Мёртвый сезон Поволжья

      Юра вернулся домой на исходе третьих суток, злой и вымотанный до предела.       Он сбросил в прихожей куртку, не глядя повесил её на крючок и на секунду замер, прислушиваясь. В квартире стояла оглушающая, мёртвая тишина. Ни звука шагов, ни дыхания, ни шороха простыней. Раньше, когда он возвращался, Костя всегда встречал его – если не в прихожей, то хотя бы звуком: скрипнет диван, прошуршат страницы книги, донесётся тихое «Юр?» из гостиной. Сейчас не было ничего. Тишина казалась зловещей.       Вопрос с подростками и их родителями, которые оказались ментами в Энгельсе, удалось замять окончательно. Уголовку закрыли, но в горле у Юры до сих пор стоял горький привкус от количества розданных взяток и выслушанных угроз. Он мотался по области трое суток, решал вопросы, давил на нужных людей, и всё, чего ему хотелось сейчас, – это зайти в спальню, коснуться прохладного лба Кости и убедиться, что парень идёт на поправку.       Он толкнул тяжёлую дубовую дверь ладонью, но она лишь глухо стукнула, подавшись вперёд всего на пару миллиметров.       Заперто изнутри.       В груди неприятно кольнуло. Юра коротко постучал костяшками пальцев по дереву.       — Кость? Открой, это я. Я привёз лекарства.       В ответ не послышалось ни шороха. Тишина за дверью стояла такая плотная, что Юра слышал только собственное дыхание. Он дёрнул ручку сильнее. Дверь сидела намертво.       Ярость, смешанная со страхом, мгновенно ударила в голову. Действие успокоительных должно было закончиться ещё вчера вечером. Значит, Костя пришёл в себя. Очнулся, остался один в пустой квартире, дополз до зеркала... и заперся.       — Костя, блядь, не доводи меня! — Юра ударил по двери ладонью так, что задрожали наличники. — Открой дверь сейчас же. Я знаю, что ты там. Поговори со мной. Ты злишься? Имеешь право. Открой, и мы всё решим.       За дверью не было даже звука шагов. Юра прижался ухом к замочной скважине. До его слуха донеслось лишь слабое, прерывистое, свистящее дыхание, такое тихое, что он едва различил его сквозь шум крови в собственных ушах. Костя был там, но он не собирался подходить. Он добровольно отрезал себя от мира, уходя в толщу молчания, как уходит под лёд тело, к которому привязали бетонный обломок.       Юра отступил на шаг. Бросил взгляд на часы в холле. Стрелки показывали начало пятого. Если Костя заперся сразу после его ухода, то парень сидел без капли воды и еды уже почти трое суток. С его сотрясением, с его истощённым, избитым телом это было равносильно самоубийству.       — Константин! — Юра в последний раз рванул ручку, чувствуя, как внутри всё переворачивается от паники. — Если ты сейчас же не откроешь, я выломаю дверь!       Тишина.       Юра больше не ждал. Он перенёс вес на левую ногу и со всей силы, с размаха всадил подошву тяжёлого ботинка прямо в область замка. Дерево треснуло, но устояло. Сказались немецкий дубовый массив и усиленные петли. Он сам выбирал эту дверь, сам платил за неё, сам следил, чтобы мастер установил её на совесть. Теперь эта надёжность обернулась против него.       Русаков рыкнул от злости, отступил на шаг и рванул вперед, вколачиваясь в полотно всем весом, на пределе жесткости плеча. Острая, ослепительная боль пронзила ключицу – дуб встретил его как бетонная стена. Но старый косяк не выдержал. В районе замка дерево с оглушительным треском раскололось сверху донизу, ригель вывернуло наружу, а противоположные петли с металлическим визгом вырвало из пазов вместе с кусками обшивки. Дверь сорвалась с петель и с грохотом рухнула внутрь комнаты, поднимая облако пыли.       