но Чонгук не просыпался. Тэхен сидел на полу рядом с кушеткой, глядя на тело. Он не плакал – его глаза были сухими, как пустыня. Внутри была только пустота – такая же, как в глазах Чонгука. Он смотрел на свою работу. Картина была почти готова. На ней был Чонгук – идеальный, живой, прекрасный. Но рядом с картиной лежал труп – холодный, неподвижный, мертвый. — Ты – мой шедевр, — прошептал Тэхен, глядя на тело. — Ты всегда будешь моим шедевром. Он взял кисть и начал рисовать снова. Он рисовал тело Чонгука, его лицо, его глаза. Он рисовал смерть, которая была прекрасной. Он рисовал так, как не рисовал никогда в жизни. Тэхен не спал, не ел, не пил. Он только рисовал. И трогал тело – гладил его, целовал, сжимал. Он не мог отпустить его. Он не мог позволить ему уйти. Тэхен потерялся во времени, когда наконец картина была готова. На ней был Чонгук – лежал на кушетке, покрытый краской и кровью, с пустыми глазами, которые смотрели в вечность. Это было лучшее, что создал Тэхен. Он стоял перед картиной и смотрел на неё. Он чувствовал, как внутри поднимается волна возбуждения – такого же, как в ту ночь, когда он впервые увидел Чонгука. Он смотрел на свое творение, на свою работу, на свою жизнь, и чувствовал, как его тело реагирует. Кровь хлынула в пах, глаза наполнились возбуждением. Он начал дрочить, глядя на картину. Быстро, яростно, как в ту ночь, когда он впервые сделал это. Он смотрел на тело Чонгука на холсте и представлял, что это он. Что он живой. Что он снова с ним. Он кончил и упал на колени, чувствуя, как его тело дрожит от усталости. Он смотрел на картину и не знал, что делать. Он был один. Совершенно один. Через несколько минут Тэхён пошел в ванную и встал под горячий душ. Вода стекала по его телу, смывая краску, кровь, пот. Он смотрел на свои руки – они были чистыми. Но он все еще чувствовал прикосновение Чонгука. Все еще чувствовал его кожу, его дыхание, его молчание. Он оделся в новый костюм – черный, идеальный. Он собрал картину и упаковал её в чехол. Он смотрел на тело Чонгука, которое все еще лежало на кушетке, и думал о том, что он сделает с ним. Он завернул его в простыню и оставил лежать там же. Тэхён в последний раз посмотрел на Чонгука и взял картину. Он ехал на новый аукцион, чтобы продать её. Он знал, что она принесет ему еще больше денег. Он знал, что он будет богаче, чем когда-либо.

***

Машина остановилась у ворот особняка в десять вечера. Дождь начался час назад, и теперь вода стекала по стеклам, искажая мир за ними. Тэхен сидел на заднем сиденье, глядя на фасад дома, который казался ему призрачным в этой серой пелене. На втором этаже не горел свет. Мастерская была темной. Он вышел из машины, не взяв зонт. Дождь сразу же промочил его костюм, прилип к волосам, к лицу. Он не чувствовал этого. Он чувствовал только пустоту внутри – такую же, как та, что ждала его в доме. Водитель что-то сказал, но Тэхен не слышал. Он пошел к крыльцу, и гравий хрустел под его ногами. Ключи дрожали в его руках, когда он открывал дверь. Замок щелкнул, и он вошел в темный холл. Здесь пахло пылью и тишиной. Запах Чонгука уже начал выветриваться, и вместо него был только запах старого дома, который медленно умирал. Тэхен прошел в гостиную. Включил свет – тусклый, желтый, от которого тени становились длиннее. Он снял мокрый пиджак и повесил его на спинку стула. Прошел на кухню, налил себе стакан воды, выпил. Вода была холодной и безвкусной. Он смотрел на свои руки, которые дрожали. Они пахли краской и деньгами. Сегодня он подписал контракт на открытие его собственной галереи во Франции. Они будут продавать его работы там, где