Как далеко?

Шутка. Это всё началось с обычной идиотской шутки. Они тогда сидели с друзьями, ели, выпивали и общались. Кто-то обронил фразу, что-то вроде: «Я так задолбался от всего этого, хоть в петлю лезь!» — и был дружно поддержан остальными. А потом потребовалось отрезать кусок сыра, и, прежде чем передать нож, он приставил его к своей руке и сделал вид, что режет её. Вывалил язык, откинув голову, закатил глаза, захрипел — а потом рассмеялся и отдал нож соседу. Просто дурацкая чёрная шутка, каких было много между ними, но образ лезвия, прижатого к коже, почему-то запал ему в голову и не желал из неё уходить. «Как же я задолбался…» Спустя месяц он снова вспомнил блеск металла возле своей руки. Достал складной нож, который когда-то подарил ему отец, и прижал к предплечью. Он не собирался изначально себя резать, просто хотел снова увидеть это, но потом вдруг стало любопытно: а смогу? Это было страшно. Нож был тупым, а надавить сильнее и сделать достаточно быстрое движение не хватило духу, и порезать руку не получилось — лезвие лишь оставило продавленную тёмную борозду на коже и неприятное тянущее чувство. И неудовлетворённость. Тогда он повернул лезвие, надавливая самым остриём, и стал кожу процарапывать. На это смелости хватило. Крови не было, лишь розовые, вспухшие, приятно саднящие рубцы, глядя на которые он испытывал неуместное облегчение. «Смог…» Рубцы выглядели до странного притягательно. Была в них какая-то жутковатая эстетика… Не так уж это и больно. «У меня всегда был высокий болевой порог», — подсказал внутренний голос. То равнодушие и отстранённость, с которыми он делал всё это, напугали его, и он поспешно спрятал нож. Хорошо, что лезвие затупилось за столько лет… Потом был затушенный об руку окурок — тоже из любопытства. Это всегда рисовалось, как что-то страшно болезненное, прямо-таки вершина абьюза или селфхарма, но оказалось совершенно иначе: короткая вспышка, длящаяся менбше секунды — и всё. Даже ожог потом не болел — ошпариться горячим чаем было куда болезненнее. На какое-то время это принесло удовлетворение и успокоило. Он заточил отцовский нож — хороший нож, удобный, давно надо было это сделать… А потом снова однажды очнулся, когда среди ночи сидел на кровати, прижимая лезвие к предплечью. На телефон показывал время между 3 и 4 часами. «Час Волка», как он называл это время. Время, когда тяжелее всего уснуть, потому что просыпаются все внутренние демоны и терзают разум, когда вспоминаются все совершённые ошибки и сожаления терзают душу, а будущее видится мрачным и тоскливым. Лезвие холодно блестело, темнея на фоне бледной кожи. Он закусил губу и надавил сильнее, медленно проводя по предплечью. И снова — только след от давления, никакой крови. Но ведь на этот раз лезвие острое?.. «Слишком маленькое трение», — шепнул тот же голос, что и раньше. — «Надо быстрее». Он шумно выдохнул, набираясь режимости, и резко полоснул по коже ножом. Рука в последний миг дрогнула, ослабляя давление, и порез вышел поверхностным, но этого хватило, чтобы, наконец, проступила кровь. Губы исказила улыбка — кривая, судорожная, безумная. «Это действительно не так уж больно…» Он сделал ещё пару порезов, уже смелее, и напоследок снова несколько раз процарапал кожу остриём. Ранки жгло, и эта боль была… приятна. Она была способна заглушить мысли и перекричать демонов. Он снова лёг в кровать и, наконец, уснул, чувствуя всё ту же безумную улыбку и какую-то лёгкость. «Как же я задолбался…» Носить одежду с длинным рукавом летом было неприятно, но порезы приходилось скрывать. Не потому что он их стыдился — просто хотел избежать лишних вопросов. Не хотел беспокоить друзей и родителей. А ещё ему казалось, что демонстрировать их — тупое позёрство. «Посмотрите, как я страдаю, аж режу себя». Тьфу!.. Как тупая девка-подросток. Нет, эти красные следы стали его тайной — грязной, отвратительной, и оттого ещё более восхитительной. Началось всё с простых царапин, но постепенно раны, что он наносил себе, становились всё глубже и серьёзнее. Нервы щекотало больное любопытство: как далеко я смогу зайти? Любопытство. Именно чёртово любопытство толкнуло его на это. Смогу? Нет? Горячая ванна, под рукой — вата, бинт и телефон, на случай, если всё же сможет. Он не хотел умирать. Лезвие уже не ножа, а бритвы. И порез, направленный не поперёк руки, а вдоль… «Не так уж и больно», — в который раз шепнул ему тот голос, пока он смотрел, как алые струйки сбегают по руке и растворяются в воде. И действительно — почти не больно. Он ожидал агонии и ужаса, а разрезанную плоть лишь немного жгло. Взгляд упал на бинты и телефон, но вместо того, чтобы взять их, он лишь погрузился сильнее в воду и закрыл глаза, откидывая голову на бортик ванны. «Как же я задолбался…»