На инерции Юра влетел в спальню и замер. Правое плечо мгновенно налилось тяжелым жаром, а травмированная ключица отозвалась пульсирующей болью. Русаков судорожно выдохнул сквозь зубы, но даже не подумал прикоснуться к руке. Взгляд намертво приковало к темноте.       В комнате царил полумрак, плотные шторы были задёрнуты наглухо, не пропуская ни луча света. Воздух был спёртым, тяжёлым, пахло застоявшейся кровью и лекарствами. Юра стоял неподвижно, борясь с глухим звоном в ушах после удара, пока глаза привыкали к темноте.       Костя лежал на кровати, свернувшись калачиком и подтянув колени к груди. Он даже не пошевелился, когда дверь с грохотом упала. Его бледная, исхудавшая рука безвольно свисала с матраса, и пальцы со сбитыми ногтями были безжизненно расслаблены.       Юра в два шага преодолел расстояние до кровати и упал перед ней на колени.       — Кость... Господи, Костя...       Юра потянулся к нему, но правая рука отозвалась такой резкой, режущей болью в ключице, что в глазах на мгновение потемнело. Ругаясь сквозь зубы, он подвёл под Костю левую, здоровую руку и одним широким движением перевернул его на спину. Тело Кости было лёгким, почти невесомым – он страшно похудел за эти дни, мышцы обмякли, кожа стала серой и сухой.       Лицо парня выглядело ужасно. Огромные чёрно-синие гематомы вокруг глаз начали желтеть по краям, расползаясь к вискам грязными разводами. Швы на брови и губе подсохли, но кожа вокруг них была воспалённой, красной, горячей на ощупь. Губы Кости потрескались до крови от обезвоживания, покрывшись сухой коркой. Юра осторожно приоткрыл их большим пальцем левой руки и увидел, что язык Кости тоже сухой, шершавый.       Парень был без сознания, балансируя на грани комы. Его голова безжизненно откинулась назад, глаза были плотно закрыты, а дыхание едва угадывалось. Он уморил себя голодом и жаждой за эти трое суток.       Юра прижал дрожащие пальцы левой руки к его шее, где под сухой кожей должна была биться жилка. Из-за падения давления пульс был нитевидным, слабым и пугающе редким. Русаков нащупал его не сразу. Прошло несколько бесконечных секунд, прежде чем под подушечками пальцев едва заметно дрогнуло. Живой. Ещё живой.       Действуя одной рукой, Юра лихорадочно вытащил телефон из кармана джинсов и набрал номер.       Гудок. Второй. Третий.       На том конце ответили, и он рявкнул в трубку так, что задрожали стёкла в старом серванте:       — Бегом ко мне! Тащи капельницы, физраствор, глюкозу, что угодно! Он без сознания, трое суток не пил! Если он умрёт, Семёныч, я тебя из-под земли достану!       Он сбросил звонок, не дожидаясь ответа, и снова повернулся к Косте. Ладонь легла на впалую щёку, пальцы осторожно обвели контур скулы, избегая воспаленных швов. Кожа была слишком горячей – начинался сильный жар.       — Ну зачем же ты так, Лисёнок, — прошептал он, и в его голосе не было ни прежней злости, ни стали. — Зачем ты так с собой...       Он не договорил. Сидел на паркете у кровати, сжав здоровой левой рукой захолодевшую от лихорадки кисть Кости, и ждал Семёныча. Правое плечо продолжало ныть тупой болью, но Юра её уже не замечал. За окнами шумел ветер.