искусство ценят по-настоящему. Он станет бессмертным. Его имя будут помнить веками. Но внутри было пусто. Он посмотрел на лестницу. Она вела к мастерской, где когда-то был свет. Теперь там была только темнота. Тэхен поднялся на второй этаж. Его шаги отдавались эхом в пустых коридорах. Он шел медленно, как будто хотел продлить этот момент – момент перед тем, как он увидит его снова. Дверь мастерской была закрыта. Он взялся за ручку и толкнул её. В комнате было темно. Свет из коридора проник внутрь, выхватывая из мрака силуэты мольбертов, банок с красками, кушетки. На кушетке лежало тело, завернутое в простыню, – такой же неподвижный, как и утром, когда он оставил его здесь. Тэхен включил свет. Лампа зажглась, заливая комнату желтым светом. Он подошел к кушетке и остановился над телом. Простыня была белой, почти прозрачной, и сквозь неё проступали очертания тела – худого, ломкого, как ветка, которую сломали и бросили. — Я вернулся, — сказал он, и голос его сорвался. Тишина. Он протянул руку и коснулся простыни. Ткань была холодной и влажной. Тэхен сжал край простыни и медленно стянул её. Чонгук лежал перед ним. Его кожа была бледной, почти синей, с фиолетовыми прожилками вен, которые проступали сквозь кожу. Глаза были закрыты, губы сжаты, как будто он заснул. На его теле – на груди, на животе, на руках – были видны узоры, которые Тэхен создал ночью. Линии были глубокими, въевшимися в кожу, ставшими частью его плоти. Краска смешалась с кровью и застыла, создавая причудливый рисунок, который был одновременно уродливым и прекрасным. Тэхен сел на край кушетки рядом с ним. Он смотрел на лицо Чонгука, на его закрытые глаза, на его губы, которые уже не могли открыться. Он протянул руку и коснулся его щеки. Кожа была ледяной. — Ты даже не знаешь, — прошептал он, проводя пальцем по его щеке, — что произошло. Я продал картину. Ещё одну. Они предложили мне галерею. Во Франции. Мы будем жить там, Чонгук. Мы будем жить вечно. Он улыбнулся, и улыбка была кривой, почти безумной. Его пальцы скользнули по волосам Чонгука – они были сухими и жесткими, как солома. — Мы добились всего, — продолжал он, поглаживая его голову. — Я говорил тебе. Мы станем бессмертными. Ты и я. Единое целое. Он наклонился и поцеловал Чонгука в лоб. Губы прикоснулись к холодной коже, и это было как поцелуй льда. Тэхен закрыл глаза и почувствовал, как внутри разливается спокойствие. Такое же холодное, как тело под ним. — Я не могу без тебя, — сказал он, прижимаясь лбом к его лбу. — Ты – моя жизнь. Ты – моя смерть. Ты – моё всё. Он сидел так несколько минут, не двигаясь, чувствуя, как холод тела Чонгука проникает в его собственное, как оно становится частью его самого. Потом он поднялся, оставив тело лежать на кушетке. — Я сейчас вернусь, — сказал он, как будто Чонгук мог ответить. — Мы отпразднуем. Тэхен спустился вниз, в подвал. Там было темно и сыро, пахло плесенью и землей. Он включил свет – старая лампочка зажглась, бросая тусклый свет на стеллажи, где хранились его старые работы. В углу стоял старый шкаф, в котором он держал алкоголь. Он взял бутылку виски. Дорогой, выдержанный, он купил его для особого случая. Такого, как этот. Он также взял стакан – граненый, с трещиной на дне, который он когда-то давно украл из бара. Он поднялся наверх, держа бутылку за горлышко, и вернулся в мастерскую. — Я принес нам напиток, — сказал он, входя. — Ты любишь виски? Я никогда не спрашивал. Но думаю, сегодня ты выпьешь со мной. Он сел на кушетку, поставил бутылку и стакан на пол. Налил виски в стакан, почти до краев, и залпом выпил. Жидкость обожгла горло, разлилась теплом по