Мёртвый сезон Поволжья

      Жизнь Кости в этой квартире была похожа на изощрённую ментальную пытку. Юра не бил его. Не заходил в комнату с ремнём или кастетом. Не повышал голоса. Он действовал страшнее, уничтожая парня тотальным, удушающим лишением всего.       Русаков уходил утром и возвращался вечером. Хлопала входная дверь, щёлкали замки, и Костя оставался один. Один на один с оглушающей пустотой огромной двухъярусной квартиры. Сначала он пытался чем-то занять себя: обходил комнаты, заглядывал в шкафы, трогал вещи. Но квартира была стерильной, как музей. Ни одной книги, которую можно было бы прочитать. Ни одного журнала. Ни одной забытой зажигалки или оставленного телефона. Только дорогая мебель, зеркала в золочёных рамах и тишина.       Избалованный уличным шумом, вечной вокзальной суетой и трамвайным скрежетом Заводского района, Лис в этой роскошной глуши начал медленно сходить с ума. Его уши, привыкшие к многоголосому гулу привокзальной площади, теперь ловили только мертвую тишину. Сенсорный голод выжигал мозг. Не было ни музыки, ни чужих голосов, ни единого клочка новой информации. Костя ловил себя на том, что начинает прислушиваться к звукам собственного тела: как урчит желудок, как стучит сердце, как хрустят суставы, когда он разминает затёкшие пальцы.       Только одно сопровождало его непрерывно: мерное, сводящее с ума тиканье тяжёлых напольных часов в холле. Тик-так. Тик-так. Тик-так. Этот звук преследовал его повсюду. Он просачивался сквозь стены, долбил по мозгам, не давал забыться. Костя пробовал сидеть в дальних комнатах, закрывал дверь, зарывался головой в подушку, но тиканье всё равно пробивалось, как метроном, отсчитывающий его заточение.       Почти в каждой комнате висели дорогие плазменные телевизоры. Чёрные, огромные, молчаливые. Костя нашёл их в первый же день, когда обследовал гостиную, спальню, даже кухню. Но пультов нигде не было. Юра убрал их специально. Осознание этого ударило Костю сильнее, чем любой кулак: его лишили даже пассивного шума. Даже фона. Даже иллюзии, что в этой квартире есть кто-то ещё, кроме него и тишины.       К концу недели Лис не выдержал.       Внутри него чёрным гейзером вскипела та самая дикая, безрассудная детдомовская борзость – та, что не раз спасала его в драках и стычках, та, что была замешана на абсолютном, доведённом до крайности отчаянии. Он ещё не понимал, с кем играет. Не знал, что для Юры Русакова человеческая жизнь стоит дешевле пачки сигарет, а потому решил устроить хозяину квартиры показательный бунт. В свои шестнадцать лет ему казалось, что если он заставит эту каменную глыбу закричать, заматериться, сорваться, то он вернёт себе контроль над собственной жизнью. Что если Юра ударит его – это будет честно. Понятно. Так, как было всегда.       В один из вечеров Костя устроил в гостиной настоящий филиал ада.       Сначала он просто сидел на диване, глядя в стену, и чувствовал, как внутри закипает ярость. Челюсти сжались, пальцы сами собой скрючились, ногти впились в ладони. А потом его прорвало. Свирепея от собственного бессилия и невозможности сбежать, он вскочил с дивана и принялся крушить всё вокруг.       Ногтями, до мяса и крови, остервенело драл со стен дорогие шёлковые обои. На безупречной штукатурке оставались длинные, уродливые полосы. Он сдирал ткань пластами, чувствуя, как ногти гнутся и ломаются, как под них забивается клей и пыль. Костя не обращал внимания на боль в пальцах. Он вообще ничего сейчас не чувствовал, кроме слепой ярости.       С грохотом перевернул тяжёлый журнальный столик из тёмного дерева. Тот рухнул набок, и резная ножка подломилась с хрустом. Костя пнул её ещё раз, просто поддавшись избытку злости, и ножка отлетела в сторону, ударилась о стену.       Он бросился на кухню. Схватил с полки фарфоровую тарелку, из которой его кормили борщом и мясом, и с размаху швырнул о мраморный пол. Тарелка взорвалась белыми осколками с тонким, звенящим звуком. Костя схватил вторую. Третью. Четвёртую. Он колотил их одну за другой, и осколки разлетались по всей кухне, закатывались под стол.       Из шкафа он выдернул изумрудный свитер. Тот, что Юра выбрал под цвет его глаз. Ткань была мягкой, дорогой, и Костя рванул её. По швам. На куски. Снова и снова, пока руки не заболели от напряжения, пока свитер не превратился в груду изумрудных лоскутов. Вся квартира наполнилась грязным, трёхэтажным матом Заводского района: Костя орал, срывая голос, покрывая последними словами и Русакова, и эту квартиру, и свою собственную жизнь.       