Endspiel

Кладовые «Подиума» пахли совершенно особенно — не просто одеждой, не просто деньгами, но чем-то более сложным и трудновыговариваемым. Кедровые панели, впитывавшие десятилетиями ароматы дорогой кожи, шёлка, шерсти и сотен различных духов, создавали собственный микроклимат — густой, почти осязаемый, застревающий в горле, как дорогое вино. Андреа Сакс провела в этих лабиринтах десять месяцев и всё ещё не могла привыкнуть к тому, как воздух здесь менялся в зависимости от сезона: осенью он становился тяжелее, пропитанный запахом мокрого кашемира и новой обуви, которую ещё никто не носил. В тот вторник шёл дождь — мелкий, противный, ноябрьский дождь, который не столько падал с неба, сколько висел в воздухе, оседая на всём холодной, липкой плёнкой. Окна в мужском отделе запотели изнутри от тепла батарей, и город снаружи выглядел размытым, как плохо напечатанная фотография в дешёвом журнале. Андреа катила перед собой тяжёлую металлическую вешалку с костюмами Тома Форда, которые она лично доставала для съёмки, оказавшейся, по выражению Миранды Пристли, «не просто провалом, а оскорблением самой идеи визуального повествования». Формулировка была настолько убийственной, что креативный директор, пожилой мужчина с тридцатилетним стажем, вышел из кабинета Миранды белым как бумага и, по слухам, до сих пор не вернулся из своего обеденного перерыва, который начался в десять утра. Найджел Киплинг, арт-директор «Подиума» и по совместительству единственный человек в этом здании, который, казалось, понимал, как устроена вселенная, стоял, привалившись плечом к стене, сложенной из идеально отглаженных чиносов, и наблюдал за Андреа с выражением лица, которое можно было бы назвать «усталая бдительность». Он был одет в твидовый пиджак с замшевыми заплатками на локтях — вещь, которая на ком-то другом выглядела бы как униформа провинциального профессора литературы, но на нём сидела так, словно была скроена лично портным королевской семьи. В руке он держал чашку эспрессо, к которой не притронулся, — для Найджела кофе был скорее аксессуаром, чем напитком, элементом образа, как запонки или идеально повязанный шейный платок. — Найджел, этот пиджак просто шикарен, — сказала Андреа, останавливаясь и касаясь пальцами бархатного воротника одного из блейзеров. Ткань была глубокого, полуночно-синего цвета, такого насыщенного, что, казалось, поглощала свет вокруг себя. Бархат был мягким, как шёрстка какого-то невероятно дорогого, вымышленного зверя, и на ощупь напоминал жидкий шёлк. — Естественно, — отозвался Найджел, не поднимая глаз от телефона. Его пальцы, унизанные парой массивных серебряных колец, быстро порхали по экрану — он переписывался с кем-то, и по выражению его лица было ясно, что переписка эта доставляет ему значительно больше удовольствия, чем наблюдение за Андреа. — Мой бывший парень его ненавидел. Поэтому я купил три. Андреа замерла. Не внешне — её рука по-прежнему лежала на бархате, — но внутренне, где-то глубоко в грудной клетке, что-то остановилось, а затем забилось снова, но уже в другом, сбивчивом ритме. Фраза не дошла до неё сразу. Она разделилась на составные части и проникла в сознание по очереди, как посетители музея, проходящие через турникет. Мой бывший парень. Она мысленно повторила эти слова. Мой. Бывший. Парень. Найджел сказал это так, как говорят о погоде или о том, что нужно купить молока, — с абсолютной, небрежной естественностью человека, которому не приходило в голову, что это может быть для кого-то новостью. В этом не было ни вызова, ни исповеди, ни малейшего намёка на то, что он только что перевернул её представление о реальности. — Три? — переспросила Андреа, и её голос прозвучал чуть выше, чем обычно, — тонкая, едва заметная фальшивая нота в конце фразы. — Один для работы, один для дома, один на случай ядерной зимы, — пояснил Найджел, наконец поднимая глаза. Его взгляд, острый и проницательный, задержался на её лице на секунду дольше, чем требовала ситуация. — Почему ты выглядишь так, будто увидела призрака? Это всего лишь пиджак, Андреа, не труп. — Нет, ничего, я просто… — она не закончила. Её мозг, до этого мирно дремавший где-то на заднем плане, внезапно проснулся и начал работать с такой скоростью, что мысли наскакивали друг на друга, как вагоны сошедшего с рельс поезда. — Просто задумалась. — О? — Найджел изогнул бровь. — О том, как потратить свою жалкую зарплату на винтажного Тома Форда? Не советую. Начни с малого. Например, перестань носить это. Он неопределённо махнул рукой в сторону её наряда — скромного чёрного платья, которое сам же и велел ей купить два месяца назад, когда впервые взялся за её «преображение». Андреа знала, что он шутит — в своей манере, — но сегодня шутка не дошла до неё. Она слишком глубоко ушла в собственные мысли, которые теперь крутились вокруг одного-единственного слова, произнесённого Найджелом так, словно оно ничего не значило. Бывший парень. Дверь, которую она не знала о существовании, только что открылась, и оттуда хлынул свет — ослепительный, безжалостный, не оставляющий ни единого тёмного угла, где можно было бы спрятаться. Она закончила с костюмами в каком-то оцепенении. Пальцы двигались сами, застёгивая пуговицы на чехлах, поправляя плечики, выравнивая вешалки по одной линии — идеальный порядок, вбитый в неё десятью месяцами страха и дисциплины. Найджел, потеряв к ней интерес, куда-то ушёл, оставив после себя только слабый шлейф своего парфюма — что-то древесное, с ноткой табака и чего-то ещё, неуловимого, что Андреа не могла идентифицировать, сколько ни пыталась. В тот вечер она вернулась домой поздно — Миранда задержала её на очередном бессмысленном поручении, которое включало в себя поиск редкой книги в букинистическом магазине на другом конце города, и к тому моменту, как она добралась до своей крошечной квартиры, было уже почти одиннадцать. Она сняла туфли, не включая свет, и села на край кровати, глядя в тёмное окно, за которым манхэттенское небо отливало оранжевым от миллионов уличных фонарей. И в этой темноте, в этой тишине, нарушаемой только далёким воем сирены где-то в районе Нижнего Ист-Сайда, она наконец позволила себе подумать то, о чём боялась думать весь день. Она думала об Эмили Чарлтон. Это не было новым чувством — скорее старым, привычным, въевшимся под кожу, как запах «Подиума», который она приносила домой на своей одежде и волосах. Эмили была центром тяжести её рабочей вселенной, точкой, вокруг которой вращалось всё остальное: её настроение, её продуктивность, её самооценка. Если Эмили хмурилась, день был плохим. Если Эмили бросала скупое «сносно», Андреа чувствовала себя так, будто получила Нобелевскую премию. Это была зависимость — унизительная, изматывающая, но абсолютно непреложная, как закон физики. Но теперь, сидя в темноте с гудящими от усталости ногами, она начала раскладывать эту зависимость на составляющие. Почему её так раздражало, когда Эмили флиртовала с посетителями офиса — каким-нибудь приглашённым фотографом из Милана или редактором мужского журнала, который приходил обсудить совместный проект? Почему вид Эмили, опирающейся локтем на стойку ресепшена и смеющейся над чужой шуткой, вызывал у Андреа глухое, тошнотворное чувство, которое она принимала за неприязнь к этим мужчинам, но которое, если честно, было совсем другим? Почему она замечала, какого цвета сегодня лак на ногтях Эмили, — чёрный, всегда чёрный, безупречный, глянцевый, как жидкий обсидиан, ни единой царапины, ни единого скола, словно Эмили обновляла его каждый день с какой-то маниакальной тщательностью? Почему она помнила, что по вторникам Эмили пила кофе с одним куском сахара, а по пятницам — без сахара вообще? Почему она знала, что у Эмили голубые глаза — не просто голубые, а того редкого, пронзительного оттенка, какой бывает у северного неба в ясный зимний день, когда воздух настолько холоден, что кажется стеклянным? И почему, чёрт возьми, она замечала, как юбка-карандаш обтягивает бёдра Эмили, когда та наклоняется, чтобы поднять упавшую ручку? Андреа закрыла лицо руками и издала звук — что-то среднее между стоном и смехом, — который поглотила пустая квартира. Истина, которую она так долго отказывалась признавать, теперь стояла перед ней во всей своей ошеломляющей, пугающей очевидности. Она, Андреа Сакс, журналистка, феминистка, бывшая девушка парня по имени Нейт, который готовил ужасный чили и носил одну и ту же футболку с логотипом группы три раза в неделю, была влюблена в свою коллегу. В женщину. В Эмили Чарлтон, которая была воплощением всего, что она когда-то презирала в мире моды, — резкая, высокомерная, одержимая статусом и брендами, способная расплакаться из-за того, что кто-то надел прошлогоднюю коллекцию на мероприятие, где все должны были быть в текущей. И тем не менее. Она легла на спину, не раздеваясь, и уставилась в потолок, где тонкая трещина в штукатурке разветвлялась, как дельта реки на карте. Где-то наверху сосед включил музыку — что-то ритмичное, с глухим басом, который проходил сквозь перекрытия и отдавался в её груди. Завтра ей нужно будет с кем-то поговорить. Этим кем-то мог быть только Найджел.

