Опыт отсутствия

Саша всегда жила в достатке. Богатый отец, чью фамилию в свое время знал каждый. «Левичев». Мужчина управлял самой жёсткой группировкой в середине 90-х, имел много связей, которые остались и по сей день.  Все помнят его. Мама её — обычная женщина, которой просто повезло удачно выйти замуж за "успешного" мужчину. Главное — деньги. Саша же с детства мечтала построить крепкую семью и выйти замуж за мужчину, которого будет любить. Детство было у Александры насыщенное. Полеты в Европу, огромный гардероб и все куклы, которых она так хотела. Но в какой-то момент все пошло немного не так.  Со временем появился интерес к насилию. Не над другими. Ей нравилось, когда ей причиняли боль. Саморазрушение не нравилось, это было скучно и слишком предсказуемо. Другое дело, когда ты не знаешь, чего ожидать от человека. Интерес к насилию у неё появился в осознанном возрасте, из-за того, что она постоянно видела как её отец пытает заложников, доводя до смерти самыми ужасными способами, зачастую оставляя в предсмертной агонии мучиться, пока жертва не сделает последний вдох.  Отец был жестоким человеком, но к ней относился тепло и защищающе. Постепенно у неё смешались понятия близости и боли. К подростковому возрасту она осознала, что все это ей слишком нравится, Саша хочет это все ощутить, жаждет побоев и боли. Возбуждение и адреналин закипали у неё в крови, когда только начали появляться мысли об этом. Со временем, «фетиш» не исчез, он запрятался где-то в глубине и возвращался по сигналу триггера. По Саше нельзя сказать, что она скрывает, поэтому никому и не рассказывала. Боялась этой правды. Александра была из тех девушек, чья красота казалась почти болезненной. Очень худая, с вытянутым силуэтом и холодной, модельной грацией, она напоминала какую-то модель того времени — ту же резкую, почти неземную утончённость. Сильно выраженные скулы придавали лицу скульптурную чёткость, словно его вырезали из мрамора. Под большими голубыми глазами всегда лежали синяки, которые она не стремилась скрыть и которые лишь усиливали ощущение внутренней надломленности.  Взгляд был глубоким, внимательным, будто она видела больше, чем говорила. Она всегда одевалась в дорогие вещи, без показной вычурности, но с безошибочным чувством стиля. Роскошь сидела на ней естественно, как ещё одна оболочка, скрывающая ее хрупкость. Волосы светлые, с теплым оттенком. Мягкие, длинные. Ей было всего 19.  Хоть Левичева и выглядела как холодная стерва, которая ненавидит всех и всё, на самом деле она была доброй и даже милой для окружения. Но всё же, на людях старалась строить образ сильной и независимой, но не особо получалось. Отец умер тихо, не так, как жил. Не было ни выстрелов, ни криков, ни сирен. Просто утро, больничный запах и врач, который слишком долго подбирал слова. Остановка сердца. Саша стояла у стены и смотрела в одну точку, будто знала: если моргнёт, то всё станет настоящим. Его прошлое не обсуждали вслух, но оно висело в воздухе, как табачный дым. Девушка не верила в произошедшее. Не желала верить. Группировка, разборки, «дела» - всё это осталось за закрытыми дверьми и в чужих мерзких шёпотках. Для неё он был просто отцом. Уставшим. Сломанным. Слишком рано ушедшим. Александре не было все равно на него. На мать - да. На папу же нет, он всегда был с ней. Она не могла не сказать, что у неё не появилось ни одной психологической травмы из-за бизнеса отца. Но всё же, мужчина был хорошим папой. Но после его смерти Саша не пролила ни слезинки.  Мама сразу начала говорить о деньгах, о том, что «теперь надо жить правильно», а о переезде к бабушке надо забыть и не вспоминать. Каждое слово било сильнее пощёчины. Саша сорвалась. Кричала, что он хотя бы что-то делал, что он не прятался, что она не хочет этой правильной, стерильной жизни, где всё решают за неё. Мама плакала, потом тоже кричала. В какой-то момент Саша просто замолчала и поняла, что всё кончилось. — Твой отец испортил тебе жизнь! Теперь я решу, кем ты станешь. — крикнула мать, надеясь испугать дочь и успокоить, но Сашу это даже не тронуло. Она забрала все свои документы, книги, самые дорогие вещи. Сашка понимала, что ей они не пригодятся, это не столица, всем всё равно во что она одета, что знает, что умеет… Деньги лежали в старой куртке отца, в кармане с порванной подкладкой. Левичева знала о них. Всегда знала. Наличные, перетянутые резинкой, пахли металлом и чужими руками. Саша взяла всё, не считая. Даже заглянула в сейф, там тоже много чего припрятано было. Не из жадности, а из злости и отчаяния. Женщина что-то говорила ей вслед, но слова тонули у девушки в ушах. Поезд в метро уходил очень быстро. Начало двухтысячных, тусклый свет, люди с клетчатыми сумками и одинаково уставшими лицами. Девушка сидела в конце вагона, сжимая большую, кожаную сумку, купленную когда-то в Германии, и смотрела, как быстро она мчится, уезжает куда-то, и ей уже не дано последнего шанса передумать. Было шумно, но Саша не слышала никого, только себя. Свои мысли, такие пустые, но такие болезненные. Впереди был посёлок. Холодный и забытый, где никто, кроме бабушки, не знал ни её отца, ни её прошлого. Зима там была длинной и злой. Но Левичевой казалось, что именно туда ей и нужно. Туда, где боль можно заморозить, а жизнь начать заново. Саша не была умной, но в ней был некий потенциал. Да, она получала всё, но она не героиня фильмов про девочек, у которых всегда всё получалось. Свои тараканы в голове, нехватка внимания и конфликты с самой собой. Она ехала в тишине своих мыслей. Что будет дальше? Ждет ли её бабушка? Все это витало у неё в голове. Каша из мыслей постепенно сжирала мозг, а тело уставало в течение её пути. "Следующая станция — Бунинская аллея. Конечная", — произнёс роботизированный голос. Оставшиеся пассажиры в вагоне вскочили на ноги, будто боялись, что не успеют выйти. Странные. Поезд метро остановился, она прижала сумку к себе, все-таки опасное место, а вещи дорогие. Двери раскрылись с громким стуком металла, люди потоком вышли на перрон. Александра тяжело выдохнула, посмотрела на указатели. "Ну вроде… туда…" — неуверенно сказала девушка сама себе, разворачиваясь к нужному выходу. Еле разобравшись в лестницах и эскалаторах, она поднялась и вышла на улицу. Район вообще не знакомый, девушка стояла возле выхода из подземки, осматривая местность. Люди вокруг бегали по своим делам, она рассматривала их, раньше Саша никогда не была одна за пределами МКАДа. «Надо у кого-то спросить…» —  проскользнуло у неё в голове, рука сжалась на ручке сумки. Оглянувшись ещё раз, она пошла к остановке, тихо спрашивая женщину, которая читала какую-то газету, вроде "Московского Комсомольца", но Сашу это никогда не интересовало. — Извините, — тихо начала Левичева, надеясь, что её не пошлют. Женщина подняла на неё вопросительный взгляд из-под очков, оглянув девушку перед ней. — Я хотела спросить, как можно доехать до Коммунарки? — сказала Александра, стараясь быть вежливой, что вообще ей не свойственно. — До Коммунарки? До туда автобусы не ходят. Там поля сплошные. Можешь сесть на 38-й автобус и до конечной доехать, остановка Сельскохозяйственная. Но, правда, оттуда либо идти два часа по полям, либо такси ловить. Если