Ему не хватало шума. Уши требовали грохота. Взгляд упал на комод, где стоял тяжёлый хрустальный графин с виски. Костя схватил его обеими руками и со всей дури швырнул в панорамное окно гостиной. Он целился в стекло, надеялся разбить его, впустить в эту душную клетку ветер, холод, хоть что-то.       Стекло выдержало. Графин взорвался миллиардом сверкающих брызг, и осколки хрусталя дождём осыпались на пол. Виски растеклось по дорогому персидскому ковру, резкий, спиртовой запах ударил в нос, смешиваясь с запахом штукатурки и пыли.       Костя оставил за собой абсолютный хаос. Он стоял посреди гостиной, тяжело, рвано дыша, и оглядывал дело своих рук. Ободранные стены. Перевёрнутая мебель. Осколки фарфора и хрусталя. Лужа виски на ковре. Рваные тряпки. Ноги подкосились, и Костя обессиленно опустился прямо на пол, сел среди обломков, прислонился спиной к дивану и стал ждать.       Он хотел увидеть злость. Жаждал, чтобы Юра наконец заорал, сорвался, поднял на него руку и проявил хоть какие-то понятные человеческие эмоции. Удары были для Кости привычными. Побои он умел переносить, драки были его стихией. А вот эта удушающая, сытая забота медленно убивала в нём дикого волка. Он буквально сходил с ума от этой тишины. И теперь он сам разорвал её, пусть даже ценой погрома.       Юра вернулся ближе к полуночи.       Костя услышал, как проворачивается ключ в замке, как открывается дверь, как тяжёлые шаги ступают по паркету прихожей. Русаков зашёл в разгромленную гостиную, принеся с собой запах мороза и дорогого табака. Остановился. Медленно обвёл взглядом клочья обоев, осколки фарфора под ногами и перевёрнутую мебель. Его лицо осталось абсолютно неподвижным. Ни удивления, ни гнева, ни даже намёка на раздражение.       Костя стоял у стены, взъерошенный, злой и сопящий. Рваное каре падало на безумные зелёные глаза. Он крепко сжимал кулаки с обломанными ногтями, в ссадинах от обоев. Внутренне он уже настроился на драку. Сейчас Юра ударит его – и это будет правильно, честно, привычно. Костя собирался огрызаться до последнего. До конца.       Но Русаков даже не нахмурился.       На его массивном лице не дрогнул ни один мускул. Он посмотрел на беснование щегла так, словно Лис был нагадившим на ковёр глупым щенком. Абсолютный, мёртвый лёд. В этом взгляде была только спокойная, убийственная скука. Так взрослый смотрит на истерику ребёнка, понимая, что тайм-аут сделает своё дело.       Юра спокойно перешагнул через осколок тарелки. Хрустнуло под подошвой дорогих туфель. Он подошёл к кухонному столу, выложил из кармана золотую зажигалку и неторопливо закурил. Пламя на секунду осветило его лицо. Потом он выпустил струю дыма в сторону потолка и только тогда заговорил:       — Полегчало, Костенька?       Голос был ровным, леденящим. Вместо сарказма в нем звучало какое-то клиническое любопытство.       — Убирать это всё ты будешь сам. До единой щепки. А пока не наведёшь порядок, к кухне близко не подойдёшь. Голодать умеешь, интернатовский? Вот и проверим.       Лис замер. Он стоял, всё ещё сжимая кулаки, но внутри что-то оборвалось. Пацан чувствовал, как под кожу заползает новый, липкий и до ужаса непонятный страх. Не тот страх, что был в ангаре, когда его пинали ногами. Не тот, что был во дворе, когда Серый всадил ему под дых. Этот страх был другим. Этот человек не собирался с ним воевать. Он просто ломал его об колено собственным равнодушием. И это было страшнее всего.       Не торопясь, Юра подошёл к дорогому импортному холодильнику и открыл массивную дверцу. Внутри горел мягкий свет, и Костя увидел полки, заставленные контейнерами с ресторанной едой, нарезками, свежим хлебом. На глазах у замершего Лиса Русаков принялся лениво, одно за другим, вытаскивать всё это богатство и сбрасывать в большой чёрный мешок для мусора. Туда полетели контейнеры с сочным запечённым мясом, с гарниром, с салатами. Туда же отправился еще свежий хлеб, сыр, колбаса, фрукты.       Костя смотрел, как еда исчезает в чёрном пластиковом зеве, и чувствовал, как желудок сжимается в болезненном спазме. Юра завязал мешок на тугой узел, выставил его в коридор к входной двери и вернулся. Кухня осталась абсолютно пустой и стерильной. Ни крошки. Ни куска.       — Работай, Лисёнок, — тихо бросил он, уходя на второй ярус. — В гостиной обои и хрусталь, на кухне фарфор. Пока здесь не станет чисто, в этом доме никто не будет готовить.       Шаги затихли наверху. Хлопнула дверь кабинета. И снова тишина.       Юра не блефовал.       Первые сутки Костя упрямо сидел в своей комнате, демонстративно игнорируя урчащий от голода желудок. Он злорадно думал, что переиграет этого матёрого волка на его же поле. В конце концов, в интернате бывали дни и похуже, когда старшаки отбирали законную пайку или когда в наказание за побег оставляли без еды на двое суток. Он знал, что такое голод. Он умел его терпеть.       Но к концу второго дня голод стал невыносимым.       Это был не тот голод, к которому он привык в интернате, когда живот сводит, но ты знаешь, что завтра дадут кашу. Этот голод был другим. Со стороны пустой, разгромленной кухни не доносилось ни единого запаха. Юра принципиально ничего не готовил и не заказывал, лишив Костю даже малейшего намёка на еду. В квартире стояла мёртвая тишина, и в этой тишине желудок Кости выл особенно громко. Он сам слышал его урчание, и от этого становилось только тоскливее.       Он пил воду из-под крана. Вода заполняла желудок на пару минут, создавала иллюзию сытости, но потом голод возвращался с новой силой. Костя лежал на кровати, свернувшись калачиком, и считал тик-так напольных часов. На третьи сутки он начал думать о том, что можно съесть. Не еду – еды не было. Он смотрел на обои и думал, съедобен ли клей. Смотрел на комнатные растения в горшках и гадал, ядовиты ли их листья. От этих мыслей становилось ещё страшнее. Он превращался в животное.       На третьи сутки Лис сломался.       Ненавидя себя каждой клеткой тела, он выполз в разгромленную гостиную. Ноги дрожали, голова кружилась, перед глазами плыли тёмные пятна. Гордость, которой он так бахвалился на районе, сдохла, уступив место животному инстинкту выживания. Тому самому, который гнал его воровать на вокзале. Тому самому, который заставил его есть из ресторанного пакета в первую ночь. Гордость была роскошью. Еда – необходимостью.       Костя опустился на колени прямо перед осколками фарфора и изодранными обоями. Больно ударился коленом обо что-то твёрдое, но даже не поморщился.       — Тварь... какая же ты тварь, Радов, — процедил он сквозь зубы, ругая самого себя последними словами. Голос был сиплым, горло пересохло. — Мразь детдомовская. Повёлся на еду, ублюдок. Лох вокзальный.       Он повторял это снова и снова, как мантру, как заклинание, которое должно было хоть немного заглушить стыд. Пальцы тряслись от слабости и злости. Он принципиально не стал искать совок или тряпку – это было бы слишком похоже на капитуляцию. Вместо этого Костя принялся остервенело, со всей дури сгребать острый фарфор голыми руками.       Крупный осколок тарелки мгновенно, до кости полоснул по ладони.       Костя даже не пикнул. Только замер на секунду, глядя, как по белой фарфоровой кромке течёт густая, горячая кровь. А потом продолжил сгребать осколки. Из пореза толчками заструилась кровь, пачкая безупречный паркет Юры. Алые капли падали на светлое дерево, расползались, впитывались в стыки между досками.       Лис лишь яростно сплюнул в сторону лестницы, ведущей на второй ярус. Слюна была вязкой, с привкусом желчи.       — Тварь со сломанным носом, — шептал он, глотая злые слёзы и продолжая сжимать острые осколки в окровавленном кулаке. Руки горели, порезы множились, но он не останавливался. — Думаешь, сломал меня? Сука кабанья... Чтоб ты подавился своими баксами, урод.       Кровь мешалась с грязью и пылью, ладони нещадно пекло, а Костя продолжал сквозь зубы материть и себя, и Юру. Он ползал по полу, собирая осколки в кучу, и размазывал багровые пятна по паркету. Он не замечал, что плачет, хотя слёзы вовсю текли по щекам, смешиваясь с потом и кровью, капали на изрезанные пальцы. Ему было плевать. Лишь бы закончить. Лишь бы поесть. Лишь бы выжить.       Он собирал этот хаос больше часа. Сначала осторожно сгребал осколки, но всё равно резался снова и снова, оставляя на паркете кровавые следы. Потом в ход пошли клочья обоев, которые он сдирал со стен и сминал в бумажные комки. За ними последовали обломки журнального столика, а в самом конце – ошмётки изумрудного свитера. Он двигался как автомат: наклонялся, поднимал, складывал, снова наклонялся. Спина ныла, колени болели, изрезанные ладони горели огнём, под ногти загналось стекло, но он не останавливался.       