***

Арт-отдел «Подиума» располагался на том же этаже, что и редакция, но был отделён от неё стеклянной перегородкой, за которой царила своя, особая тишина. Здесь не кричали в телефоны, не носились с макетами и не рыдали в коробку с образцами тканей. Здесь работали люди, которые говорили вполголоса, одевались так, будто каждое утро выходили на подиум, и смотрели на остальных сотрудников журнала с лёгким, едва заметным презрением посвящённых, знающих нечто такое, чего не знает больше никто. Найджел стоял у светового стола — огромной стеклянной поверхности, подсвеченной снизу ровным, безжалостным белым светом, на которой были разложены плёнки с фотографиями для следующего номера. Он держал в руке лупу, настоящую, ювелирную, в серебряной оправе, и разглядывал какой-то снимок с таким сосредоточенным выражением, будто от этого зависела судьба мира. Андреа вошла, стараясь ступать как можно тише. Её новые туфли — лодочки на тонкой шпильке, которые она до сих пор не научилась носить без внутреннего содрогания, — предательски цокали по паркету. Найджел не обернулся. — Если ты пришла спросить, можно ли тебе уйти пораньше, ответ — нет, — произнёс он, не отрываясь от лупы. — Если ты пришла спросить, можно ли тебе уволиться, ответ — ты не можешь себе этого позволить. Если ты пришла спросить что-то ещё, говори быстро, у меня через двадцать минут встреча с Мирандой, и мне нужно морально подготовиться. Андреа остановилась в двух шагах от него. Её сердце колотилось с такой силой, что, казалось, его было видно сквозь ткань блузки. Она сцепила руки перед собой, потом расцепила, потом снова сцепила. — Найджел, — сказала она. — Гипотетический вопрос. — О боже. — Он положил лупу на стол и наконец обернулся. Сегодня на нём был шейный платок — бордовый с золотым узором, завязанный с той небрежной элегантностью, которая даётся только десятилетиями практики. — В прошлый раз, когда у тебя был гипотетический вопрос, мне пришлось читать тебе лекцию о том, почему полиэстер — это не ткань, а преступление против человечества. Что на этот раз? — Что, если бы мне… нравились женщины? Слова упали в тишину арт-отдела, как камни в глубокий пруд. Где-то в дальнем углу тихо зажужжал принтер, печатая очередной пробный оттиск. За стеклянной перегородкой бесшумно прошла какая-то ассистентка с папкой в руках. Всё это казалось нереальным, далёким, происходящим в другом измерении. Найджел ничего не сказал. Вместо этого он очень медленно снял очки — строгие, в толстой чёрной оправе — и протёр их микрофибровой тканью, которую извлёк из нагрудного кармана пиджака. Он делал это с такой тщательностью, словно от чистоты линз зависела его способность видеть правду. Затем он водрузил очки обратно, скрестил руки на груди и посмотрел на Андреа долгим, изучающим взглядом. — Андреа, — сказал он наконец. Голос его звучал почти мягко, что для Найджела было эквивалентом крика. — Да? — Ты смотришь на Эмили Чарлтон так, как другие женщины смотрят на последнюю пару винтажных туфель Chanel в свой размер. С той лишь разницей, что туфли Chanel можно купить, а Эмили Чарлтон, боюсь, не продаётся. У Андреа перехватило дыхание. Она ожидала чего угодно — шутки, сарказма, очередного удара журналом по голове, — но не этой спокойной, почти сочувственной констатации факта. Найджел не смеялся над ней. Он даже не выглядел удивлённым. Он выглядел так, словно ждал этого разговора уже несколько месяцев. — Я не… — начала она, но он прервал её, подняв руку. — Не надо. Не сейчас. Ты пришла сюда не для того, чтобы отрицать очевидное. Ты пришла, потому что тебе страшно, и потому что ты наконец призналась себе в том, что я, и все остальные, кто имеет глаза, заметили примерно в твой второй месяц работы в этом журнале. — Это настолько очевидно? — прошептала Андреа. Её лицо горело. Она чувствовала, как краска заливает шею, щёки, даже уши, — горячая, унизительная волна. — Как пожар в библиотеке, — подтвердил Найджел. — Каждый раз, когда она входит в комнату, ты становишься цвета спелого томата. Каждый раз, когда она с тобой разговаривает, ты забываешь, как функционируют твои голосовые связки. На прошлой неделе она попросила тебя принести кофе, и ты принесла ей горячую воду с лимоном, потому что «перепутала». Никто не путает кофе с горячей водой, Андреа. Никто. — О боже. — И это ещё не всё. Ты помнишь, когда у неё был день рождения и ты потратила половину своей зарплаты на шарф от Александра Маккуина, который анонимно оставила на её стуле? — Ты знал об этом? — Все знали об этом. Кроме Эмили, слава богу, потому что она была слишком занята, чтобы заметить ценник, который ты забыла снять. Ты подарила ей шарф за восемьсот долларов, Андреа. Восемьсот, чертовых, долларов. И ты сделала это анонимно. Ты понимаешь, что это не нормальное поведение для коллеги? Андреа закрыла лицо руками. Ей хотелось провалиться сквозь пол, сквозь все этажи здания «Элиас-Кларк», сквозь бетонный фундамент и дальше, в мантию Земли, где никто и никогда её не найдёт. — Я из Скрэнтона, — пробормотала она в ладони. — Это в Пенсильвании. — Да, дорогая, я мучительно осведомлён об этом, — вздохнул Найджел. — Твой бесформенный небесно-голубой свитер, в котором ты пришла в первый рабочий день, до сих пор снится мне в кошмарах. Но даже для человека с географическим недостатком такого масштаба это выдающееся отсутствие самосознания. — Он сделал паузу, а затем его голос смягчился, теряя саркастическую остроту и обретая что-то, что в другом человеке можно было бы назвать добротой. — Послушай меня. Ты — не первый человек, который влюбился в того, в кого не следовало. И ты не последний. Но если ты собираешься продолжать в том же духе — а ты, судя по всему, собираешься, — то тебе нужна помощь. Серьёзная, профессиональная помощь. И, так уж вышло, что я — лучший в этом городе специалист по превращению катастроф в триумфы. Андреа отняла руки от лица и посмотрела на него. В её глазах стояли слёзы — она сама не заметила, когда они появились. — Ты поможешь мне? Найджел посмотрел на неё долгим взглядом, в котором читалось сложное выражение: смесь раздражения, жалости и странной, почти отеческой привязанности. — Господь свидетель, я пожалею об этом, — произнёс он. — Но да. Я помогу тебе. С этого момента ты — мой проект. Операция «Безнадёжный случай». Запомни этот день, Андреа. Запомни, на какие жертвы я иду ради тебя. И, прежде чем она успела ответить, он схватил со стола свёрнутый в трубку номер «Подиума» и легонько шлёпнул её по макушке. — А это аванс. За всё, что мне предстоит пережить.