повезет, автостопом можешь доехать. — Спасибо, — ответила Левичева, кивнув женщине, стараясь всем видом показать, что она благодарна. Следующие тринадцать минут она сидела на лавочке возле остановки, смотря в одну точку под ногами. Мысли, мысли и ещё раз мысли. В своей голове Саша бегала от «правда ли отец умер от остановки сердца?» до «что мне делать в посёлке?». Каждый раз, когда подъезжал какой-то автобус, она вглядывалась в его номер, не хотелось долго сидеть в ожидании. И вот, наконец-то долгожданный 38-й автобус. Девушка вскочила на ноги, подходя к поребрику тротуара. Двери автобуса открылись, заставляя её тихо охнуть. Автобус полный, полный бабок и странных мужиков. Она еле протолкнулась в середину, проезд, по её памяти, стоит семь рублей, но у неё самая мелкая купюра номиналом в десять рублей. Саша встала на носочки, чтобы найти контролёра и протянуть ему купюру, протягивая свою руку над головами толпы незнакомых и ей неприятных людей. — Сдачи нет! Передаём за проезд! — недовольно кричит женщина-контролёр. — Да сдались мне эти три рубля… — бубнит под нос Александра сама себе. Уже не нравится ей эта идея, но все лучше, чем с матерью. Автобус дернулся, словно нехотя соглашаясь ехать дальше, и Саша крепче сжала ручку сумки. В салоне пахло пылью, бензином и чем-то сладковатым. Может, жвачкой, прилипшей к сиденью позади. Окна были затянуты мутными разводами от растаявшего снега. За стеклом медленно уплывали серые пятиэтажки, укутанные в грязно-белые сугробы, сменяясь редкими магазинами и пустыми остановками с покосившимися павильонами. Она не оборачивалась.  Казалось, если посмотреть назад, город догонит её, а вместе с ним и мать, с её резким голосом и вечным «я лучше знаю». Кнопочный телефон в кармане был выключен. Слегка розовый, с потёртыми кнопками, он оттягивал куртку, будто напоминая о себе. Саша несколько раз ловила себя на желании включить его, проверить, не звонила ли мать, не оставила ли сообщение на автоответчике. Но она сдерживалась. Сейчас это было бы равносильно капитуляции. Автобус выехал на трассу, и тёмный асфальт потянулся вперед ровной, почти успокаивающей линией, припорошенной снегом. Поля по обе стороны дороги были белыми и пустыми, с редкими чёрными полосами лесопосадок, будто вырезанными на старой плёнке. Она вспомнила, как хлопнула дверь, как в прихожей звякнули ключи, брошенные на тумбочку. Тогда сердце колотилось так громко, что заглушало мысли. А теперь внутри была странная пустота - не боль и не радость, а ожидание. Посёлок, куда она ехала, существовал для неё пока только как точка на карте и смутное воспоминание из детства: бабушкин дом, скрипучее крыльцо, запах яблок и сырой земли после дождя. Ещё она помнит какого-то мальчика, который подглядывал за ней через щель забора. Но помнит смутно.  Автобус подпрыгнул на кочке, и Саша наконец позволила себе выдохнуть. Светловолосая не знала, что будет дальше, не знала, простит ли когда-нибудь мать или простит ли себя. Но дорога шла вперёд, и вместе с ней ехала она, прочь от крика, прочь от тесных стен, навстречу чему-то тихому и, возможно, своему. Бабушка Саши, Людмила Викторовна, была женщиной, к которой в посёлке относились настороженно и с уважением одновременно. Её знали все в посёлке. Высокая, прямая даже в возрасте, она ходила так, будто до сих пор управляла не только своим домом, но и всем вокруг. В её взгляде тёмных глаз всегда читалась привычка приказывать, а не просить, и люди это чувствовали. Деньги у неё были старые, «правильные», вложенные в дома, землю, счета и связи, о которых никто не позволял говорить вслух. Её дом стоял особняком, тёплый, крепкий, с новыми окнами и высоким забором, резко выделяясь на фоне соседских покосившихся изб. Для внучки же она была совсем другой. Сашу бабушка баловала без меры: покупала лучшие вещи, доставала дефицит, позволяла то, за что другие дети получали бы строгий выговор. Если Саша хотела — значит, так и должно было быть. Она умела отмахнуться от любых упрёков одним холодным взглядом и коротким: «Я сама разберусь». И разбиралась. Всегда. Когда мать пыталась воспитывать, бабушка вставала между ними, как каменная стена. Её голос становился жёстким, не допускающим возражений, и любые обвинения рассыпались, не успев долететь до Саши. Людмила верила внучке безоговорочно. Не потому, что не видела её ошибок, а потому что считала, что мир и так будет достаточно суров, чтобы не быть суровой к собственной крови. Для Саши она была не просто защитой, а ощущением прочной почвы под ногами, той самой, которой сейчас так не хватало. Женщина была уверена во внучке на все сто, именно поэтому никогда не переживала. Она знала, что Саша гораздо сильнее и умнее, чем кажется. Автобус остановился резко, с протяжным вздохом тормозов. Двери раскрылись, впуская внутрь ледяной воздух, и Саша, подхватив сумку, шагнула на обочину. Под ногами хрустел утоптанный снег, фонарь над остановкой мигал, будто сомневался, стоит ли вообще светить. Автобус закрыл двери и, не оглядываясь, укатил дальше, оставив после себя тишину и слабый запах солярки. Саша осталась одна. Посёлок был ещё далеко, где-то за тёмной полосой домов и деревьев. Она натянула шапку сильнее, выдохнула облачко пара и подняла руку, ловя редкие машины. Фары появлялись из темноты и так же быстро исчезали, не сбавляя хода. Холод начинал пробираться под куртку, и она переступала с ноги на ногу, стараясь не думать о том, как глупо всё может закончиться. Наконец из-за поворота вынырнула тёмная машина. Она сбавила скорость, снег зашуршал под колёсами, и автомобиль остановился чуть впереди. Внутри было тесно, несколько парней, смех, громкая музыка, мутное стекло. Окно со скрипом опустилось, и кто-то из него высунулся наружу. — Эй, красотка, — окликнули её весело и слишком громко для этой пустой дороги, — Куда путь держишь? Саша замерла на секунду, сжимая ручку кожаной сумочки. Сердце снова забилось быстрее, как тогда, в прихожей. Фары слепили глаза, лица было трудно разглядеть, только силуэты и ухмылки. Она сделала шаг ближе к дороге, не выпуская руку из кармана, и попыталась придать голосу уверенность, которой сама пока не чувствовала. — … До Коммунарки, — невольно ответила Левичева. Девушка явно была насторожена, по ней было видно, что она боится. Парни переглянулись, словно это был заранее разыгранный номер. Один из них наклонился вперёд между сиденьями, другой постучал пальцами по двери, выпуская дым в приоткрытое окно. — Пешком? Ты что, ненормальная? Да ладно тебе, — сказал тот, что был за рулем, стараясь говорить почти дружелюбно, — Тут до посёлка пешком замёрзнешь. Мы как раз туда же, подбросим. — Чего одна по трассе ночью шастаешь? — подхватил кто-то с заднего сиденья. — Не лето ведь. Садись, согреешься. Музыку сделали тише, будто нарочно, чтобы разговор стал серьёзнее. Саша заметила, как один из них демонстративно подвинулся, освобождая место. Жест был слишком уверенным, будто решение уже принято за неё. Вроде парней было трое. Или четверо. Машина кажется довольно большой, возможно там несколько человек ещё и на заднем сидении. — Мы нормальные, — усмехнулся другой. — Не бойся. Видишь, нас много, если бы что, давно бы уже с тобой не