телу. Он налил еще. — За нас, — сказал он, поднимая стакан. — За искусство. За бессмертие. Он выпил снова. Виски начал действовать, и его тело расслабилось, голова стала тяжелой. Он смотрел на тело Чонгука, которое лежало рядом, и чувствовал, как алкоголь разжигает внутри него огонь. — Ты знаешь, чего мы добились? — спросил он, глядя на Чонгука. — Мы – великие. Мы – те, о ком будут говорить через сто лет. Ты и я. Мы стали единым целым, Чонгук. Он потянулся к карману пиджака, который висел на стуле. Достал маленький пакетик с белым порошком. Кокаин. Остатки от той ночи. Он смотрел на него, чувствуя, как его пальцы дрожат. — Мы отпразднуем по-настоящему, — сказал он. Он поднялся, пошатываясь, и перевернул тело Чонгука на живот. Холодная кожа спины была видна перед ним – с узорами, которые он создал, с засохшей краской и кровью. Там, где раньше были линии, теперь были шрамы – глубокие, въевшиеся в плоть. Тэхен открыл пакетик. Белый порошок высыпался на спину Чонгука, оседая на коже, смешиваясь с пылью и засохшей краской. Тэхен наклонился, приставил трубочку к ноздре и вдохнул. Порошок попал в нос, проник в кровь, и мир взорвался. Он чувствовал, как наркотик разносится по его телу, сжигая его изнутри. Голова закружилась, сердце забилось быстрее. — Отлично, — прошептал он, поднимая голову. — Чувствуешь? Мы вместе, Чонгук. Мы всегда будем вместе. Он нюхнул еще. И еще. Каждый раз, когда он вдыхал, он чувствовал, как его тело становится легче, как границы между ним и Чонгуком стираются. Он стал частью его, а он стал частью его. — Ты – моя муза, — сказал он, глядя на спину Чонгука. — Ты – моя жизнь. Ты – моя смерть. Мы – одно целое. Он прикоснулся к спине Чонгука, проводя пальцами по шрамам. Кожа была холодной и жесткой, но Тэхен чувствовал тепло – тепло наркотика, который сжигал его изнутри. — Мы всегда будем вместе, — повторил он, — даже после смерти. Голова кружилась. Комната начала плыть, стены сужались, и весь мир сосредоточился на этом моменте – на нем и на Чонгуке, который лежал рядом. Тэхен чувствовал, как его тело становится чужим, как сознание покидает его, оставляя только ощущение полета. — Ты видишь это? — спросил он, глядя в потолок. — Мы вместе. Мы – единое целое. Ты и я. Навсегда. Он упал на кушетку рядом с телом, прижимаясь к нему. Руки обхватили холодное тело, притягивая его к себе. Он чувствовал запах смерти – сладкий, приторный, смешанный с запахом краски и наркотиков. — Ты – мой, — прошептал он, прижимаясь к спине Чонгука. — Ты всегда был моим. И ты всегда будешь моим. Он закрыл глаза, и в его сознании начали возникать образы. Чонгук, каким он был в первый раз – худой, испуганный, с большими глазами, полными страха. Чонгук, который стоял на коленях и смотрел на него с обожанием. Чонгук, который лежал на кушетке и позволял ему делать то, что он хотел. — Мы создали что-то великое, — сказал Тэхен, и его голос стал тише, почти неразличимым. — Мы создали искусство, которое будет жить вечно. Он чувствовал, как его тело замедляется. Сердце билось все реже, дыхание становилось поверхностным. Но он не боялся. Он был спокоен, как человек, который наконец нашел свой покой. — Мы будем вместе, — повторил он в последний раз. — Ты и я. Навсегда. Он прижался губами к холодной щеке Чонгука и поцеловал его. Поцелуй был долгим, полным смирения и любви — той самой извращенной любви, которая свела его с ума. Потом он закрыл глаза. Последнее, что он увидел, были огни Парижа, которые никогда не станут его. И лицо Чонгука, каким он был в жизни – живым, напуганным, прекрасным. — Ты – мой, — прошептал он, и его дыхание остановилось.