***

Начало операции Найджел назначил на субботу — единственный день, когда у обеих был относительный выходной, если можно было назвать выходным день, когда ты всё равно проверяешь рабочую почту каждые полчаса и держишь телефон включённым на случай, если Миранде придёт в голову какая-нибудь новая, срочная и абсолютно бессмысленная идея. Они встретились в его квартире — просторном лофте в Челси, который выглядел так, словно сошёл со страниц архитектурного журнала: кирпичные стены, огромные окна, минимум мебели, но каждая вещь была произведением искусства. Найджел жил один, если не считать его кота — чёрного, тощего, с презрительным выражением морды, которого звали Нюаж, что в переводе с французского «туча» и который, по словам хозяина, разбирался в моде лучше, чем половина сотрудников «Подиума». — Итак, — сказал Найджел, когда Андреа устроилась на его диване, чудовищно дорогом, из серого кашемира, на который было страшно садиться, не говоря уже о том, чтобы пить на нём кофе. — Давай определим масштаб проблемы. Он прохаживался перед ней взад-вперёд, как генерал перед решающим сражением, заложив руки за спину. На нём был домашний вариант его обычного стиля: узкие чёрные брюки и кашемировый свитер такого глубокого зелёного оттенка, что он казался почти чёрным, пока на него не падал свет. Нюаж сидел на подоконнике и наблюдал за происходящим с выражением глубочайшего неодобрения. — Проблема не в том, что ты женщина и она женщина, — продолжал Найджел. — В «Подиуме» это никого не волнует. Половина редакции переспала с другой половиной, и это даже не считается скандалом, пока не попало на страницу светской хроники. Проблема в том, что ты — это ты, а она — это она. Ты — хаос, Андреа. Ты — ходячее стихийное бедствие в дешёвых туфлях. А Эмили Чарлтон — это человек, который однажды уволил стажёра за то, что тот положил скрепки не в тот ящик. Понимаешь разницу? — Понимаю, — тихо сказала Андреа. Она чувствовала себя школьницей, вызванной к директору. — Хорошо. Тогда давай начнём с самого очевидного. Твой гардероб. — Но ты же сам его собирал! — Я собирал его для того, чтобы ты не позорила меня перед Мирандой, — отрезал Найджел. — А не для того, чтобы ты соблазняла женщину. Это разные вещи. Для Миранды нужно выглядеть компетентной. Для Эмили нужно выглядеть… — он задумался, подбирая слово, — неотразимой. Загадочной. Как будто у тебя есть секрет, который она отчаянно хочет узнать. Сейчас ты выглядишь как девушка, чей секрет — это то, что она забыла позавтракать и надеется, что никто не услышит урчания её желудка. Андреа вздохнула. Спорить было бессмысленно. Следующие три часа они провели, перебирая её гардероб — тот скудный набор вещей, который она привезла из Пенсильвании и дополнила несколькими покупками по совету Найджела. Он безжалостно отбраковывал одну вещь за другой, сопровождая каждую коротким, убийственным комментарием. — Это что? — Он поднял двумя пальцами бледно-голубую блузку с кружевным воротником. — Блузка, — ответила Андреа. — Это не блузка. Это крик о помощи. Зачем тебе кружево? Ты похожа на учительницу воскресной школы, которая случайно забрела в Нью-Йорк. Выбрасываем. — Но мне её мама подарила! — Твоя мама хотела бы, чтобы ты была счастлива. Эта блузка не сделает тебя счастливой. Она сделает тебя посмешищем. Дальше. К концу экзекуции от гардероба Андреа осталось примерно треть. Найджел оглядел получившуюся кучу и удовлетворённо кивнул. — Уже лучше. Но этого недостаточно. Завтра идём за покупками. Я знаю один винтажный магазин в Ист-Виллидж, где можно найти вещи, которые выглядят так, будто ты получила их в наследство от эксцентричной французской тётушки, а не купила в торговом центре. — У меня нет эксцентричной французской тётушки, — заметила Энди. — У тебя теперь есть я. Это почти то же самое. Потом они перешли к макияжу. Найджел усадил её перед огромным зеркалом в своей ванной комнате — святилище из мрамора и хрома, где косметики было больше, чем в некоторых магазинах, — и принялся объяснять, что «естественная красота» — это миф, придуманный людьми, которым лень краситься. — Твоя кожа хорошая, — признал он, изучая её лицо с бесстрастностью хирурга. — Скулы высокие, это плюс. Глаза большие, это тоже плюс. Но ты совершенно не умеешь это подчёркивать. Ты красишься так, будто боишься, что косметика тебя укусит. Нужно больше смелости. Больше драмы. Вот, смотри. Он взял карандаш для глаз — чёрный, жирный, пугающий — и ловкими, точными движениями нанёс линию по верхнему веку Андреа. Его пальцы были прохладными и уверенными, и она на мгновение закрыла глаза, позволяя ему работать. — Эмили носит чёрный маникюр, — сказала она вдруг, не зная, зачем ей понадобилось это озвучить. — Я в курсе, — отозвался Найджел, не прерывая движения. — Она носит его последние пять лет. Это её визитная карточка. Ты не должна копировать. Ты должна дополнять. Контраст, понимаешь? У тебя длинные волосы, у неё — короткая стрижка. Ты шатенка, она — рыжая. У неё голубые глаза, у тебя — карие. Вы как инь и ян, только в дорогой офисной одежде. Это может сработать. — Ты правда так думаешь? — Я знаю, — поправил он. — Я знаю, что это может сработать. Вопрос в том, сможешь ли ты не испортить всё своей фирменной неуклюжестью. — Он отстранился и оглядел результат своей работы. — Так. Готово. Открывай глаза. Андреа открыла глаза и посмотрела в зеркало. На неё смотрела незнакомка. Та же самая девушка, что и раньше, — те же карие глаза, те же длинные каштановые волосы, спадающие на плечи мягкими волнами, тот же нос, чуть вздёрнутый на кончике, — и всё же другая. Более взрослая. Более опасная. Более способная на что-то. — Ого, — выдохнула она. — Вот именно, — сказал Найджел с удовлетворением скульптора, закончившего работу над статуей. — А теперь запомни: всё это — просто упаковка. Самое главное внутри. И внутри у тебя — полный бардак. Над этим мы будем работать завтра. А пока — домашнее задание. Иди домой и подумай над тем, что ты собираешься сказать, когда настанет момент. Потому что момент настанет, Андреа, и он настанет скорее, чем ты думаешь. Жизнь — это не кино. Здесь нет репетиций. Есть только ты, она и три секунды, чтобы решиться.