разговаривали, а силой затащили. Кто-то рассмеялся, кто-то цокнул языком, но взгляды оставались цепкими и изучающими. Машина тихо урчала, фары освещали дорогу и её ноги по щиколотку в снегу. — Ну что, — снова окликнули её уже нетерпеливо, — Садись да поехали. Замёрзнешь же. Саша молчала, чувствуя, как холод и чужое внимание сдавливают её с двух сторон. В этот момент уговоры звучали почти заботливо — и от этого становилось ещё тревожнее. «Может они и захотят сделать что-то плохое, но и пешком я всё равно не дойду» Саша всё-таки обошла машину и дёрнула ручку задней двери. Та поддалась не сразу, с хриплым щелчком. Она забралась внутрь, прижимая к себе сумку, и дверь тут же захлопнулась, отрезая мороз и дорогу. В салоне было душно, пахло табаком, дешёвым одеколоном и чем-то металлическим. Рядом с ней сидел парень, которого она сначала даже не заметила в полумраке. Он не улыбался и не участвовал в общем шуме. Тяжёлый, внимательный взгляд скользнул по ней мельком и тут же ушёл в сторону. Под глазами у него темнели синяки, словно он давно не спал, а нос был разбит, корочка крови на переносице выглядела свежей. От него сильно пахло сигаретами, будто дым въелся в одежду и кожу. — Это Рома, — бросил кто-то спереди почти между делом. — Он… молчаливый у нас. Рома хмыкнул, но ничего не сказал. Машина тронулась, и Саша почувствовала, как напряжение внутри неё не отпускает. — Ты куда едешь? — наконец спросил он, повернув голову. Голос был хриплый, низкий, без насмешки. — Ну, туда… в поселке… дом, - ответила Саша волнуясь. — К бабке? — уточнил он, будто это было очевидно. Саша удивлённо посмотрела на него. — Да. А откуда ты… — Все сюда либо к бабкам, либо от кого-то бегут, — перебил он спокойно. — Ты, походу, как из первых, так и из вторых. Она промолчала. Машина подпрыгнула на яме, кто-то спереди выругался, музыка снова заиграла громче. — Не бойся, — добавил Рома тише, уже почти для неё одной. — Доедем, и выйдешь. Он отвернулся к окну, затянулся сигаретой, приоткрыв форточку. Холодный воздух смешался с дымом. Саша смотрела на его профиль, на сломанный нос и усталые глаза и почему-то подумала, что именно ему верит больше всех в этой машине, не потому, что он добрый, а потому, что ему, кажется, и не нужно врать. Саше тоже хотелось курить. Она нервно открыла сумку, пошарила рукой в переднем кармане и нашла пачку. — Тебя как зовут-то? А? — спросил парень, сидящий за рулём.  Саша увидела его взгляд в зеркале, он казался тёплым, но всё же она не торопилась ему доверять. — Саша, — неуверенно ответила девушка. Она приоткрыла пачку французских сигарет, купленных не так давно в Париже. Блондинка осмотрела всех парней, находящихся в машине, и взгляд её упал на бурята, который нецензурно выражался и раскидывался несмешными шутками. Он показался ей хорошим. — А… у вас можно же? Ну… — она покрутила в руке пачку, как бы ожидая, что ей разрешат. — Да, конечно, — ответили ей парни чуть ли не хором. Саша слабо улыбнулась, достала из пачки одну сигарету, обхватила её губами, но тут вспомнила про зажигалку. Блондинка опять залезла в сумку, но не нашла там даже спичек. «Блядство…» — подумала она. — У вас нет случайно зажигалки? Я свою… потеряла. Парень с переднего сиденья усмехнулся. — Есть… есть… — он открыл бардачок и достал оттуда довольно дорогую зажигалку. — На, дарю, — он протянул ей руку, чтобы она взяла её. Саша благодарно кивнула и перехватила зажигалку. — Спасибо большое. Саша снова зажала фильтр губами. Зажигалка вспыхнула сразу. Она прикрыла огонёк ладонью, наклонилась, втянула дым глубоко, до лёгкого жжения в груди. Не закашлялась, просто задержала дыхание на пару секунд, как делала всегда, и медленно выдохнула в сторону окна. Дым растёкся по салону ленивым облаком, смешался с запахом бензина и чужого табака. Она курила неторопливо, будто отсчитывая километры затяжками. Пепел стряхивала аккуратно, в приоткрытую форточку, следя, чтобы искры не вернулись обратно. Пальцы держали сигарету легко, без напряжения, ногти чуть поблёскивали в свете приборной панели. На губах осталась знакомая горечь, почти уютная. Машина мягко покачивалась, дорога тянулась вперёд, и с каждой затяжкой внутри становилось тише. Мысли выравнивались, переставали цепляться друг за друга. Саша смотрела в темноту за стеклом, выпускала дым медленно, тонкой струёй, и чувствовала, как вместе с ним выходит лишнее: и страх, и остатки злости, и дрожь. Она докурила до фильтра, задержала сигарету на секунду, словно прощаясь, и щелчком выбросила окурок в ночь. Закрыла окно, стряхнула запах с пальцев о джинсы и откинулась на спинку сиденья. Курение было не жестом и не вызовом, а просто частью дороги, такой же привычной, как шум мотора и свет фар, разрезающих зиму. Саша достала телефон, когда машина уже сворачивала с трассы в посёлок. В салоне стало тише, только мотор глухо урчал да снег шуршал под колёсами. Она отвернулась к окну и набрала номер наизусть. — Саша? — бабушкин голос был ровным, уверенным, она ещё не спала. — Ба, я к тебе еду, —сказала она. — Меня подвезут… прямо к дому. — Хорошо, — коротко ответила бабушка. — Дверь открыта, Сашуль. Женщина ответила довольно спокойно, будто её не удивило внезапное предупреждение о визите. А может, мать уже звонила ей? Саша убрала телефон. Рома бросил на неё быстрый взгляд, задержавшийся чуть дольше обычного, но ничего не сказал. Машина ехала между тёмных домов, и вскоре впереди показался высокий забор и знакомые ворота. Фары выхватили из темноты двор, занесённый снегом. — Ну что, — обернулся водитель, — приехали. Пока машина притормаживала, кто-то с переднего сиденья протянул ей листок и ручку. — На всякий случай, - усмехнулся он, - Вдруг ещё пересечёмся. Саша на секунду замялась, потом написала номер. Они быстро обменялись телефонами, без лишних слов, будто это было чем-то обыденным. Рома тоже записал её номер аккуратно, молча, и только потом коротко сказал: — Береги себя. Она вышла из машины, подбежала к калитке и приложила руку к дверце. Она, на удивление, легко открылась. Саша оглянулась на улицу в последний раз, чувствуя в кармане пачку сигарет, холод уходящей дороги и странное ощущение, что эта ночь ещё не сказала своего последнего слова. Саша вошла во двор и сразу почувствовала, как тишина здесь плотная, защищающая. Снег под ногами был утоптан, дорожка аккуратно расчищена, свет из окон ложился тёплыми прямоугольниками на белую землю. Девушка поднялась по ступенькам к двери. Дверь открылась без скрипа. В дом сразу ударило густое тепло с запахом дерева, чистоты и чего-то сладкого, знакомого с детства. Саша переступила порог и автоматически стянула куртку, чувствуя, как напряжение, въевшееся в плечи, начинает отпускать. Половицы глухо отозвались под шагами, будто признавая её. — Привет, проходи, - сказала бабушка и забрала из рук тяжелую сумку. — Ох ты ж… ты не устала такие тяжести таскать? Ты же у меня куколка, парня тебе нужно достойного найти. Пусть он и таскает! — Людмила Викторовна захохотала. Свет был мягкий, неяркий, но уверенный, как и всё в этом доме. На вешалке аккуратно висели пальто, на тумбочке стояла чашка с недопитым чаем, будто Сашу давно ждали. Саша прошла дальше, вглубь дома. Здесь всё было на своих местах: тяжёлая мебель, ковры, фотографии в строгих рамках. Ничего лишнего и ничего случайного. Она остановилась посреди комнаты и только тогда поняла, как устала. Бабушка посмотрела на неё внимательно, оценивающе, но без упрёка. — Ну вот ты и дома, дорогая, — сказала она наконец. И в этом «дома» было больше смысла, чем в любом вопросе. Саша глубоко вдохнула, чувствуя, как тепло медленно вытесняет холод дороги, и впервые за эту ночь позволила себе расслабиться. — Бабуль, я пойду сумку занесу… — начала Левичева. — Я быстро разберу и вернусь, хорошо? — Конечно, милая, — улыбнулась женщина с явной заботой и лаской в словах. — Ты голодна? — Не особо… Саша тихо прошла в маленькую комнату, где когда-то жила её мама, включила настольную лампу с красивым абажуром и села на край кровати. Сумку она открыла не сразу. Когда молния наконец разошлась, внутри оказалась вся её прежняя жизнь, аккуратно сложенная, дорогая и чужая. Саша медленно начала разбирать вещи, будто проверяя, что из этого действительно её. Джинсы с идеальной, низкой посадкой - мама выбирала. Свитер, наверное самый дорогой из ее гардероба, который был на показе какой-то из моделей. Она повесила их на скрипучий стул, который заменял здесь шкаф. Плеер она положила на стол. Серебристый, с кассетой внутри, подписанной её почерком: “Linkin Park”. Телефон кнопочный, тонкий, с чехлом. Саша достала его из переднего кармана и убрала куда-то, вглубь сумки, не решаясь оставить его на виду. Там были пропущенные звонки, вероятно от матери. Она знала это и, пока что, не хотела проверять. Из косметички выкатился дорогой блеск для губ, слишком яркий для этого дома. Саша поморщилась и убрала его обратно. Потом достала фотографию - они с мамой на каком-то курорте, обе обгоревшие от палящего солнца, улыбающиеся. Саша посмотрела на неё пару секунд и сунула снимок между страницами журнала, пряча от собственных глаз. Последней она вынула куртку. Дорогую, тяжёлую и с чужим запахом города, бензина и дорогого парфюма. Повесив её на гвоздь у двери, Саша вдруг осталась в простой футболке, тонкой и облегающей. И почувствовала себя странно лёгкой. Она села на пол, прислонившись к кровати. За окном лаяла собака, где-то щёлкала калитка, и мир был простым, немного грубым, без маминого холодного голоса. Саша посмотрела на аккуратно разложенные вещи и впервые подумала, что, может быть, здесь, среди старых обоев и тишины, у неё получится стать кем-то другим. Или хотя бы собой.  Саша тихо вышла из комнаты и прикрыла дверь, стараясь, чтобы железная ручка не скрипнула. Половицы всё равно предательски вздохнули под ногами. Она прошла по узкому коридору и остановилась на пороге кухни, там горел свет, теплый, жёлтый, как в детстве. Бабушка сидела за столом в дорогом халате, крася ногти розовым лаком. Рядом, на столе, стояла кружка чая, с золотым ободком, а на плите тихо шипела сковородка. — Ну, рассказывай, беглянка, —сказала она спокойно, не оборачиваясь сразу, — Что у вас там с мамой-то? Саша замерла. — Звонила ей? — спросила бабушка без нажима. — Нет, — коротко ответила Саша и уставилась в столешницу, с красочной клеенкой, — И не буду. Бабушка вздохнула, но ничего не сказала. Она поставила перед Сашей кружку. — Пей, замерзла ведь. Саша обхватила кружку ладонями. Чай был слишком горячий, и это было даже приятно. — Ты надолго? — снова спросила бабушка. Саша пожала плечами. — Не знаю, пока.. а можно? Бабушка хмыкнула, будто вопрос был странным. — А куда ты денешься? Дом как стоял, так и стоит. Кровать есть, еда есть. Остальное — разберёмся. Хоть всю жизнь тут живи, все равно я тут одна.  Саша сглотнула. — Мамa будет злиться. — Она всегда злилась, - бабушка махнула рукой и села напротив, - И ничего, выросла же ты. Красивая, здоровая, хе-хе.. Повисла пауза. За окном проехала машина, радио вдалеке играло что-то знакомое, из тех самых двухтысячных. — Баб… — Саша подняла глаза. — Я не плохая, да? Бабушка посмотрела на неё долго, внимательно, а потом протянула руку и накрыла Сашину ладонь своей — не сухой, более взрослой и тёплой. — Нет, Сашенька. Ты просто юна еще.  Саша кивнула, чувствуя, как внутри что-то медленно отпускает. На кухне было не тесно и удивительно безопасно, как будто весь мир с его криками и требованиями остался где-то за этой дверью. От Людмилы Викторовны пахло дорогим парфюмом и чем-то родным.  — Контролировать я тебя не буду, ты уже взрослая, учись принимать решения самостоятельно.. но тоже давай, не борщи, Саш, —  серьезно уже начала женщина, — Ты девочка умная, думаю, не ошибёшься. — Хорошо, бабуль, — пробурчала Александр, — Я спать пойду, наверное. — Я завтра уеду на дня два, в город. Мне там подруге нужно помочь, думаю справишься одна. Споконой ночи. — Да-да.. поняла, спокойной ночи, - опередила Саша. *** Рома Пятифанов. Парень, который каким то чудом ещё жив. Он не ищет в людях опору и поддержку, ему уже плевать. Рома рос проблемным ребенком, чересчур проблемным. В школе на него постоянно жаловались, дома же он получал от отца. Его вырастила улица и плохие компании, от них же плохие привычки. С 10 лет он уже курил сигареты, а в 15 попробовал наркотики.  Отца будто и не было у него, его посадили незадолго до его 6 класса, а самого парня воспитывали не самым лучшим образом. В школе Рома появлялся всегда избитым, Смирнова пускала слухи о нём. От него, конечно, никто не отворачивался, по крайней мере из друзей, но как минимум было неприятно такое слышать про себя. Оттуда и взялась ненависть и недоверие к окружающим. Прошло время, Рома вырос и окончил школу. Веселье кончилось, он реже проводил время с друзьями, больше проводил время один. В одиночестве. Вот ему стукнуло 20 лет, и из всех «друзей» ближе всего ему Игорь. Но это по паспорту он Игорь, а для Ромы - Бяша. Всё детство, всю учебу они провели вместе и по сей день ребята общаются. Люди его остерегались. Боялись. В этом виноваты слухи, да и его вечно недовольная рожа, с опущенными густыми бровями. Постарались и бывшие друзья, рассказали всем в округе Ромкины секреты. Больше он не доверяет кому попало, легче сказать вообще никому. Его лучшие друзья-его зависимости, его проблемы и его молчание. Раннее зимнее утро. Проснулась Саша от пронизывающего холода, который словно просачивался сквозь деревянные стены. За окном еще стоял непроглядный мрак, но по особенной звенящей тишине и едва уловимому оттенку синего на самом краю неба Саша поняла, что рассвет уже близко. Тело ломило, как всегда после каждого сна, но одеяло, тяжелое и лохматое, на удивление держало остатки тепла. Выдохнув, Саша увидела туманное облачко, растворяющееся в воздухе. Зима в поселке не шутила, и к середине января морозы стояли такие, что казалось, сам воздух замерзал, становясь колючим и хрупким. Слабый, едва слышный скрип за окном. Это опять ветер гонял поземку по сугробам. Дом стонал от мороза. Саша потянулась, чувствуя, как хрустят суставы. Мысль о том, чтобы высунуть нос из-под одеяла, казалась подвигом. Но нужно было вставать. Затопить печь, пока дом не превратился в ледяной склеп. Она скинула одеяло и тут же съежилась, ощутив, как морозный воздух щиплет голую кожу. На полу, под слоем старых домотканых ковриков, всё равно чувствовался лед.  