Лис выл от бессилия, тихо скуля сквозь зубы, проклинал свою слабость, но продолжал вычищать гостиную до единой щепки. Он знал, чувствовал, что Русаков наблюдает за этой картиной откуда-то сверху. Из темноты второго этажа, от двери кабинета. Стоит и смотрит, как детдомовский пацан на коленях собирает осколки собственного бунта. И от понимания, что его унижение зафиксировано хозяином, Костю изнутри выжигало дикой ненавистью.       Когда гостиная и кухня наконец стали чистыми, насколько это было возможно без швабры и ремонта, Костя обессиленно привалился спиной к дивану. Грудь тяжело вздымалась, сердце колотилось где-то в горле, во рту стоял металлический привкус. Он баюкал изрезанные, липкие от крови ладони, прижимая их к груди, и чувствовал, как по телу проходит крупная дрожь от истощения.       Тяжёлая дверь на втором ярусе скрипнула.       Русаков медленно спустился по деревянной лестнице. Ступени тягуче скрипели под его весом. В руках он держал только рулон стерильного бинта и бутылёк с перекисью. Ни еды. Ни воды. Лицо мужчины по-прежнему оставалось каменным. Он молча подошёл к дивану, сел рядом, тяжёлый, большой, пахнущий табаком, и без единого слова перехватил Костю за тонкое, окровавленное запястье.       Костя попытался дёрнуть руку назад. Он упрямо не хотел принимать от Русакова ничего, даже заботу. Он оскалился, дёрнулся, но хватка Юры была железной. Русаков сжал пальцы чуть сильнее, заставив парня зашипеть от боли и перестать вырываться, и намертво зафиксировал его ладонь на своём колене.       — Не дёргайся, — коротко, без интонации сказал он.       Юра открутил крышку перекиси и щедро плеснул прямо на открытые порезы. Жидкость мгновенно вспенилась белой пеной, обжигая изрезанную кожу диким, пульсирующим жжением. Костя до боли прикусил разбитую губу, вгоняя зубы в незажившую ранку, чтобы не заорать. Он зажмурился так сильно, что перед глазами поплыли красные круги. Крупные капли пота покатились по вискам, по шее, за шиворот.       Юра действовал жёстко и уверенно. Он не уговаривал, не жалел, не приговаривал «потерпи». Он просто наживую стягивал края кожи и плотно, оборот за оборотом, заматывал ладони белой марлей. Бинт ложился туго, профессионально, судя по всему, Русаков делал это не в первый раз. Ладони Кости на глазах превращались в белые коконы, сквозь которые проступали первые розовые пятна.       — Перебесился, Лисёнок?       Русаков задал этот вопрос негромко, ровно, завязывая последний узел на бинте. Поднял глаза и посмотрел Косте прямо в лицо. Его взгляд был тяжёлым, но без злобы.       — Стены порвать ты можешь. Руки в кровь изрезать. Только мне от этого ни холодно ни жарко. Это твой голод, твоя боль и твои порезы. Привыкай думать головой, а не дворовыми инстинктами.       Он отпустил руку Кости, тяжело поднялся и кивнул в сторону кухни:       — Тушёнка на кухонном столе. Ешь и марш спать.       Развернулся и ушёл наверх. Шаги затихли. Хлопнула дверь кабинета. И снова тишина. Бунт окончательно захлебнулся.       Измождённый Лис поплёлся на кухню. Ноги едва слушались, приходилось держаться за стену, чтобы не упасть. На мраморном столе действительно стояла жестяная банка дешёвой тушёнки. Ни тарелок, так как он сам их разбил. Ни хлеба, ведь он тоже отправился в мусорный мешок. Только банка. Только он.       Косте пришлось вцепиться зубами в металлическое кольцо на крышке, чтобы сорвать её изрезанными, замотанными в марлю пальцами. Жесть холодила губы, резала десну, но он упрямо тянул её до хруста в челюстях. Крышка поддалась с глухим хлопком.       В лицо ударил запах холодной, застывшей тушёнки. Костя ел прямо из банки, помогая себе вилкой, которую с трудом удерживал в забинтованных пальцах. Бинты пачкались в застывшем жире, желтели, становились скользкими. К горлу подступали рвотные позывы, то ли от голода, то ли от отвращения к самому себе, то ли от холодных кусков жира, но он давился и глотал. Порезы нещадно пекло под бинтами, каждая согнутая фаланга отзывалась болью.       Он яростно глотал кусок за куском, до судорог ненавидя этот роскошный дом. Эти безупречные стены с выдранными обоями. Эту стерильную кухню без единой тарелки. Этого человека наверху, который даже не удосужился открыть эту несчастную банку. И самого себя – за то, что принял еду из рук этого ублюдка. За то, что проиграл. За то, что выжил.