***

Следующая неделя прошла под знаком тотальной мобилизации. Найджел, войдя в роль наставника, режиссёра и генерала в одном лице, разработал для Андреа целую систему поведения, которую она должна была соблюдать на работе. Система включала в себя десятки правил, от очевидных — не пялиться на Эмили во время совещаний — до абсурдных: если встречаешь её в коридоре, считай про себя до трёх, прежде чем поздороваться, иначе твой голос прозвучит слишком высоко. — Твоя главная проблема, — наставлял он её во время очередного вечернего созвона, потому что личных встреч в будни они себе позволить не могли, — в том, что ты не умеешь держать паузу. Ты тараторишь. Ты нервничаешь. Ты пытаешься заполнить тишину словами, и слова эти, как правило, катастрофически неправильные. Запомни: молчание — твой друг. Когда ты молчишь, ты выглядишь загадочной. Когда ты говоришь — ты выдаёшь себя с головой. — Но я не могу просто молчать! Она подумает, что я странная. — Андреа, она уже думает, что ты странная. Ты оставила на её столе анонимный букет размером с похоронный венок. Странный корабль уплыл, загорелся и затонул. Теперь наша задача — сделать так, чтобы она думала, что ты странная в хорошем смысле. Букет был второй катастрофой в списке Андреа. Первой была та ужасная поза в дверях кухни, когда она попыталась выглядеть непринуждённо и, по словам Найджела, выглядела как богомол, пытающийся заказать такси. Букет стал второй попыткой — и второй неудачей. Идея была проста и, как казалось Андреа в момент её возникновения, гениальна: она купила огромный букет тёмно-красных роз, потому что красные розы — это классика, символ страсти и романтики, добавила к ним что-то белое и пушистое, что флорист назвал «гипсофила» и что, по его словам, придаёт букету воздушность, и оставила это великолепие на столе Эмили ранним утром, пока та ещё не пришла. Без записки и подписи, просто цветы. В тот момент это казалось ей романтичным жестом, красивым и красноречивым, который скажет всё сам за себя. Реальность оказалась куда прозаичнее: Эмили, едва войдя и бросив взгляд на цветочную композицию, занимавшую половину её рабочего пространства, замерла на долю секунды, затем поджала губы, подхватила букет двумя пальцами, словно дохлую мышь, и без единого слова отправила его в мусорную корзину. — Ты хоть понимаешь, — говорил ей потом Найджел, когда они стояли за колонной и наблюдали эту сцену, — что ты сделала неправильно? — Надо было оставить записку? — жалобно предположила Андреа, чувствуя, как внутри всё сжимается от стыда. — Нет! Надо было вообще не оставлять цветы! Ты не в викторианском романе, Андреа. Ты в двадцать первом веке. Здесь анонимные букеты оставляют сталкеры и бывшие мужья в процессе бракоразводного процесса. Ты теперь для неё — кто-то из этих двух категорий. Поздравляю. — Найджел говорил шёпотом, но каждое слово било как хлыстом. — Ты не просто не продвинулась вперёд, ты отбросила себя назад. Теперь она будет шарахаться от любого цветка в радиусе мили. — Но цветы — это романтично… — Цветы — это романтично, когда их дарят в контексте. Например, после трёх свиданий и признания в чувствах. А не когда их подкидывают на рабочий стол коллеге, с которой ты обменялась максимум двумястами словами, и большинство из них были «Миранда просила передать». Ты хочешь, чтобы она воспринимала тебя как потенциального партнёра, а не как человека, которого нужно опасаться. — Я думала, ей понравится. Найджел посмотрел на неё с выражением, которое можно было бы назвать «вселенская скорбь». Он вздохнул, потёр переносицу под очками и заговорил медленно, с расстановкой, как говорят с ребёнком, который только что разрисовал обои фломастером и искренне не понимает, что сделал не так. — Андреа, — сказал он, и его голос прозвучал почти торжественно, — отношения — это как шахматная доска. Кому-то из вас придётся поставить шах и мат, и лучше, чтобы это была ты. А ты сейчас играешь в шахматы так, будто это крестики-нолики. Ты делаешь случайные ходы и надеешься, что они приведут к победе. Так не бывает. Нужна стратегия. Нужно думать на три шага вперёд. Нужно понимать, что каждый твой жест, каждое слово, каждый взгляд — это ход, который либо приближает тебя к цели, либо отдаляет от неё. Ты подарила ей букет без записки — это был ход пешкой, который она просто съела и выбросила с доски. Теперь тебе нужно думать, как ходить ферзём, а не пешкой. Андреа молчала. Где-то в глубине души она понимала, что он прав. Её подход к ситуации был, назовём это интуитивным. И её интуиция, как выяснилось, была катастрофически плохим советчиком в вопросах романтики. Всё, что казалось ей очевидным и естественным, в реальности оборачивалось катастрофой: поза в дверях кухни, которую она репетировала перед зеркалом, выглядела как попытка запугать, а не соблазнить; приглашение на кофе, выпаленное в лифте без всякой подготовки, было встречено ледяным отпором; а теперь ещё и цветы, которые должны были растопить сердце Эмили, отправились прямиком в мусор. — Хорошо, — сказала она наконец, поднимая глаза на Найджела. — Что мне делать? — Для начала, — сказал он, — перестань делать что-либо без моего ведома. Никаких цветов. Никаких подарков. Никаких «случайных» появлений в местах, где бывает Эмили. Ничего. Полный запрет на самодеятельность. Ты будешь следовать плану. — Какому плану? — Плану, который я сейчас разрабатываю. А пока — работай. Делай свою работу хорошо. Будь компетентной. Будь спокойной. Будь нормальной. Хотя бы попытайся.

