Травма брошенности

Андрей сходил с ума. Знал, что ему хуже. Бухал, кололся и посылал любого, кто приблизиться. Любого, кто пусть и осторожно спросит: «Всё хорошо?». Однажды ответил. Честно. «Хуево. Я хочу умереть. Помогите.» Он даже впервые не постеснялся попросить о помощи. Над ним не посмеялись. Но и не помогли. Хмыкнули, мол, как обычно. Повесили клеймо сумасшедшего. Сказали: «сложно». Бросили. После этого не отвечал. После этого любого, кто хоть заикнётся «как дела?» ждала участь пять минут выслушивать о половых связях своей матери. Травма брошенности. Отчаянное желание быть с кем-то. Неважно с кем. Молить, чтоб не оставили. Не оставлял только один человек. Серафим. Андрей и его посылал. Хлопал дверьми, кричал: «Почему ты такой добрый ко мне, я же уебище! Меня родная семья ненавидит! Я — разочарование! Алкаш, торч, мерзость! Отъебись, не трогай меня! Я же знаю, ты уйдёшь, уйдёшь как остальные! Так сделай это сейчас!» Серафим ласково улыбался. Нежно обнимал, не давая вырваться. А Андрей, поверьте, пытался. Пинался, ерзал, шипел, как дикий кот. — Ты так говоришь, только потому что боишься ко мне привязаться. Но я не уйду, Андрюш. Андрей боялся быть с кем-то, но отчаянно этого желал. Ненавидел всех, кто счастливее его. Ненавидел воркующих парочек под окнами, счастливые семьи в парках. Особенно ненавидел друзей, которые с любовью говорили о родителях, о маме и папе, которые их любят, помогают, дают всё самое важное даже после тридцати лет. Завидовал. Его папа давно мертв, а мама откупается деньгами. «Взрослый уже. Пока учишься помогу.» Перевод две тысячи. О том, что последние деньги с социальной пенсии, он спускал черт знает куда, а учёбу едва вытягивал на тройки, появляясь на парах дважды в неделю никто не знал. Ненавидел себя за это. Ненавидел себя за всё. Малейшая ошибка — новые порезы. Слезы из-за этих самых новых шрамов — повторение ошибки. Нескончаемый круг. «Все стараются помочь. А я тяну себя на дно всё еще. Я не достоин жизни, их помощи.» — говорила самоненависть. «Нет, их нет рядом, они даже не пытаются! Они все не пытаются! Они никогда меня не поймут, они просто глупые! Они не хотят проникнуться моим нутром! Ненавижу людей!» — говорил внутренний ребёнок. Иногда было иначе. Мозг прыгал из крайности в крайность. — Я же пытаюсь спастись. Я хороший. Или: — Серафим меня обнимает, терпит, кормит. Серафима люблю. А Серафим — человек. Андрей вообще перестал себе верить. Он не понимал, где граница «ненормальности». Он не понимал, где говорило его истинное «я», а где начиналось «больное». Это всё его съедало. И это всё невозможно было объяснить другим. Они или не понимали, или слов не хватало или… Андрей боялся. Андрей боялся говорить. Боялся, что снова посчитают сумасшедшим. Или бросят. «Потому что со мной сложно.» Серафим вытягивал слова. Пьяного Андрея гладил в такси, из притона очередного забирая. — Андрюш, зачем? — аккуратно касаясь бедра лежавшего на его коленках Федоровича, шепчет тихонько. Он про новые шрамы. Бедро исполосано под джинсами, он об этом знает. Сам же его невменяемого одевал. Сначала отнекивается. — Да ладно тебе. Я ж ебанутый. Не ищи этому объяснения! Я больной, бе-бе-бе, бе-бе-бе! Затем злится. — Отъебись, я взрослый человек! Чем хочу, тем и занимаюсь! Не лезь, сука заносчивая! Тихо шепчет в его куртку заплаканное: — Не уходи… Пожалуйста… Серафим уже знает эти три этапа. На этапе «самоиронии» хмыкает уголком губ. Ждёт. На этапе «отвержения» согласно кивает, подыгрывает. На этапе «искренность» самым сахарным касанием гладит светлую головушку, стирает слезинки и сто раз подряд произносит: «Я рядом. Рядом. Рядом. Рядом.» Пока Андрей не успокоится. Андрей отрицательно мотает, множественно, дрожит, вскрикивает. Серафим просит у таксиста прощения и суёт сотку. Успокаивает трясущийся комочек. Андрей, едва оголивший истинное состояние, мгновенно прячется. Чуть ли не клубком сворачивается. Прячет лицо, вырывает запястья из рук Сидорина. Хочется спрятаться физически. — Говори… — просит запуганно. — что