F-f-f-friends?!/Д-д-д-друзья?!

      Му Цин не думал, что когда-нибудь сможет справиться с этим тугим, запутанным клубком эмоций в груди, когда дело касалось Се Ляня. Слишком уж много горечи оставили после себя обрывки воспоминаний о временах, полных тревоги и чувства собственной ничтожности.       (Он помнил, как главный евнух объяснял, чего именно ждут от Му Цина: как он должен удовлетворять любые нужды Се Ляня, несмотря на собственную юность, неопытность и страхи. Эти брошенные вскользь, пренебрежительные слова о том, что он «еще привыкнет».       Даже до этого находились вельможи, молодые и старые, жаждущие распускать руки, сжимая кожу Му Цина так, что на бледном теле оставались черно-синие синяки. Некоторые осмеливались оставлять их даже сквозь более плотные одежды, подаренные Се Лянем, оттаскивая Му Цина в сторону, где никто не мог ни увидеть, ни услышать их притязаний. Одни рассыпались в приторно-сладких комплиментах — словах, в которые никогда не вкладывали смысла, — а другие были жестоки, и их честность безжалостно била по всем его слабостям.       То, как он ускользал от этих господ — с помощью тайком подсыпанного опиума или до краев наполненных чаш с вином, — благодаря быстрым ногам и ловкой лжи, лишь напоминало Му Цину: когда дело дойдет до Его Высочества, он так не сможет.       Он наблюдал за тренировками Се Ляня (отчаянно пытаясь игнорировать фантомную боль от хватки очередного распутного аристократа на своем запястье или предплечье) и слушал, как ученики поют дифирамбы: «Его Высочество так силен!»       Чем труднее было вырваться невредимым, тем сильнее становилась боль, когда он наконец освобождался. Даже когда его статус возвысился настолько, что другие уже не смели его трогать, этот страх становился лишь острее, потому что Се Лянь был сильнее их всех. И у него не было выбора, не было пути к бегству — он всецело и безраздельно принадлежал Се Ляню.)       Сейчас это казалось бы нелепым, не будь его страх настолько реальным. Не поглощай он каждое мгновение его существования на протяжении столь долгого времени, какими бы короткими ни казались эти годы с высоты прожитых восьми сотен лет. Даже сейчас, глядя на Се Ляня, было трудно не думать о нем как о «господине», как бы твердо Му Цин ни решил больше никогда не называть другого бога «Его Высочеством». Трудно, потому что даже спустя столько времени Му Цин, глядя на себя, все еще видел лишь слугу — слишком нищего, чтобы иметь хоть какое-то значение.       Но Се Лянь, казалось, был твердо намерен выбить из него эти мысли. — Тебе не нужно прислуживать мне! — натянуто запротестовал Му Цин.       Он пришел навестить Се Ляня, как делал это раз в неделю на протяжении последних нескольких недель, с тех самых пор, как Се Лянь застал его на улице с деревенскими детьми и пустой корзиной. Но сегодня вместо привычных хлопот в монастыре и деревне, вместо ответов на молитвы верующих, они вдруг обнаружили, что им совершенно нечем заняться. Не оставалось ничего другого, кроме как просто сидеть рядом и заново учиться находиться в обществе друг друга, ни на что не отвлекаясь. — Ты гость в моем доме, так и должно быть, — твердо произнес Се Лянь, нарочито наливая чай сначала Му Цину, а уж потом себе.       Он опустился за стол напротив Му Цина с легкой усмешкой на губах. — Разве это не по правилам приличия, Му Цин?       Му Цин упрямо стиснул зубы. В ушах все еще звенело эхо его собственных тихих нравоучений и ворчливых, словно у наседки, упреков Фэн Синя о манерах. Для человека, столь склонного терять воспоминания, было совершенно нечестно со стороны Се Ляня помнить давние привычки Му Цина и пытаться использовать их против него (в конце концов, использовать прошлое как оружие в разговорах было фишкой самого Му Цина). Он не станет потакать такой… такой вопиющей… — Ты опять накручиваешь себя, — вздохнул Се Лянь, делая осторожный глоток из чашки. — Т-ты пытаешься м-меня спровоцировать! — возмутился Му Цин, заливаясь краской.       Се Лянь рассмеялся: — Спровоцировать на что?       На это ответа у него не нашлось. — Ешь свои пельмени, — вместо этого фыркнул он.       Повисла долгая, неловкая пауза, во время которой Се Лянь неторопливо жевал пельмень, не сводя глаз с гостя. Наконец Му Цин снова заговорил, чтобы хоть как-то унять смущение, жарким роем рассерженных муравьев ползущее вверх по шее: — …Я удивлён, что ты это помнишь. — Да? А как я мог забыть? — прыснул Се Лянь, и в его глазах вдруг вспыхнул лукавый огонек. Он сделал голос чуть выше, придав ему ту легкую, воздушную мягкость, от которой Му Цин густо покраснел от стыда: — Тайцзы Дянься, вы не должны… Как вы можете быть таким б-бесстыдным? Дянься, в-вы не можете говорить об этом так о-открыто… — У м-меня совсем не такой голос! — запротестовал Му Цин. Ничего не изменилось. Очевидно, что за прошедшие века Се Лянь стал лишь еще более бесстыдным. — Именно такой! — радостно заявил Се Лянь, — Фэн Синь со мной согласится. Ты именно так и говоришь. — Вовсе нет! И мнение Фэн Синя здесь вообще не учитывается! — Звучит как признание, — поддразнил его Се Лянь, — У тебя очень мягкий голос… Правда, он тебе идет.       Этот разговор стремительно превращался в катастрофу, выходя из-под контроля Му Цина и сворачивая совсем не туда, куда он хотел бы его направить. — Ч-что ты хочешь этим сказать?! — У тебя мягкие черты лица. Вполне логично, что и голос им под стать.       Се Лянь произнес это так, будто в этом не было ничего такого. Будто называть бога войны мягким было совершенно уместно. — Изящные. Это было одним из того, что с самого начала привлекло меня в тебе, то, каким ты казался… утонченным. Даже элегантным, куда больше, чем остальные из тех, кого я тогда знал. Но в то же время ты так силен. Отточен, как прекрасный меч…       Глаза Му Цина широко распахнулись. Что это были за… комплименты? Слово «цепкий» было ему знакомо так же хорошо, как и баранье упрямство. «Женоподобный» и «смазливый» он тоже слышал достаточно часто. Но элегантный? «Прекрасный меч»?! Страсть Се Ляня к оружию не была для него секретом, но сейчас это звучало совсем не так, как показалось бы Му Цину раньше. Теперь все было иначе; Му Цин осмелился бы сказать, что в этих словах звучало искреннее восхищение Се Ляня, а не отношение к нему как к своей собственности.       У Му Цина перехватило дыхание. Это было невозможно. Даже если в словах Се Ляня всегда сквозила открытость, казавшаяся дерзкой именно из-за своей чрезмерной честности, свою привязанность и заботу он обычно прятал глубоко в сердце, а не выставлял напоказ. Возможно, теперь Му Цин и осознавал, что слишком часто спешил истолковать все превратно, но даже при этом оставались факты, которые невозможно было отрицать. Похвала… Ей никогда не одаривали его просто так, без предшествующей или последующей критики. И все же… — На Небесах что-то стряслось, — запинаясь, выдавил из себя ложь Му Цин. Едва прикоснувшись пальцами к виску, он поспешно вскочил на ноги, — Мне пора.       Се Лянь тоже потянулся к виску, поднимаясь с места: — Я ничего не слышу в сети духовного общения… Но Му Цин уже стремительно удалялся прочь с лицом, красным, словно отделка на его старых одеяниях Сяньлэ, а вслед ему летел тихий, мягкий смех.