***

Быть нормальной оказалось удивительно трудно. Каждый раз, когда Андреа видела Эмили, а видела она её постоянно, потому что офис «Подиума» был не так уж велик, её пульс учащался, а мозг словно отключался, оставляя только базовые, животные инстинкты. Инстинкты эти, однако, были бесполезны: они предлагали либо бежать, либо замереть, либо сказать что-нибудь настолько глупое, что потом будет стыдно вспоминать до конца жизни. На третий день «нормального поведения» она столкнулась с Эмили в лифте. Это был один из тех старых лифтов в здании «Элиас-Кларк», которые двигались медленно, с достоинством, словно давая пассажирам время прочувствовать всю неловкость момента. Они вошли на первом этаже — Андреа с подносом кофе для Миранды, Эмили с кипой глянцевых оттисков, — и двери закрылись, отрезав их от остального мира. — Доброе утро, — сказала Эмили, не глядя на неё. Её голос звучал ровно, нейтрально, как у человека, который произносит приветствие исключительно из вежливости. — Доброе, — ответила Андреа и, вспомнив наставления Найджела, замолчала. Тишина в лифте стала почти осязаемой. Она заполнила всё пространство, сгустилась, как туман, и Андреа чувствовала, как секунды тянутся, словно резиновые. Она считала этажи. Второй. Третий. Четвёртый. На пятом лифт дёрнулся и остановился. — Чёрт, — сказала Эмили с чувством. — Опять. — Часто ломается? — спросила Андреа, радуясь, что можно говорить. — Третий раз за месяц. Это здание разваливается. — Эмили нажала кнопку вызова и бросила в динамик несколько резких слов. Ей ответили, что техник уже в пути и лифт запустят в ближайшее время. — «В ближайшее время», — передразнила она. — Это может означать что угодно от пяти минут до пяти часов. Андреа прислонилась к стенке лифта, стараясь выглядеть спокойной. Внутри неё бушевала буря. Она была заперта в маленьком пространстве с Эмили Чарлтон — женщиной, о которой она думала каждый вечер перед сном, женщиной, чьи голубые глаза она видела во сне, женщиной, чей голос заставлял сжиматься всё внутри. И эта женщина сейчас стояла в полуметре от неё, скрестив руки на груди, и выглядела такой прекрасной в своём раздражении, что у Андреа перехватывало дыхание. — Ты сегодня рано, — заметила она, просто чтобы что-то сказать. Эмили посмотрела на неё — быстрый, острый взгляд голубых глаз, которые в тусклом свете лифта казались почти серыми. — У Миранды завтрак с рекламодателями. Ей нужен был обзор рынка к восьми. Я встала в пять. — Сочувствую. — Не надо. Это моя работа. — Девушка на секунду замолчала, прежде чем продолжить. — А ты почему так рано? — Миранда забыла свой шарф в офисе. Ей нужно, чтобы я привезла его до десяти. — Hermès? Серый, с вышивкой? — Он самый. Эмили кивнула с видом человека, который знает содержимое гардероба Миранды Пристли лучше, чем содержимое собственного холодильника. И в этом кивке, в этом коротком, деловом движении было что-то настолько профессиональное, настолько характерное для неё, что Андреа почувствовала новый прилив нежности — той самой, от которой у неё всегда сжималось сердце. Нежности, смешанной с восхищением и какой-то щемящей грустью от понимания того, как много эта женщина отдала своей работе. — Знаешь, — сказала она, прежде чем успела подумать, и слова вырвались сами, опережая разум, — мы могли бы как-нибудь выпить кофе. Вместе. Не в офисе. Слова повисли в воздухе. Эмили медленно повернула голову и посмотрела на неё. Её лицо было непроницаемо, но в глазах промелькнуло что-то — удивление? Любопытство? Подозрение? Андреа не могла понять. Секунды тянулись мучительно долго, и она уже успела сто раз пожалеть о сказанном. — Кофе, — повторила Эмили таким тоном, будто пробовала слово на вкус и находила его подозрительным. Она произнесла его медленно, растягивая гласные, и в этом растягивании было что-то опасно-насмешливое. — Ну да. Кофе. В кофейне. Не здесь. — Тебе что, работы мало? Вопрос был задан с той фирменной интонацией Эмили — смесь презрения и недоверия, — которая заставляла стажёров плакать, а курьеров ронять посылки. Андреа почувствовала, как внутри всё сжимается в тугой комок. Это был отпор, жёсткий и немедленный, как удар ракеткой по теннисному мячу. — Нет, у меня достаточно работы, я просто подумала… — Если тебе кажется, что у тебя слишком много свободного времени, — перебила её Эмили, и её голос стал холоднее на несколько градусов, а голубые глаза сузились, — я могу это исправить. У меня есть список поручений, которые я с удовольствием тебе передам. Хочешь? Архив нуждается в реорганизации, а ещё нужно проверить все контракты за последние полгода на предмет мелкого шрифта. Работы хватит до следующего Рождества. — Нет, спасибо, — быстро сказала Андреа, чувствуя, как кровь отливает от лица. — Вот и отлично. — Эмили отвернулась и уставилась на панель лифта с таким видом, будто силой мысли могла заставить его двигаться. — Значит, договорились. Ты занята. Я занята. Никакого кофе. Лифт дёрнулся и поехал вверх. Оставшиеся этажи они проехали в полном молчании, которое казалось оглушительным. Когда двери открылись, Эмили вышла первой, не оглянувшись, её каблуки застучали по мрамору — чёткий, уверенный ритм, в котором не было ни тени сомнения или сожаления. Андреа осталась стоять, чувствуя, как внутри неё рушится что-то маленькое и хрупкое, что она так старательно пыталась построить. В груди разливалась холодная пустота.

***

Они сидели в маленьком итальянском ресторанчике в двух кварталах от офиса — заведение, куда сотрудники «Подиума» ходили, когда им нужно было обсудить что-то, не предназначенное для ушей коллег. Это было неприметное место с клетчатыми скатертями и меню, написанным от руки мелом на доске, но кормили здесь хорошо, а вино наливали щедро. Найджел заказал бокал красного, Андреа — воду, потому что после разговора в лифте её всё ещё немного трясло и она боялась, что алкоголь только усугубит состояние. — Она меня ненавидит, — произнесла она тусклым голосом, глядя в одну точку. — Она тебя не ненавидит, — возразил Найджел, делая глоток вина и задерживая его во рту, чтобы распробовать вкус. — Она только что сказала, что готова завалить меня работой до следующего Рождества, лишь бы я не предлагала выпить кофе. По-моему, это ненависть. — Ты неправильно интерпретируешь её реакцию. Твоя ошибка в том, что ты воспринимаешь Эмили как обычного человека. Она не обычный человек. Она — продукт множества лет работы на Миранду Пристли. У неё нет нормальных социальных реакций. Когда она говорит «тебе работы мало», это не значит «я тебя ненавижу». Это значит «я не знаю, как реагировать на твоё предложение, поэтому перевожу разговор в безопасное русло». Это защитный механизм, Андреа. Она не столько отвергает тебя, сколько защищает себя. — По-моему, это значит именно «я тебя ненавижу», — упрямо повторила Энди, и в её голосе прозвучала горечь. Найджел поставил бокал и подался вперёд, опираясь локтями на стол. Его глаза, обычно полные саркастического блеска, стали серьёзными. Он снял очки и потёр переносицу — жест, означавший, что разговор переходит в разряд важных. — Андреа, послушай меня внимательно. Я скажу это сейчас, и, вероятно, мне придётся повторять это ещё много раз, потому что до тебя доходит медленно. Отношения — это как шахматная доска. Кому-то из вас придётся поставить шах и мат, и лучше, чтобы это была ты. — Он взял со стола солонку и перечницу и поставил их друг напротив друга. — Вот ты. — Он постучал пальцем по солонке. — А вот Эмили. — Перечница. — Ты всё время делаешь ходы, которые, как тебе кажется, ведут к победе, но на самом деле ты просто двигаешь фигуры в случайном порядке, без всякой логики. Ты предложила ей кофе. Это был ход. Но ты сделала его слишком рано, без подготовки, и он провалился. Она заблокировала его своим излюбленным приёмом — агрессивной защитой. Теперь тебе нужно отступить, перегруппироваться и придумать новый план. — Какой план? — Андреа подняла на него глаза, и в них стояло выражение потерянности, какое бывает у человека, заблудившегося в незнакомом городе. — План, при котором ты перестанешь быть охотником и станешь тем, за кем охотятся, — Найджел откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди. — Ты всё время пытаешься что-то сделать: оставить цветы, пригласить на кофе, попасться ей на глаза. Это позиция слабости. Ты действуешь из нужды, а не из силы. А ты попробуй ничего не делать. Попробуй стать недоступной. — Недоступной? — Андреа недоверчиво посмотрела на него. — Она даже не замечает моего существования. — Ошибаешься. Она замечает. Просто не показывает этого. Эмили — мастер скрывать свои чувства, она натренировалась на Миранде. Но я знаю её дольше, чем ты. Я видел, как она смотрит на тебя, когда думает, что никто не видит. И поверь мне: ты залезла ей под кожу. Вопрос в том, как глубоко. И чтобы это выяснить, тебе нужно отступить. Перестань пытаться. Будь рядом, но не навязывайся. Будь вежливой, но не ищущей контакта. Будь компетентной, приятной, но абсолютно, стопроцентно недоступной. Пусть она сама сделает первый шаг. Пусть ей станет любопытно, почему ты вдруг перестала быть странной. — А если не сделает? — Тогда, — сказал Найджел, — мы переходим к плану Б. Но я почти уверен, что до этого не дойдёт. — Он сделал ещё глоток вина и добавил: — В шахматах, Андреа, иногда самый сильный ход — это выжидание. Ты не двигаешь фигуры. Ты просто стоишь и смотришь, как противник начинает нервничать. А Эмили, при всём её профессионализме, очень легко занервничать, когда что-то идёт не по её сценарию.