угодно говори. Не молчи, мне страшно. — Мы едем домой. Все хорошо. Умоемся, ляжем спать. — Вместе? — Вместе. Травма брошенности. Андрей обнимает Серафима, не отпускает. Не говорит, просто как дитя малое мычит, вжимаясь в шею. Сидорин привык. Не отвергает. Не уходит. Не просит прекратить. Лишь с не очень удобно дрожащим на плече парнем бродит по комнатам, стараясь не наступить ему на ноги. — Зачем ты это делаешь? — шипит зло Андрей на ухо, когда Серафим пытается почистить зубы перед сном. — Потому что люблю тебя. — с трудом выговаривая сквозь пасту слова, спокойно вздыхает Сидорин. — Врёшь. Меня не могут полюбить. Я приношу только проблемы. — Значит твои проблемы я тоже люблю. Всё. Тебе надо прос… Выспаться. Серафим и сам устал невероятно. Но вида не подаёт. Не то что заявить об усталости, даже намекнуть взглядом напряженных глаз и тикающая бомба по имени Андрей мгновенно вспыхнет. Будет кричать что-то вроде: — Я же говорил! Ты устаешь от меня! Уйди! Серафим знал, что за толщей его матов скрывается напуганный ребёнок. Что он специально отталкивает людей от себя, чтоб их не ранить. Он добрый на самом деле. Андрей всегда старался переводить свои проблемы, последствия своих действий и эмоций в аутоагрессию, чтоб не создавать неудобств другим. Что-то это да говорит о человеке. Серафим — единственный был рядом. Единственный любил Андрея. Не пытался вытащить из ямы, что Фёдорович как раз таки и ненавидел больше всего — людей пытавшихся исправить его болезнь — он просто был рядом. Его не надо было просить. Андрей все равно просил. От страха. Тихо. Запуганно. Дрожаще, будто после бега. — Не уходи. Только не уходи. Он пытался поверить, что Серафим не уйдет. Считал его святым человеком. Божеством. Только тот ласково гладил, а не отталкивал с фразой «сложно». Он был идеалом. Идеальным Серафим, конечно не был. Мы это понимаем. Тоже порой был эгоистичен. Не прав. Зол. Груб. Всяким был. Он же человек. Но Андрей ему позволял. Единственному ему позволял быть человеком, в периоды тотальной ненависти ко всему живому, зависти «здоровым», чёрной, желчной зависти на Серафима не злился. Говорил: — Я бы вырезал всю планету. Кроме тебя, Кисунь. Или подходил к окну, зло шипя ноздрями, словно бык: — Блядь, сидят сосутся, ты посмотри! Нахуй на улице целоваться, вы может еще потрахайтесь тут под моим окном! Серафим тогда подходил и целовал его в висок. — Ну, нам то можно. Ты же дома ко мне лезешь, а не как эти. Постепенно Серафим стал исключением. Андрей, скребя зубами, признал. Привязался. «Я всё-таки привязался.» Серафим был святым. Мог вытирать ноги. Мог всё. Серафим один мог сказать что-то нелестное про Андрея — Андрей бы проглотил. К другим полез бы драться. Он перестал прятаться. Всё ещё через три этапа, долго, постепенно просил о помощи. Но просил. Сам приходил. Это победа. Всё стало налаживаться. Первые два дня. Андрея снова ели демоны. Он был категоричен к себе. Это не та ненависть, когда не нравится нос в зеркале или хочется плакать при виде неровной чёлки. Это вызженная ненависть. Поглощающая. «Я не имею права это есть». «Я должен быть покорнее Серафиму. Ещё удобнее.» «Я боюсь говорить.» «Я не должен выходить из дома. Я не должен мешать людям.» Его настигла социофобия. Былые тусовки, пьяные рейвы, обдолбанные хаты исчезли. Андрей был уверен, что не достоин жить среди людей. Что все осудят. Что он мешает даже обычным прохожим. Что мешает! — Серафим, сходи сам. Не хочу в магазин. Мне там нет места. — Ты о чём, Андрюш? — Они смотреть будут. Я задержу очередь своим присутствием. — Не неси глупости. Ты такой же клиент, как сотня других. — Сходи. Серафим разрывался. Ему надо быть рядом, на улицу ходить одному, но только не слишком долго! Обратно возвращаться сразу и обниматься бесконечно. Серафим не понимал, что хочет Андрей. Андрей тоже не понимал, чего хочет. Андрей резался чаще. Резал ноги, руки, плечи, шею. Специально видные места. Обычно люди такое прячут. Не Андрей. — Пускай все смотрят, пусть видят как мне плохо! Пускай