Наспех натянув толстые шерстяные носки и ватные штаны, Саша быстрым шагом направилась к окну. Стекло было заиндевевшим, но в небольшую оттаявшую щелочку просматривался двор. Он весь утонул в пушистых, нетронутых сугробах, а на фоне чернеющих елей, отяжелевших от снега, угадывался силуэт колодца. Небо начинало светлеть, окрашиваясь в молочно-розовые и лиловые тона, предвещая ясный, морозный день. Над крышами соседних домов уже вились тонкие струйки дыма, значит, кто-то тоже рано встал, борясь с зимней стужей.  После того, как печка была затоплена, и по дому медленно, но верно стало разливаться тепло, Саша почувствовала себя чуть лучше. Завтрак был простым: овсянка на воде, густо посыпанная сахаром, и крепкий чай с лимоном, который она достала из трехлитровой банки солений. Горячая кружка приятно согревала ладони, и Саша придвинулась ближе к печи, слушая, как потрескивают березовые поленья. День предстоял долгий, и Саша не знала, чем себя занять. Она убрала со стола, расставила старые книги по местам на полке, где стояли потертые томики Есенина и Блока, а рядом несколько школьных старых учебников, которые уже давно никто не открывал. Саша присела на подоконник, закутавшись в вязаный плед, и уставилась в окно. Оттуда открывался вид на заснеженный огород, а за ним на бесконечные поля, убегающие к горизонту, где сливались с таким же белым небом. Казалось, мир замер, погрузившись в глубокий, ледяной сон. Никого. Ни машин, ни людей. Лишь следы птиц на свежем снегу да чуть припорошенная дорожка к дровнику, которую она протоптала еще утром. Мысли плыли медленно, обволакивая, как снежная мгла. Где-то там, далеко, кипела жизнь, но здесь, в этом маленьком островке тепла, она чувствовала себя оторванной от всего. Одиночество было привычным, но иногда оно становилось почти физическим ощущением, давящим на грудь. В такие дни особенно хотелось, чтобы кто-то появился на этой белой, безмолвной картине за окном. Чтобы кто-то вошел в дом, нарушил тишину, вдохнул в нее что-то новое. За окном уже темнело. Шел снег, но на улице было по особенному тепло. Не как утром. Не было морозного воздуха, снег липкий, можно было лепить снежки. Такая погода — редкость. На протяжении всего месяца стояли 30 градусные морозы, ресницы белели, сопли мерзли, а руки обмораживались в кровь даже если был в теплых варежках. Сумерки в поселке наступали рано, и густая, тёмная синева уже заливала сугробы, доходившие Саше почти до самых окон. Крупные хлопья снега лениво бились о стекло, которое запотело от перепада температур. Девочка сидела на старом диване, накрытая колючим шерстяным пледом. В доме было тепло, она недавно ещё раз протопила печь, и теперь от кирпичной кладки шел густой, обволакивающий жар. В воздухе стоял едва уловимый запах березовых дров и мятного чая. На низком журнальном столике, застеленном кружевной салфеткой, стояла кружка с давно остывшим чаем. В углу комнаты тихо шумел телевизор. Тишина поселка, отрезанного от мира снегами, казалась чем-то незыблемым. Впереди была целая ночь и полное отсутствие спешки.  Взгляд Саши то и дело метался в сторону окна. Её манила улица, темнота и загадочность этого густого леса, и просто было дикое желание выйти да прогуляться. Но разумно ли так поступать? Левичева уже успела вообразить в голове, как в местной газетке пишут о зверском убийстве молодой девушки, но почему-то, её вовсе не пугали возможные последствия этих ночных похождений.  *** Накинув тяжелую куртку, светловолосая открыла входную дверь и выползла во двор. Погода заметно подпортилась. Холодные хлопья снега летели в глаза, сугробы препятствовали ходьбе и ледяной ветер бил по щекам. Терпимо. Тонкие пальцы скользнули по железной защёлке калитки, в мгновение она с неприятным скрипом отворилась.  Саша почувствовала приятную свободу и свежесть, что дало ей ещё больше уверенности в безопасности этого места. Ноги автоматически повели девушку в лес, в такой страшный и опасный, но она не боялась. Ноги медленно плелись, создавая маршрут в никуда. Ляжки неприятно покалывало от мороза. Ветер задувал под куртку. Деревья и сосны склонялись к земле. Небо почернело, не виднелось звёзд. Саша шла не торопясь, шагала по заснеженной тропе, вдыхая морозный воздух. Хруст снега под ногами напоминал ей о том, что ночь окутала лес своим холодным дыханием. Лунный свет пробивался сквозь ветви деревьев, отбрасывая причудливые тени на белоснежный покров. Она любила гулять в тишине, ночью, когда только луна была её спутником. В мыслях было одно: «Только бы не заблудиться» Выйдя на снежную поляну, Левичева нервно оглянулась. Кусты издавали шорохи, Саша попыталась прислушаться, приглядеться, но из-за темноты, попытка понять каков именно источник этих звуков не обвенчалась успехом. Она продолжила идти. Снег скрипел так громко, будто лес нарочно выдавал каждый её шаг. Саша натянула рукава старого пуховика на ладони и шла по узкой тропе между чёрных сосен. В посёлке уже давно погасли окна, только возле клуба мигала синяя лампа, да где-то лаяла собака на цепи.  После города всё здесь казалось чужим: низкие дома, дым из труб, мутная речка подо льдом, люди, чьи лица были выколоты словно из мрамора. И лес. Про него говорили: «Ночью туда не ходи». Будто это что-то меняло. Саша остановилась перевести дыхание. Впереди, между деревьев, тускло светился огонёк сигареты. Она сначала подумала — показалось. Но потом снег хрустнул. Кто-то стоял прямо на тропе. Высокий парень в чёрной кожаной куртке и без шапки. Без движения. Только кончик сигареты краснел в темноте. Лицо почти не видно, но глаза темные, холодные, будто грязный снег. — Заблудилась, Саш? — спросил он. Голос был хриплый, негромкий. Это был Рома. Тот самый, из машины. Саша сглотнула. — Нет. Парень усмехнулся одним уголком рта и выдохнул дым в сторону. — Тогда чего шастаешь? Она пожала плечами. — Гуляю. Он медленно осмотрел её с головы до ног. Не как парень смотрит на девушку. Скорее, как зверь оценивает добычу. — А тебе какое дело? Несколько секунд он молчал. В лесу было так тихо, что слышно, как с веток падает снег. Потом парень бросил сигарету в сугроб и затоптал. — У нас здесь не советуют по ночам не гулять, – прошептал Рома. — Почему же? — Потому что можно не вернуться. Он сказал это спокойно. Саша нервно усмехнулась: — Зачем пугаешь? Парень подошёл ближе. Его лицо было освещено лунным светом, было будто выколото из мрамора. Теперь она полностью видела его лицо — бледное, резкое, с тенью синяками под глазами. Ему лет двадцать, не больше. Но взгляд у него был взрослый, тяжёлый. — Я тебя не пугаю, — тихо сказал он. — Всего лишь предупреждаю. Ветер качнул верхушки сосен. Где-то далеко треснула ветка. Саша поёжилась. — А ты что тут делаешь? Пятифанов сунул руки в карманы. — По делам ходил, и волновать тебя это особо не должно.  