***

Следующие две недели Андреа жила по правилам Найджела. Никаких случайных появлений. Никаких взглядов дольше двух секунд — он специально заставил её тренироваться, отсчитывая про себя «раз-два» и отводя глаза. Никаких попыток заговорить, кроме необходимого минимума по работе. Если Эмили проходила мимо, Андреа продолжала заниматься своим делом с таким видом, будто ничего не происходило. Если Эмили отдавала распоряжение, Андреа отвечала коротко, по существу и без лишних эмоций. Никаких дрожащих рук, никаких горящих щёк — по крайней мере, она старалась. Это было самое трудное, что ей когда-либо приходилось делать. Труднее, чем носить туфли на шпильке. Труднее, чем выдерживать ледяной взгляд Миранды. Труднее, чем всё, чему она училась за десять месяцев в «Подиуме». Потому что каждый раз, когда она видела Эмили, внутри неё всё переворачивалось, и ей приходилось сознательно, усилием воли подавлять каждое естественное движение души. Она приходила рано, делала свою работу безупречно — Миранда даже не заметила разницы, но Найджел заметил и одобрительно кивнул при встрече, — уходила поздно и старалась не думать об Эмили. Последнее было невозможно. Эмили Чарлтон была везде. В стуке её каблуков по мраморному полу — быстром, уверенном, как барабанная дробь. В запахе её духов — что-то цитрусовое, резкое, современное, — который на мгновение зависал в воздухе после того, как она проходила мимо, и Андреа ловила его ноздрями, как дикий зверь ловит запах добычи. В идеально ровных стопках бумаг на её столе, в её чёрном маникюре, мелькающем над клавиатурой с невероятной скоростью, в её голосе, разносящемся по офису, когда она отчитывала кого-нибудь по телефону. Андреа замечала всё: какие серьги Эмили надела сегодня — серебряные, минималистичные, как почти всегда; какой оттенок розоврй помады выбрала — сегодня был более тёмный, едва пудровый, что случалось, когда Эмили хотела выглядеть особенно строгой; какие туфли — Prada, новые, она ещё не видела эту модель с квадратным носом и тонким ремешком. Она была ходячей энциклопедией Эмили, и это знание, накопленное за десять месяцев незаметных наблюдений, теперь жгло её изнутри, требуя выхода. Но выхода не было. Она играла роль равнодушной коллеги и играла её, по мнению Найджела, на удивление хорошо. — Ты делаешь успехи, — сказал он ей в пятницу вечером, когда они снова сидели в том же итальянском ресторанчике. На нём был новый шейный платок, на этот раз тёмно-синий с белым геометрическим узором, и он выглядел как человек, который только что выиграл пари. — Она начала на тебя смотреть. — Что? — Андреа чуть не поперхнулась водой и закашлялась. — Не так, как ты на неё, не обольщайся, — Найджел поднял руку, останавливая её преждевременный энтузиазм. — Но я заметил: когда ты проходишь мимо, она поднимает глаза. Раньше она этого не делала. Раньше ты была для неё частью обстановки, как принтер или кофемашина. Теперь она замечает твоё присутствие. — Может, ей просто интересно, почему я перестала быть странной. — Вот именно! Ты перестала быть странной, и это её заинтриговало. Люди вроде Эмили привыкли к тому, что все вокруг них либо боятся, либо пытаются понравиться. Это скучно. Это предсказуемо. А тут ты — спокойная, вежливая, компетентная и абсолютно не пытаешься привлечь её внимание. Это диссонирует с её картиной мира. И этот диссонанс заставляет её думать о тебе. Поверь мне, я знаю таких женщин. Я работал с ними всю жизнь. — Ты говоришь как психолог. — Я арт-директор глянцевого журнала, — поправил Найджел. — Это почти одно и то же. — Он допил вино и жестом попросил счёт. — Продолжай в том же духе. Ещё неделя — и мы будем готовы к следующему ходу. Но следующего хода не потребовалось. Потому что на следующий день всё изменилось. Была суббота — официально выходной, но в «Подиуме» это слово имело условное значение. Андреа пришла в офис, чтобы закончить расшифровку интервью для одного из авторов журнала, которое требовалось к понедельнику. Она не ожидала никого встретить — в субботу офис обычно пустовал, если только Миранда не устраивала очередной аврал, — но, войдя в редакцию, услышала звук клавиатуры. Быстрый, чёткий, почти военный ритм — так печатала только один человек в этом здании. Эмили сидела за своим столом, и Андреа, увидев её, замерла на пороге, не в силах отвести взгляд. Даже в субботу, даже когда весь остальной офис пустовал и за окнами моросил унылый ноябрьский дождь, Эмили Чарлтон выглядела так, будто через пять минут ей предстояло выйти на подиум. На ней было платье-футляр от Александра Маккуина — глубокого антрацитового цвета, почти чёрного, но с едва уловимой серебристой нитью, которая проступала на свету, как слюда в толще камня. Платье сидело идеально, облегая фигуру с той безупречной точностью, которая достигается либо безумными деньгами, либо личным знакомством с портным, — в случае Эмили Андреа подозревала и то, и другое. Высокий ворот-стойка обрамлял её лицо, придавая ему ту особую, почти архитектурную строгость, которая была визитной карточкой Эмили. Никаких украшений, кроме пары крошечных серебряных колец в ушах. Никакой небрежности. Даже в субботу она была собрана, затянута, безупречна — как лезвие, которое никогда не тупится. Её рыжие волосы были уложены в обычную строгую причёску — ни один волосок не выбивался из идеального ритма. Под голубыми глазами залегли тени, и даже привычные смоки айс, сегодня чуть более сдержанные, чем обычно, не могли их скрыть. Губы тронуты самым бледным оттенком розового — почти прозрачным, как будто Эмили красила их наспех, не вглядываясь в зеркало, но всё равно попадая точно в контур. — О, — сказала Андреа, останавливаясь в нескольких шагах от её стола. — Ты здесь. — Очевидно, — ответила Эмили, не оборачиваясь. Её пальцы продолжали летать по клавиатуре. — А ты что здесь делаешь? Сегодня суббота, если ты не заметила. — Расшифровка интервью. К понедельнику. — К понедельнику? — Эмили на мгновение прекратила печатать и бросила на неё взгляд через плечо, в котором читалось скорее удивление, чем раздражение. — Его нужно было сдать ещё в четверг. — Знаю. Я задержалась с другими поручениями. Эмили хмыкнула — короткий, неопределённый звук, который мог означать что угодно от «мне всё равно» до «ну и бардак же у тебя». Андреа прошла к своему столу, стараясь не шуметь. Она села, включила компьютер и попыталась сосредоточиться на работе, но буквы на экране расплывались, а мысли постоянно возвращались к женщине, сидящей в пятнадцати футах от неё. Она слышала каждый её вздох, каждый удар по клавишам, каждый скрип её кресла. Они работали в молчании примерно час. Тишину нарушал только стук двух клавиатур, шум вентиляции и далёкий гул городского транспорта за окнами. Это было странно — быть с ней наедине в пустом офисе, — и странность эта ощущалась почти физически, как статическое электричество в воздухе перед грозой. Андреа чувствовала её присутствие каждой клеткой тела, и это было мучительно и сладко одновременно. — Хочешь кофе? — спросила вдруг Эмили. Андреа подняла голову, не веря своим ушам. На мгновение ей показалось, что она ослышалась. — Что? — Кофе. Хочешь? Я собираюсь сделать себе. Заодно могу сделать тебе. — Эмили говорила быстро, деловито, глядя в монитор, словно вопрос был сугубо практическим и не имел никакого подтекста. Но сам факт того, что она его задала — она, та самая Эмили Чарлтон, которая две недели назад обещала завалить Андреа работой за одно только предложение выпить кофе, — был настолько беспрецедентным, что у Энди перехватило дыхание. — Да, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Спасибо. Эмили встала и направилась в кухонный закуток. Её платье сидело идеально, и Андреа поймала себя на том, что смотрит на неё, и поспешно отвела глаза. В голове у неё крутилась одна-единственная мысль: «Она предложила мне кофе. Она. Предложила. Мне. Кофе». Это было настолько неожиданно, настолько не вязалось со всем, что она знала об Эмили, что казалось почти сном. Когда Эмили вернулась с двумя чашками, она поставила одну на стол Андреа — без слов, без взгляда, просто поставила и вернулась на своё место. Но этот жест, такой простой и такой нехарактерный, был больше, чем все букеты и признания, которые Андреа могла бы придумать. Она отпила кофе. Он был чёрный, без сахара — такой, какой Эмили пила по пятницам, но сегодня была суббота. И Андреа не знала, что это значит: сахар просто закончился, или Эмили сделала кофе так, как делала его для себя, или это вообще ничего не значило, — но чувствовала: что-то изменилось. Что-то сдвинулось с мёртвой точки. Они снова погрузились в молчание, но теперь оно было другим — не натянутым, а почти уютным. Две женщины, работающие в пустом офисе субботним днём, разделённые всего лишь несколькими метрами, но почему-то ставшие чуть ближе друг к другу.