***

      Семёныч молча закрепил пластиковый флакон с физраствором на стойке торшера – другого крепления под рукой не оказалось, – и пустил прозрачную жидкость по тонкой трубке системы. Жидкость побежала вниз, заполняя прозрачную камеру, и капля за каплей устремилась в вену. Игла вошла в худое предплечье Кости легко, ведь кожа была настолько обезвожена, что вена проступила сразу, синей ниткой под бледной кожей.       Только закончив с капельницей, Семёныч наконец повернулся к Юре. Он критически осмотрел его неестественно опущенное плечо, бесцеремонно рванул ворот футболки и ощупал ключицу. Юра даже не поморщился, хотя в глазах снова поплыли черные мушки.       — Связки потянул. Хорошо, если без трещины, — хмуро констатировал врач.       Семёныч молча достал из саквояжа ампулу, набрал анальгетик и резко всадил шприц Юре в бедро прямо через джинсы – так было быстрее. Затем он сорвал с вешалки в прихожей Юрин шарф и жестко примотал его пострадавшую правую руку к торсу, фиксируя локоть. Юра послушно замер, даже не глядя на свои бинты. Его взгляд был прикован только к Косте.       Минут через сорок, когда первая половина раствора ушла в кровь, Костя шевельнулся. Его ресницы дрогнули, и он медленно, тяжело открыл глаза. Взгляд заплывших глаз был тусклым и пустым. Он скользнул взглядом по пластиковому флакону капельницы, по трубке, по пластырю на собственной руке, затем перевёл глаза на врача.       Семёныч что-то негромко сказал, но Костя не услышал, звуки доходили до него как сквозь вату. А когда его взгляд наткнулся на Юру, сидевшего на краю кровати с перебинтованным плечом, Костя просто отвернулся к стене. Медленно, отрешённо, без единого звука. Словно Юры вообще не существовало в этой комнате.       Юра подался вперёд, ловя его взгляд, но Костя упорно смотрел в одну точку на обоях.       — Кость, — негромко позвал Юра, и в его голосе прорезалась хрипота. — Попей. Семёныч разрешил пару глотков.       Костя даже не моргнул. Его сухие, потрескавшиеся губы были плотно сжаты, и сквозь трещины на них проступала засохшая кровь.       Юра нахмурился, чувствуя, как внутри закипает привычное раздражение, смешанное с тревогой. Он повернулся к хирургу, который упаковывал пустые ампулы в чемодан:       — Семёныч, чё за херня? Он из-за обезбола или швов рот открыть не может? Перетянул где-то?       Семёныч даже не повернул головы, защелкивая металлические замки на своем видавшем виды саквояже. Только когда раздался финальный щелчок, он выпрямился и устало посмотрел на Юру сверху вниз.       — Швы на губе косметические, Юр, они подвижность челюсти не блокируют. И доза анальгетика чистая, сознание не путает, — врач подошел к кровати, поправил пластиковую трубку капельницы и потрогал лоб Кости тыльной стороной ладони. — Физически он открыть рот может. Просто не хочет.       Семёныч закинул ремень чемодана на плечо.       — Ему сейчас нельзя много воды – желудок сожмется, вырвет всё обратно, только остатки сил растеряет. Смачивай ему губы мокрой марлей каждые десять минут. Захочет заговорить – сам скажет. А швы мои не трогай, всё там нормально. Ему не больно. Ему просто на тебя плевать.       Юра желваками заиграл, но промолчал.       — Капельница докапает, иглу вытащишь сам, — добавил Семёныч, направляясь к выходу. — Антибиотики я оставил на столике. Силой кормить не надо. Бывай.       Когда входная дверь закрылась за врачом, в спальне снова воцарилась тишина. Юра тяжело поднялся, подошёл к окну и единственной свободной, левой рукой поправил штору, перекрывая узкую полоску света у самого подоконника, чтобы она не резала Косте глаза. Затем тихо вернулся обратно.       Парень так и лежал, неподвижный, бледный, отвернувшийся к стене. Его исхудавшая рука с пластырем на вене безвольно покоилась на одеяле. Пальцы были ледяными, и Юра заметил, как ногти всё ещё хранят следы запёкшейся крови из гаража.       Юра медленно опустился на колени прямо на ковёр у края кровати. Его колени упёрлись в жёсткий ворс, и он почувствовал, как паркет давит сквозь ткань ковра. Весь его авторитет и жёсткость, которыми он минуту назад давил врача, сейчас испарились без следа. Осталась только тяжесть в груди.       Он осторожно, боясь причинить боль, обхватил холодную, слабую ладонь Кости своей единственной свободной, левой ладонью. Костя не отдёрнул руку, у него просто не было сил. Его пальцы оставались чужими и безжизненными, как у куклы. Юра не чувствовал ответного тепла.       