Он смотрел прямо ей в глаза, не моргая. От него пахло морозом, табаком и чем-то металлическим, будто гаражом или кровью. Саша вдруг поняла, что вокруг слишком темно. И слишком далеко до домов. — Ладно, — сказала она, стараясь говорить уверенно. — Я пойду. Рома кивнул, прикуривая новую сигарету, но потом резко обернулся на какой-то звук. Между деревьев никого не было. Только неподвижные сосны, чёрные и высокие, будто столбы, уходящие прямо в небо. Снег в лунном свете казался синим, а между ветками висел белый туман от мороза. — Ты чего? Рома не ответил сразу. Он стоял вполоборота к лесу, слегка прищурившись, будто пытался что-то разглядеть между деревьев. Ветер шевелил тёмные пряди волос, выбившиеся из-под шапки. Потом он коротко выругался себе под нос и бросил: — Пошли, — сказал жёстко, без эмоций, словно это был приказ. — Что там? — Саша нахмурилась и осталась стоять на месте. — Там кто-то есть? Рома перевёл на неё взгляд. Светлые глаза в темноте казались почти стеклянными. — Саша, — медленно произнёс он, подходя ближе, — Если я говорю «пошли», значит, надо идти. Пятифанов первым пошёл по тропе обратно к посёлку. Саша несколько секунд упрямо стояла, всматриваясь в лес, но потом всё-таки двинулась следом. Снег громко скрипел под ногами. Мороз кусал лицо. Где-то далеко трещали деревья. Рома шёл чуть впереди, засунув руки в карманы куртки. Саша украдкой смотрела на него и никак не могла понять, сколько ему лет. Вроде молодой. Но взгляд был тяжёлый, слишком взрослый. — Ты специально меня пугаешь? — наконец спросила она, стараясь, чтобы голос звучал насмешливо. Рома хмыкнул, выпуская дым в морозный воздух. — Если бы хотел напугать, — сказал он негромко, даже не оборачиваясь, — оставил бы тебя там одну. После этих слов Саша почему-то больше не шутила. Когда впереди появились первые дома, ей стало легче дышать. Посёлок спал. Возле магазина тускло горел фонарь, освещая сугробы грязно-жёлтым светом. На остановке ветер гонял старую газету. Из трубы соседнего дома валил густой дым. Рома остановился у тяжелой калитки бабушкиного дома. — Всё, пришли, — бросил он и уже потянулся за новой сигаретой. Саша задержалась рядом, не заходя во двор. — Ты всем по ночам экскурсии устраиваешь? — спросила Сашка с лёгкой усмешкой, кутаясь в шарф. Не от холода. Рома прикурил, затянулся и только потом посмотрел на неё. — Нет, — медленно ответил он. — Только тем, кто лезет куда не надо. Сказал грубо, но без злости. Саша хотела съязвить в ответ, но взгляд случайно упал на его руки. Костяшки были сбиты. Свежие ссадины потемнели от крови. — Подрался? — тихо спросила она. Рома мгновенно сунул руки в карманы, будто поймал её на чём-то лишнем. — Не твоё дело. Он отвёл взгляд в сторону улицы. Челюсть напряжённо дёрнулась. На несколько секунд повисла тишина. Только ветер скрипел старой вывеской магазина где-то вдалеке. Саша вдруг заметила, каким уставшим он выглядит. Не сонным, а именно уставшим. Будто уже слишком многое видел для своего возраста. — Спасибо, что проводил, — сказала светловолосая уже серьёзно. Рома замер. Он медленно повернул голову, словно не ожидал услышать благодарность. Потом коротко кивнул и отвёл глаза. — Ага. Шатен посмотрел куда-то за дома, туда, где за чёрными крышами начинался лес. Парень уже сделал шаг к дороге, когда вдруг остановился. Саша стояла возле калитки, обхватив себя руками от холода. Жёлтый свет из сеней падал на снег узкой полосой, а дальше снова начиналась густая темнота. Пятифанов медленно обернулся через плечо. — Завтра вечером дома будь, — сказал шатен негромко. Саша нахмурилась. — Почему? Рома несколько секунд молчал, будто решая, стоит ли вообще отвечать — Я приду. Это прозвучало слишком спокойно.  Саша нервно усмехнулась. — А если я не хочу гостей? Уголок его рта дёрнулся в едва заметной усмешке. — Захочешь. Людмила Викторовна твоя попросила. Она закатила глаза, но внутри почему-то стало тревожно. Рома подошёл чуть ближе к калитке. Снег тихо скрипнул под тяжёлыми ботинками. Теперь она снова видела его лицо: бледное, уставшее, с тем самым холодным взглядом, от которого становилось не по себе.  Ветер резко ударил между домов. Калитка жалобно скрипнула. Саша смотрела на него и не понимала, почему не заходит в дом. Надо было давно закрыться изнутри, спрятаться под одеяло и ждать бабушку. Но вместо этого она спросила: — И зачем? Она тебе объяснила? Рома долго молчал. Потом медленно перевёл на неё взгляд. — Проверю, всё ли нормально. Сказал это так просто, что у неё внутри почему-то стало ещё неспокойнее. — А если не нормально? — тихо спросила она. Он чуть склонил голову набок, внимательно глядя ей в глаза. От этого взгляда стало не по себе. — Ладно. Поняла. Александра зашла во двор, захлопнула калитку.  Саша уснула только под утро. Сон был тяжёлый, рваный. Ей всё время казалось, что за шторами кто-то стоит и смотрит. Иногда она будто слышала тихий скрип снега под окнами, иногда чужое дыхание совсем рядом с домом. Один раз ей даже почудилось, что кто-то осторожно дёрнул ручку входной двери. Но встать и проверить она так и не смогла. Когда Саша открыла глаза, за окном уже серел зимний день. Комната была холоднее, чем ночью. Печка почти прогорела. Подушка оказалась влажной от пота, а в голове неприятно шумело от недосыпа. С утра посёлок выглядел серым и вымершим. Саша проснулась поздно, где-то ближе к обеду. За окном всё было белым от снега, небо низкое, тяжёлое, будто давило прямо на крыши домов. В доме стояла странная тишина без бабушки. Неуютная. Слишком пустая. На кухне остывал чайник, часы громко тикали на стене, а за окнами иногда проходили люди, редкие тёмные силуэты в ватниках и шапках. Саша стояла у плиты в длинной футболке и огромной кофте, грела чай и  витала в своих мыслях. Ближе к вечеру начало темнеть. В посёлке сумерки всегда наступали слишком быстро — просто в какой-то момент весь мир за окнами становился синим и холодным. Саша вышла во двор за дровами. На улице было не так тепло, как вчера вечером. Снег скрипел под валенками, пальцы сразу начали мёрзнуть. Она открыла старый сарай, наклонилась за поленьями и вдруг услышала за спиной: — Ты так и замёрзнуть можешь. От неожиданности Саша резко дёрнулась и чуть не выронила дрова из рук. Девушка быстро обернулась. Рома стоял возле калитки, лениво опираясь плечом о деревянный столб. Одна рука в кармане куртки, в другой сигарета, от которой в морозный воздух медленно тянулся дым. Высокий. Широкий в плечах. На фоне занесённого снегом двора он казался ещё больше. Почти пугающим. Тёмная куртка, тяжёлые мужские ботинки, сигарета в пальцах. Под глазами всё ещё синяки, губа разбита, но выглядел он сегодня спокойнее. Только глаза всё равно оставались тяжёлыми. Он медленно оттолкнулся от калитки и пошёл через двор. Снег громко хрустел под его ботинками. Саша выпрямилась, прижимая к груди дрова. — Ты специально так подкрадываешься? — спросила Александра с раздражением, пытаясь скрыть, как сильно он её напугал. Рома усмехнулся, медленно скользнув взглядом по её босым ногам и растянутой домашней кофте. — А ты всегда по двору с голыми ногами ходишь? Тут зима суровая вообще-то. Она закатила глаза и поудобнее перехватила дрова. — Так мне не холодно, и я у себя во дворе. — Да? — он чуть прищурился и лениво окинул её взглядом сверху вниз, задержавшись на голых коленях. — Ну тогда извини. Очень прилично выглядишь. Саша фыркнула и отвернулась к сараю, пытаясь скрыть раздражение и странное чувство неловкости одновременно. Рома подошёл ближе. Она чувствовала запах сигарет от его одежды и морозного воздуха. — Бабка все еще не приехала? — спросил он