***

Прошло ещё несколько дней. Энди и Эмили не обсуждали тот субботний вечер — они вообще редко обсуждали что-то, не касающееся работы, — но что-то в атмосфере между ними стало другим. Менее натянутым. Менее холодным. Эмили по-прежнему была резкой, требовательной и порой невыносимой, но теперь в её резкости появился какой-то новый оттенок: как будто она не просто терпела присутствие Андреа, но почти привыкла к нему. Почти допускала его. Иногда она даже обращалась к Энди по имени без особой нужды, просто чтобы что-то сказать, и это «Андреа», произнесённое её голосом, каждый раз отдавалось в груди маленьким взрывом тепла. Найджел, наблюдавший за развитием событий со своего поста в арт-отделе, потирал руки с видом полководца, чей план наконец-то начал приносить плоды. — Я же говорил, — сказал он Энди, когда они столкнулись в коридоре. Сегодня на нём был ярко-алый галстук, который он позволял себе только в дни хорошего настроения. — Отступление сработало. Ты перестала быть угрозой — и стала загадкой. А загадки Чарлтон любит. Она из тех людей, которым нужно разгадывать всё до конца. Это её природа. — Я ничего не сделала, — ответила Андреа. — Она сама предложила мне кофе. — Вот именно. Ты ничего не сделала — и именно это было правильным ходом. Запомни этот урок на будущее. Иногда лучшая стратегия — это отсутствие стратегии. Или, вернее, стратегия, которая выглядит как отсутствие стратегии. Но Андреа чувствовала, что не может больше ждать. Стратегия стратегией, но сколько можно ходить кругами? Ей нужно было что-то сказать. Что-то сделать. Хватит шахматных досок, хватит планов, хватит Найджела с его генеральскими замашками. Она устала быть персонажем чужой пьесы. Она хотела быть собой — той самой Андреа Сакс из Пенсильвании, которая, может быть, и не умела флиртовать, и не разбиралась в моде, и путала кофе с горячей водой, и оставляла анонимные букеты, но зато умела быть честной. И эта честность, в конце концов, была единственным, что у неё оставалось. Единственным, что она могла предложить. В четверг вечером, когда большая часть сотрудников уже разошлась, а офис погрузился в ту особенную тишину, которая бывает только в больших зданиях после рабочего дня — тишину, полную эха и шорохов, — Андреа подошла к столу Эмили. На ней не было брони от Найджела — только простая чёрная водола, юбка-карандаш и те самые туфли, которые она до сих пор не научилась носить без содрогания. Её длинные каштановые волосы свободно спадали на плечи, и она то и дело заправляла выбившуюся прядь за ухо — старый, нервный жест, от которого Найджел пытался её отучить и не смог. Сейчас она даже не пыталась его контролировать. Эмили собирала сумку, готовясь уходить. Её чёрный маникюр мелькал над застёжками и карманами, и она выглядела такой собранной, такой идеальной даже после двенадцатичасового рабочего дня, что у Андреа на мгновение перехватило дыхание. Она подняла глаза, когда Энди остановилась рядом, и в её взгляде мелькнуло что-то похожее на настороженность, но не враждебное — скорее ожидающее. — Эмили, — сказала Андреа. Её голос дрожал, и она знала это, но заставила себя продолжать, потому что если она остановится сейчас, то не скажет уже никогда. — Мне нужно тебе кое-что сказать. Эмили не ответила. Она просто смотрела — голубые глаза, ясные, как северное небо в морозный день, смотрели прямо на Сакс, и в них не было ни насмешки, ни холода. Только внимание. И это внимание дало ей силы продолжать. — Я знаю, что последние несколько недель я вела себя странно, — продолжала Андреа, и слова полились быстрее, как вода, прорвавшая плотину. — Очень странно. Я оставляла тебе цветы без записки, и это было глупо. Я пыталась пригласить тебя на кофе, и это тоже было глупо. Я вообще делала много глупостей, и ты имела полное право злиться или считать меня сумасшедшей. Если бы я была на твоём месте, я бы точно считала. — Энди… — начала Эмили, но Андреа покачала головой. Длинные каштановые волосы качнулись из стороны в сторону. — Подожди. Дай мне закончить, пока я не передумала. — Она глубоко вздохнула, чувствуя, как колотится сердце где-то в горле. — Дело в том, что все эти глупости я делала по одной причине. И эта причина… ну, она в том, что ты мне нравишься. Очень нравишься. Не как коллега. Не как друг. Не как человек, с которым мы вместе страдаем от Миранды. А как… в общем, ты понимаешь. Тишина, которая последовала за этими словами, была такой глубокой, что Андреа слышала биение собственного сердца, чувствовала пульс в висках. Эмили не двигалась. Её лицо, обычно такое выразительное в своём неодобрении, сейчас было непроницаемо, как маска. Её рука с идеальным чёрным маникюром замерла над ручкой сумки, и пальцы, всегда такие уверенные, чуть заметно дрогнули. — Ты закончила? — спросила она наконец. Её голос звучал странно — не холодно, не резко, а как-то осторожно, словно она шла по тонкому льду и боялась провалиться. — Да, — сказала Андреа. — Я закончила. Эмили опустила руку. Она выпрямилась, и теперь они стояли лицом к лицу, разделённые только узким пространством её стола, заваленного бумагами, образцами тканей и бесчисленными списками поручений Миранды. Её голубые глаза изучали Андреа с каким-то новым выражением, которого Андреа никогда раньше не видела, — как будто Эмили впервые смотрела на неё по-настоящему. — Ты понимаешь, — медленно произнесла она, и в её голосе прорезались нотки, которых Андреа никогда раньше не слышала, что-то похожее на усталость, смешанную с чем-то ещё, чему она не могла подобрать названия, — что наша жизнь — это работа? Что у нас нет времени на… на всё это? Что Миранда может позвонить в любой момент, и мы должны быть готовы всё бросить и бежать? — Понимаю. — И что я — не самый простой человек? Что я резкая, требовательная, и у меня нет привычки быть милой? — Я заметила, — сказала Андреа, и уголки её губ дрогнули в слабой улыбке. — И что я не умею делать то, что делают нормальные люди? Ходить на свидания, говорить о чувствах, быть романтичной? Я не умею, Андреа. Я буквально не знаю, как это делается. — Я тоже не умею, — сказала Энди. — Честно говоря, я ужасна во всём этом. Ты сама видела. Букеты без записок, нелепые позы, дурацкие вопросы в лифте. Я понятия не имею, что делаю. И тогда Эмили сделала то, чего Андреа не ожидала. Она улыбнулась. Это была не её обычная улыбка — острая, саркастичная, — а другая: маленькая, неуверенная, почти застенчивая. Уголки её губ дрогнули и приподнялись, и на мгновение она перестала быть Эмили Чарлтон, первой помощницей Миранды Пристли, грозой стажёров и