помогут. А затем видел осуждающие взгляды. И навязчиво, дерганно прикрывался капюшоном и плакал от самоненависти. — Я никогда не выйду на улицу. Какое им дело до моих шрамов! Смотрят и смотрят, придурки! — Андрюш успокойся. Тебе никто ничего не скажет, обещаю. — Но подумают же! — И чего? Ты не этого хотел? Андрей ревёт. Он не знает. Серафим долго думал. Устал. Не психологически, не физически. Иначе. Устал, когда осознал, что своими действиями не помогает Андрею, а только глубже затягивает на дно, поддакивая. От безысходности своего положения было тошно. Не хотелось предать Андрея. Он обещал быть рядом. Даже если это делало хуже — обещал ведь. Фёдорович ведь вовсе в людях разочаруется, если его бросит «любимый идеал». Андрей злился. Он видел, что Сидорин стал холоднее. И у него тряслись руки. Нет-нет-нет. Он чаще стал просить. — Не уходи. Обними. Иди ко мне. Серафим, пожалуйста. Улыбнись, Серафим, ну же! Иллюзия рушилась на глазах. Серафим вздыхал. Устало перебирал его руки. — Андрей, успокойся. Всё хорошо. Больше без «я рядом». Для Андрея фраза звучала иначе: — Заткнись, мне не важны твои эмоции. Продолжай притворяться, что все хорошо. Он замолчал. Андрей надеялся что это временно. Что Серафим, его святой Серафим вернётся. Будет ласково гладить волосики и говорить «Я рядом». Просто обычные проблемы парочек. Они справятся. Он не верил в это. Он жил иллюзией. Продолжал жить как раньше, действовать как раньше, чтобы всё вернулось в норму. Не вернулось. Серафим исчезал. Андрей ревел навзрыд в подушку. Сидорин больше не успокаивал. Мялся рядом. Следил издалека. Не подходил. Наблюдал. Издевался. Андрею казалось, что он издевался. Почему не поддержал его иллюзию? Почему не подходит, если знает, что это так для него важно? Серафим собирал вещи. А потом он тихо сказал: — Андрей. Я хочу уйти. Я устал. Ты просто невыносим! С тобой невероятно тяжело. Я пытался. Нам просто не по пути. Фёдорович сначала не поверил происходящему. Он застыл. В ужасе. По лицу скатились слёзы. Его предали. Снова. С ним снова «тяжело». И кроме отчаяния, глаза залились злостью. На себя. На Серафима. На что-то, что не имело названия. Он кричал. Пытался не жалобно, но голос дрожал. Скатывался. Робел. — Проваливай! Ну и пожалуйста! Я так старался, а ты при малейшей сложности… Свалил?! Свалил! Свалил как остальные! Ну и пожалуйста! Разрушил жизнь и бросил! Сука! Считай мы незнакомы! Вали нахуй, ублюдок! Ты всё испортил! Всё испортил мне! Андрей пришёл в себя, когда Серафим уже оставлял на тумбе ключи и спускался в такси. Сидорин выслушал его до конца. Тихонько прошептал перед уходом. — Прости меня. Я всё ещё люблю тебя. Хотел обнять, но Фёдорович не дался. Хлопнула дверь. Серафим расплакался только в машине. Андрей к тому моменту уже неадекватно взвыл на полу их пустой квартиры. Его трясло. Он ненавидел Серафима. Не притворная ненависть. Чистейшая концентрация ненависти к человеку. Ему было страшно. Невероятно. Тряслись коленки. Он ненавидел себя не хуже. Знал, что виноват. Вина ела, ела, заставляла резать, резать до мяса. Он ненавидел людей. Мир. Жизнь. Любовь. Ненавидел всё. Он не убивал себя, только потому что обещал Серафиму когда-то давно. Он просто дрожащими зрачками оглядел квартиру. Молча расстелил второе спальное место. Просыпаться одному в пустой квартире казалось кошмаром. Выкинул его старые блокноты. Выкинул всё, что могло напомнить. Рвал, метал, разбивал вещи. Он сел на пол. И понял, что остался один. Серафим тоже ушёл. Андрей знал, что больше никогда не подпустит кого-то так близко. Никто больше не узнает, что в его душе. Андрей страдал от своих демонов в одиночку. Он стал просто оболочкой. Он больше не злился, не просил никого быть рядом, не посылал никого. Он улыбался. Все радовались этому изменению. И приходя в темную пустую квартиру, ревел до отключки организма. Завтра он улыбнётся снова. Нет, дорогие читатели не ждите смерти персонажа. Андрей будет жить. Послезавтра. Через неделю. Через год. Жить в страдании. В личном аду одиночества.