спокойно, забирая у неё половину дров прежде, чем она успела возмутиться. — Во-первых, не бабка, а бабушка, у нас так не говорят. А во-вторых, да, не приехала. Рома пожал плечами, закрыв глаза на её поучения, и пошёл к дому первым, неся дрова так легко, будто они вообще ничего не весили. — Понял. Саша несколько секунд смотрела ему вслед. Парень двигался медленно, расслабленно, но в нём всё равно чувствовалась какая-то тяжёлая сила. Как у цепной собаки, которая вроде молчит, но ты всё равно понимаешь лучше её не злить. В доме Рома сразу сел на кухне, широко расставив ноги, и закурил прямо возле окна, даже не спросив разрешения. Саша поставила чайник. Несколько минут они молчали. Только ветер стучал ветками по стеклу. Рома наблюдал за ней из-под полуприкрытых век. Не скрываясь вообще. Саша чувствовала этот взгляд кожей. Светловолосая нервно поправила рукав кофты и резко обернулась. — Ну чего? — не выдержала она, нахмурившись. Он медленно усмехнулся, проводя большим пальцем по разбитой губе. — Ничего. Смотрю просто. — На что? — На тебя. Он сказал это спокойно, чуть склонив голову набок, будто действительно не видел в своих словах ничего странного. У неё внутри всё неприятно дёрнулось. Саша отвернулась к плите и начала слишком громко греметь кружками. — Жуткий ты. Очень, - прищурилась Левичева.  Рома тихо хрипло рассмеялся, запрокинув голову назад. Он затянулся сигаретой и медленно выдохнул дым в сторону окна. Потом чуть подался вперёд, упираясь локтями в колени. — Ты вчера в лесу реально испугалась? Саша пожала плечами, делая вид, что слишком занята чайником. — Не знаю, не отвлекай. — Врушка. Она обернулась. Рома смотрел на неё внимательно, почти лениво, но взгляд был цепкий. Он чуть прищурился, будто изучал её. — Ты когда боишься, — тихо сказал он, — я это чувствую. Саша почувствовала раздражение. — А ты, я смотрю, телепат. — А как-же. Он сказал это с лёгкой ухмылкой и медленно стряхнул пепел в банку, не сводя с неё глаз. — Я вообще много чего про тебя замечаю, если честно. Саша вдруг почувствовала себя странно. Неуютно. Но одновременно… приятно. И это было странно. Она поставила перед ним кружку с чаем чуть резче, чем нужно. Рома взял её, случайно коснувшись пальцами её руки. Тёплые, несмотря на мороз. Он поднял на неё взгляд. И на секунду в нём появилось что-то почти мягкое. Но только на секунду. Потом Рома снова усмехнулся, показал свои острые зубы, медленно откидываясь на спинку стула. — Не смотри на меня так, Саш, — тихо сказал он. — А то я начинаю думать, что нравлюсь тебе тоже. Саша замерла у плиты, всё ещё держа в руках ложку.  Слово «тоже» царапнуло слух. «Тоже?..» Но спрашивать, что он имел в виду, девушка не стала. В кухне снова стало тихо. Только ветер бился в окно, да Рома лениво постукивал пальцами по кружке. Он продолжал смотреть на неё поверх сигаретного дыма. Спокойно, почти нагло, будто уже заранее знал, что она ответит. Саша медленно повернулась к нему, скрестив руки на груди. — Самоуверенный смотрю слишком. Рома тихо усмехнулся и опустил взгляд в кружку. — Есть такое. Саша закатила глаза и села напротив него, поджав под себя ногу. Старый стул жалобно скрипнул. Рома лениво скользнул взглядом по её движениям и снова затянулся сигаретой. — Ты меня сейчас прожжёшь глазами, — недовольно бросила она. — Не-а, — он слегка качнул головой, выдыхая дым в сторону. — Я просто думаю. — Это опасно? — Для тебя возможно. Саша фыркнула. Рома сидел расслабленно, широко расставив ноги, закинув локоть на спинку стула, но в нём всё равно чувствовалось напряжение. Будто под этой ленивой манерой постоянно скрывалась готовность сорваться. Он вдруг наклонился чуть ближе. — У тебя парень есть? Саша удивлённо приподняла брови. — А что? — Просто спросил. — Нет. Рома медленно кивнул, будто услышал именно то, что ожидал. — Понятно. — А у тебя? Он коротко хрипло рассмеялся. — Подьебывать ты умеешь. Рома усмехнулся шире, лениво облизывая разбитую губу. Саша отвела взгляд первой. Это почему-то раздражало. Она и сама не понимала, почему позволяет себе так разговаривать. Наверное, потому что рядом с ним злость всё время спорила со страхом. — Ты вообще нормальным бываешь? — Иногда сплю. — И всё? — Иногда ещё молчу. — Это, наверное, лучшие моменты твоей жизни. Рома тихо засмеялся, опуская голову. Потом вдруг резко поднялся со стула. Саша невольно напряглась, и он заметил это сразу. Конечно заметил. И ухмылка у него стала чуть злее. — Да расслабься ты, — протянул он, подходя к окну. — Не наброшусь. — Кто тебя знает. Рома остановился возле неё и медленно посмотрел сверху вниз. Вблизи он казался ещё больше. Широкие плечи почти загораживали свет лампы, от куртки пахло снегом и табаком. — Я бы, может, и хотел, — тихо сказал он с кривой усмешкой и обратно присел на стул. — Но ты слишком слабая. Совесть замучает. Саша на секунду застыла. Сердце неприятно кольнуло. Только заметив насмешку в его глазах, она зло пнула его в ступню. — Идиот.. Рома коротко засмеялся. Потом вдруг поймал её за щиколотку раньше, чем она успела убрать ногу обратно. Саша дёрнулась. — Отпусти!  — А то что? Он смотрел на неё снизу вверх с этой своей ленивой, раздражающей ухмылкой. Пальцы у него были горячие. Слишком горячие. Саша попыталась выдернуть ногу, но Рома только сильнее сжал ладонь, явно наслаждаясь тем, как она злится. — Ты вообще адекватный? — раздражённо спросила блондинка. — Нет. Он ответил слишком быстро. И продолжал держать её, даже не скрывая, что делает это специально. Саша резко дёрнула ногой, но в лицо ему не попала. Рома даже не сдвинулся. Только усмехнулся шире. — Батюшки, какая злая. — Потому что ты бесишь. — Знаю. Рома сказал это тихо, почти довольно. А потом медленно отпустил её ногу, но взгляд так и не отвёл. И от этого взгляда у Саши снова неприятно сжалось внутри. Черная олимпийка натянулась на плечах, пальцы медленно крутили ложку в стакане. Саша украдкой смотрела на него поверх кружки.  — А вообще, ты видимо забыл, как вчера мне в лесу отвечал. А вот в машине ты мне другим показался. — Извини, на это были причины. — Ну, я подумаю конечно. — А ты чай вообще пьешь или держишь для красоты? — вдруг спросил он. Голос у него был низкий, уставший. Саша вздрогнула и отпила сразу слишком много, обожглась. — Аккуратней, Сашуль. — Я тебе не Сашуля, - хрипло ответила блондинка, закашливаясь от чая. — Ага, услышал. Он посмотрел на нее прямо. Не как большинство парней быстро и липко. Рома смотрел долго, спокойно, будто изучал что-то редкое и ценное. От этого взгляда хотелось поправить волосы. Или уйти. Саша отвернулась к окну. Он хмыкнул, опустив глаза в кружку. На секунду повисла тишина. Только часы на стене щелкали. Саша снова посмотрела на него. На носу у него до сих пор покрасневший шрам. Костяшки сбитые. И несмотря на это, он говорил неожиданно грамотно, без «деревенской» простоты. Иногда слишком правильно для такого места. Это сбивало с толку. — Почему вы вообще остановились тогда? — тихо спросила она. — На трассе. Рома медленно поднял взгляд. — А надо было мимо проехать? — Нет, просто... - Саша пыталась подобрать слова, но увы, у неё ничего не вышло. Рома же подхватил. — Я попросил их. Она кивнула, будто это что-то объясняло. Рома потянулся