Русаков замер на секунду, а затем медленно опустил голову, утыкаясь лбом в ладонь парня. Кожа Кости пахла больничным спиртом.       — Прости, — едва слышно, в матрас выдохнул Юра. Это слово далось ему с огромным трудом, оно буквально выламывало рёбра изнутри, как будто каждая буква цеплялась за горло. — Прости меня, маленький. У меня не было другого выхода. Тебя бы закрыли. Ты бы там не выжил.       Костя никак не отреагировал. Но Юра почувствовал, как под его лбом, в чужой ладони, едва заметно дёрнулся один-единственный палец. Только один. Слабый, почти неощутимый спазм. Костя слышал его. Но продолжал молчать.       Юра продолжал сидеть на коленях, упираясь лбом в холодную ладонь. Осознание того, что парень упрямо игнорирует его, начало медленно трансформировать чувство вины обратно в раздражение. Русаков привык, что его слово – закон, что его приказы выполняются, а власть не оспаривают. А тут Костя устроил ему молчаливый бунт прямо на этой кровати, в комнате, превращённой в добровольную тюрьму.       Юра медленно поднял голову. Взглянул на бледный профиль парня.       — Кость. Посмотри на меня, — он мягко, но настойчиво потянул его за руку левой ладонью, пытаясь развернуть к себе.       Костя остался лежать неподвижным бревном. Он словно задеревенел, упрямо уставившись в стену, и лишь рвано, со свистом втянул воздух сквозь забитый корками разбитый нос. Его плечи напряглись, но он не повернулся.       — Костя, блядь, не зли меня, — Юра перехватил его подбородок пальцами, и насильно развернул его лицо к себе. — Прекрати эту клоунаду. Ты прекрасно меня слышишь.       Костя не сопротивлялся. Его мышцы были ватными, рука не слушалась, и он даже не попытался оттолкнуть Юру. Но его взгляд, тусклый и заплывший из-за огромных синяков, оставался пустым. Он смотрел сквозь Юру, куда-то дальше, в стену, в пустоту. И в этой пустоте читалась такая обида, от которой у Юры внутри всё перевернулось.       Из уголков глаз Кости медленно, одна за другой, покатились скудные, вязкие слёзы. В обезвоженном теле их почти не осталось, но они всё же собирались в складках отёкших век, с трудом переливались через край и медленно скользили по воспалённой коже, очерчивая контуры синяков. Каждая слеза оставляла за собой влажный след на сухой коже, и эти дорожки пересекались, смешивались, впитывались в подушку. Парень плакал абсолютно беззвучно, даже не шмыгая забитым носом, просто смотрел сквозь Юру и позволял слезам течь.       Ему было обидно. До безумия, до крика обидно.       Да, он знал, что натворил. Знал, что перешёл все грани в том гараже. Одному из них он чуть не отрезал язык, второй до сих пор лежал в реанимации городской больницы на аппарате ИВЛ, и врачи не давали никаких гарантий. Костя понимал, что в свои двадцать два года за такое его ждала быстрая и страшная расправа от местной братвы или ломающий жизнь срок на строгом режиме. Юра спас его от зоны. Юра выкупил его у ментов. Юра закрыл уголовное дело, раздал взятки, надавил на нужных людей.       Но то, что Юра лично наматывал его волосы на кулак и вбивал лицом в лёд... Это ломало Костю изнутри. Ему казалось, что Юра должен был защитить его от всех, даже от собственных грехов. От ментов, от зоны, от энгельсских, от всего мира. А Юра стал его палачом. Самым страшным из всех.       Юра смотрел на эти беззвучные слёзы, и его хватка на подбородке парня медленно ослабла. Он осторожно убрал левую руку, и голова Кости безвольно упала обратно, уткнувшись лицом в стену. Злость ушла, оставив лишь понимание, что силой он из Кости сейчас не выбьет ни единого слова. Парень ушёл в глубину своего безмолвного ступора, и достать его оттуда будет сложнее, чем закрыть уголовное дело.       Юра не поднялся с колен. Он остался сидеть в этом непривычном для себя положении на полу у кровати. Он снова взял безжизненную, исхудавшую руку Кости в свою ладонь, бережно переплетая их пальцы – свои, крупные и тёплые, с его, тонкими и ледяными. Он просто замер так, глядя, как парень упрямо отворачивается к стене, продолжая беззвучно плакать в темноту спальни.       За окнами шумел мартовский ветер. Капельница капала, отсчитывая секунды. Где-то в холле тикали напольные часы. Юра сидел на коленях у кровати, прижимая к себе чужую руку, и ждал. Он не знал, сколько это продлится. Но знал, что не уйдёт.