королевой сарказма. Она стала просто Эмили — уставшей женщиной с тенями под голубыми глазами, которая уже много лет не позволяла себе быть кем-то ещё, кроме идеального сотрудника. — Да, — сказала она. — Ты действительно была ужасна. Особенно с этим букетом. Кто вообще дарит цветы без записки? — Человек, который паникует? — предположила Андреа, чувствуя, как отпускает напряжение. — Или человек, который понятия не имеет, что делает. — Эмили сделала шаг в сторону, выходя из-за стола, и теперь между ними не было барьера. Только воздух, заряженный электричеством. — Но знаешь что? Мне почему-то всё равно. — Всё равно на что? — На всё. На цветы. На кофе. На твои странные взгляды. На то, как ты краснеешь каждый раз, когда я с тобой разговариваю. — Эмили замолчала, словно сама удивлённая тем, что говорит. — Я должна была разозлиться. Или уволить тебя. Или сделать что-нибудь в моём стиле — что-нибудь жёсткое и окончательное. Но я не смогла. Ты меня обезоружила. Ты, Андреа Сакс, со своими дурацкими цветами и дурацкой честностью, взяла и обезоружила меня. Энди смотрела на неё во все глаза. Она не верила тому, что слышала. Это не могло быть правдой. Это должно было быть сном, шуткой, галлюцинацией, вызванной переутомлением. — И что это значит? — прошептала она. — Это значит, — сказала Эмили, делая ещё один шаг, так что теперь они стояли совсем близко, и Андреа чувствовала тепло, исходящее от неё, — что я не против попробовать. Кофе. Или что-то ещё. Не знаю. Я никогда этого не делала. Я вообще многого не делала из того, что делают нормальные люди. — Я тоже, — призналась Андреа. — Никогда. С девушкой. — Тогда мы обе понятия не имеем, что делаем. — Эмили снова улыбнулась, и на этот раз улыбка была чуть шире, чуть увереннее. В её глазах заплясали искры. — Значит, будем разбираться вместе. Как два идиота. Два идиота, которые работают в «Подиуме» и понятия не имеют, как устроена жизнь. И она поцеловала её. Это был не страстный поцелуй из кино — не тот, после которого герои падают в постель под аккомпанемент симфонического оркестра. Это был осторожный, почти робкий поцелуй — первый шаг на неизведанную территорию. Эмили пахла кофе и своими обычными цитрусовыми парфюмами, и её губы были чуть сухими от кондиционера, и она всё ещё пахла бумагой и офисом, и её пальцы легко коснулись щеки Энди, и это было совершенно, абсолютно идеально. Лучше, чем все фантазии, которые Сакс прокручивала в голове перед сном. Когда они отстранились, Андреа увидела, что щёки Эмили порозовели — настоящий, живой румянец на обычно бледном лице, — а глаза, голубые, невероятные, самые красивые глаза, которые она когда-либо видела, смотрели на неё с выражением, в котором смешались удивление, недоверие и что-то, очень похожее на счастье. — Знаешь, — сказала Эмили, поправляя выбившуюся прядь рыжих волос, — мы всё ещё на работе. — Да, — согласилась Андреа. — Наверное, это непрофессионально. — Определённо. — И Миранда могла бы нас уволить, если бы узнала. — Скорее всего. — Эмили помолчала, а затем добавила с проблеском своего обычного сарказма: — Хотя, зная Миранду, она уже знает. Эта женщина знает всё. Они посмотрели друг на друга и рассмеялись — тихо, неуверенно, но искренне. Где-то вдалеке, в коридоре, послышались шаги — уверенная, размеренная поступь, которую Андреа узнала бы из тысячи. Шаги Найджела Киплинга, который, судя по звуку, направлялся в их сторону. Энди и Эмили переглянулись и, не сговариваясь, сделали шаг назад, восстанавливая дистанцию. К тому моменту, когда Найджел вошёл в комнату, они стояли по разные стороны стола с таким невозмутимым видом, будто только что обсуждали график сдачи материалов. Найджел остановился в дверях и оглядел их. На нём был длинный серый кардиган, небрежно накинутый на плечи, и он выглядел как человек, который пришёл в офис исключительно за тем, чтобы забрать забытую вещь, а наткнулся на нечто гораздо более интересное. Его взгляд переместился с Андреа на Эмили, затем обратно, и его губы изогнулись в улыбке, которая становилась всё шире и шире. — Ну что, — сказал он, скрещивая руки на груди и прислоняясь плечом к дверному косяку, — я так понимаю, шах и мат? Андреа бросила взгляд на Чарлтон. Эмили чуть заметно улыбнулась уголками губ, и в этой улыбке было что-то такое, отчего сердце Энди пропустило удар. — Что-то вроде того, — сказала Андреа. — Слава богу, — вздохнул Найджел, и в этом вздохе прозвучало облегчение, смешанное с безмерной усталостью. — А то я уж думал, вы никогда не разберётесь. Я уже начал разрабатывать план В, а это, поверьте мне, было бы совсем некрасиво. Теперь, когда этот затянувшийся фарс окончен, могу я предложить вам обеим покинуть офис и пойти куда-нибудь, где подают алкоголь? За мой счёт. В честь завершения операции. — Операции? — переспросила Эмили, приподнимая бровь. В её голосе прорезались знакомые нотки подозрения. — Долгая история, — быстро сказала Андреа, чувствуя, как щёки снова начинают гореть. — Очень долгая. Я расскажу тебе как-нибудь. Возможно, через несколько лет. — Обязательно, — добавил Найджел, беря обеих под руки и направляя к выходу. — Но сначала — выпить. И не вздумайте отказываться. Я заслужил это больше, чем вы обе вместе взятые. Вы даже не представляете, через что я прошёл. У меня появились седые волосы. У меня развилась язва. Я три недели не мог нормально спать. И они пошли — через пустой, затихший офис, мимо столов и стоек, мимо ресепшена, где дневной свет уже сменился вечерним сумраком, — три человека, которые провели этот месяц в эпицентре маленькой личной драмы, разыгравшейся на фоне большой, безжалостной машины под названием «Подиум». И где-то в глубине души Андреа знала, что ничего ещё не кончено. Что будут и трудные разговоры, и неловкие моменты, и необходимость объяснять коллегам то, что, возможно, не требовало объяснений. Что Миранда, скорее всего, обо всём догадается, потому что Миранда всегда обо всём догадывалась. Что жизнь не станет проще от того, что она наконец-то призналась в своих чувствах. Но всё это было завтра. А сегодня был этот вечер — холодный ноябрьский вечер, когда ветер гнал по тротуарам сухие листья, когда огни Манхэттена отражались в лужах после недавнего дождя, когда три человека вышли из здания «Элиас-Кларк» и направились в сторону маленького бара, который Найджел знал и любил. И где-то по дороге Эмили, всё ещё не глядя на Энди, чуть сжала её локоть — мимолётное, почти незаметное прикосновение, которое, тем не менее, значило больше, чем любые слова. И Андреа улыбнулась в темноту, зная, что всё только начинается.