за пачкой сигарет, потом мельком посмотрел на Сашу и передумал. Только раздражённо провёл ладонью по затылку. — Ты тут долго будешь? — спросил он. — Не знаю. — Мать одна осталась? Она напряглась. — Да. Рома заметил это сразу. Саша поняла по тому, как изменилось его лицо. Жесткость будто ушла чуть глубже под кожу. — Не дергайся, — сказал он тише. — Я просто спросил. Она опустила глаза. После смерти отца все вопросы звучали как вторжение. Даже обычные. Саша поймала себя на том, что рядом с Ромой чувствует ту же тревогу, что чувствовала рядом с отцом. И именно это её испугало. Рома вдруг встал. Кухня сразу будто качнулась от движения его тяжелого тела. Он подошел к окну, остановился рядом с ней слишком близко. От него пахло холодом улицы, табаком и чем-то хвойным. Саша замерла. — Тебе страшно здесь? — спросил он, глядя во двор. — Немного. — Из-за поселка? Она помолчала. — Не только. Рома медленно повернул голову к ней. Теперь между ними было сантиметров двадцать, не больше. — Из-за меня? И вот тут надо было соврать. Любая нормальная девушка соврала бы. Саша посмотрела на его руки. Огромные, с разбитыми костяшками. Потом на лицо. Спокойное. Вроде красивое, если не присматриваться слишком долго. — Иногда, — честно сказала она. Он неожиданно улыбнулся. Не широко. Почти незаметно. Но от этой улыбки по спине прошел холодок. — Я ничего тебе не сделаю. Саша сглотнула. Рома первым сделал шаг назад, словно сам понял, что подошёл слишком близко. Несколько секунд они молчали. Он вернулся к окну, достал сигарету и снова отвернулся во двор. Только тогда Саша смогла нормально вдохнуть. Дом тихо потрескивал от мороза. В старых окнах дрожали синие отсветы телевизора у соседей, а за занавесками лежал темный двор, сугробы, перекошенный сарай, натянутая между столбами проволока для белья. Где-то на улице хлопнула калитка, потом снова стало пусто и глухо. На кухне уже остыл чайник. Саша сидела боком на диване, подтянув колени к груди. На столе две старые кружки, потемневшие от времени., вазочка с засохшими карамельками и хлебница, накрытая полотенцем. Лампочка под потолком светила тускло, делая кухню теснее. В этой олимпийке Рома казался еще массивнее. Широкие плечи, тяжелые руки, накаченная спина. Рядом с ним Саша выглядела совсем маленькой. — У тебя здесь спокойно, — сказал он негромко, глядя в окно. — Даже странно. — Потому что бабушка почти ни с кем не общается. — И правильно делает. Он говорил медленно, уверенно, будто привык, что его слушают. Без подростковой резкости, без показного хамства. От этого Саша рядом с ним ощущала себя еще моложе. Она провела пальцем по краю кружки. — Тебе тут, наверное, скучно. Рома повернулся к ней вполоборота. — Если бы мне было скучно, я бы не сидел здесь. Ушел бы сразу. Она отвела взгляд. Он заметил. Конечно заметил. Рома подошел ближе и сел на диван рядом с Сашей. — А чего замолчал-то? – спросила Саша, пытаясь расслабиться и придвигаясь поближе к краю дивана.  Рома чуть повел плечом. Его взгляд скользнул по ее лицу, задержался на губах.  — А что ещё говорить? — его голос был низким, чуть хрипловатым, словно он редко его использовал. — С тобой и так хорошо.  Саша почувствовала, как по щекам разливается жар. Она опустила глаза, делая вид, что рассматривает узор на потертой обивке дивана.  — Ну… не знаю, — пробормотала она. — Просто мне неуютно, когда ты молчишь.  — Я думал тебя раздражает то, что я говорю, — просто сказал Рома. Он наклонился чуть вперед, и Саша невольно подалась назад. Его глаза пристально изучали ее, и в них мелькнуло что-то такое, от чего по спине пробежали мурашки – не страх, скорее, предвкушение. — Но все же, ты не такая, как люди из поселка. Ты другая.  Это прозвучало как признание, тяжелое и значимое. Она не поняла к чему это было, но подняла взгляд.  — Другая? Это как?  — Лучше, — его губы дрогнули в подобии улыбки, но глаза остались серьезными, только стали еще темнее, еще глубже. — Для меня.  Его взгляд был таким плотным, таким осязаемым, что казалось, он физически ощупывает ее. Саша вдруг поймала себя на мысли, что ей хочется ему верить. Что ему можно верить.  — Слушай, а какой у тебя рост? — неожиданно для самой себя спросила Саша, пытаясь сменить тему, потому что это напряжение становилось невыносимым. Он был таким огромным, таким подавляющим.  Рома откинулся на спинку дивана, которая угрожающе заскрипела.  — Зачем тебе? — он склонил голову набок, и в его глазах появилось что-то похожее на легкую усмешку, почти незаметную, но Саша ее уловила.  — Просто интересно, — пожала она плечами. — Ты такой… большой.  — Два метра почти, — сухо ответил он. — Чуть-чуть не дотягиваю. Пугает?  Саша покачала головой, хотя внутри что-то екнуло.  — Нет. Просто… непривычно.  — Ничего, — прошептал он, и его взгляд задержался на ее лице, словно что-то там выискивая. — Привыкнешь.  Вялая после долгого дня, окутанная теплом печи и тяжелым, почти гипнотическим присутствием Ромы, Саша почувствовала, как тяжелеют веки. Разговор угас, растворившись в тишине. Голова клонилась, и она, сама того не замечая, прислонилась к спинке дивана, позволяя дремоте окутать себя. Последнее, что она помнила, был обжигающий взгляд Ромы, который не отрываясь смотрел на нее, пока темнота не поглотила ее сознание. Саша не знала, сколько проспала, когда за дверью послышался глухой шум, потом шорох шагов по скрипучим ступеням крыльца. Саша вздрогнула, пытаясь открыть глаза. Сквозь туман сна она почувствовала, что Рома сидит рядом, неподвижный, как всегда. Ключ с лязгом повернулся в замке, и дверь распахнулась. На пороге стояла бабушка, вся закутанная в теплый платок и тяжелое пальто, с сумкой в одной руке и с авоськой с продуктами в другой. От нее веяло городским морозом и запахом бензина. Увидев Рому, сидящего на диване, и Сашу, которая только-только приходила в себя, она на секунду замерла, удивленно приподняв брови. Вероятно, она не думала, что Рома настолько долго просидит с её внучкой. — Добрый вечер, — сухо, но вежливо произнес Рома, поднимаясь с дивана. Его движения были бесшумными, несмотря на огромный размер. В маленькой избе он казался еще крупнее, еще внушительнее.  — И вам не хворать, молодые люди, — отрывисто ответила бабушка, пытаясь разглядеть его в полутьме. Рома быстро накинул свою куртку. Он уже стоял у двери, готовый уйти, но перед тем, как выйти, его глаза на долю секунды задержались на Саше, которая терла глаза, пытаясь прогнать сон.  — Позвони мне попозже, ладно? Можешь конечно и утром, — сказал он, обращаясь к ней одной.  — Хорошо, — ответила Саша, чувствуя, как краснеют уши от бабушкиного взгляда.  Он вышел, бесшумно прикрыв за собой дверь. Сразу стало как-то пусто. Бабушка устало поставила сумки на пол и скинула платок.  Саша проглотила ком в горле.  *** Рома стоял в тумане, наблюдая за окном, откуда только что вышел. Свет снова горел, но его лучи казались бледными и чужими после мягкого золота керосинового фонаря. Он не ушел далеко, просто отступил в плотную пелену, которая скрывала его от любопытных глаз, если таковые вообще имелись в этом забытом богом поселке. Воздух был влажным, и холод проникал под одежду, но Рома почти не чувствовал его. Внутри него пылало другое пламя. Саша.