***

      Другой бог подался вперед, понизив голос до заговорщицкого шепота: — А что, если мы сделаем кое-что еще?       Му Цина окатило волной тревоги. Он, конечно, собирался вернуться, но терпение Се Ляня часто иссякало, когда дело касалось Му Цина. Он знал это, знал еще со времен их юности, и почему-то надеялся, что за те годы, что они провели порознь, все изменится. Но этого не произошло. Поэтому, когда всего три дня спустя Се Лянь как ни в чем не бывало заявился во дворец Сюаньчжэнь, Му Цину и впрямь не стоило так удивляться.       Му Цин довольно невинно поинтересовался, не нужна ли Се Ляню помощь, отчаянно борясь с краской смущения, которая так и норовила вновь вспыхнуть на его щеках при мысли об их последнем разговоре. Следовало бы догадаться. — У меня есть идея…       Когда Се Лянь говорил таким тоном, это никогда не сулило ничего хорошего. И это Му Цин тоже знал. Знал слишком хорошо. (— Вы когда-нибудь задумывались, можно ли использовать ленты как оружие? — задумчиво произнес Се Лянь, крутя в воздухе длинный отрез шелка.       Му Цин и Фэн Синь переглянулись — на редкость единодушно для разнообразия, — оба озадаченные и настороженные тем, к чему он клонит. — Никак нет, Ваше Высочество, — нахмурился Фэн Синь, — А почему… — Думаю, я бы хотел попробовать, — Се Лянь остановился посреди дороги; солнечные лучи, пробивающиеся сквозь густую листву лесных деревьев, ложились на него причудливыми пятнами света и тени.       Фэн Синь моргнул: — Попробовать что, Ваше Высочество? — Использовать ленту в качестве оружия! — он широко улыбнулся, и в изгибе его губ скользнуло откровенное лукавство. А затем сделал резкий выпад, молниеносно взмахнув рукой. Лента красивого, глубокого красного цвета со свистом рассекла воздух и по легкому мановению кисти Се Ляня обвилась вокруг талий Му Цина и Фэн Синя. — Тайцзы Дянься! — Ваше Высочество!       Они оба вскрикнули, когда Се Лянь резко дернул шелк на себя, с силой потянув Фэн Синя и Му Цина вперед. Движение было слишком быстрым и мощным: они не успели упереться ногами, чтобы избежать лобового столкновения со своим же принцем. Их тела с силой врезались друг в друга, ноги заскользили по усыпанной листьями земле, и внезапно все трое полетели кубарем вниз. Они беспорядочно перекатывались, путаясь в собственных конечностях, не в силах остановиться, катясь по небольшому склону у самой обочины тропы. Наконец они остановились в самом низу, запутавшись друг в друге. — Ваше Высочество… — простонал Фэн Синь, морщась и пытаясь высвободить свои руки и ноги из какого-то немыслимого узла, в который они сплелись с конечностями Се Ляня и Му Цина. Листья запутались в его волосах и торчали из одежды. На лице грязным пятном размазалась земля, словно сажа от котелка. — Могли бы и предупредить, — проворчал Му Цин, пытаясь подняться, уже содрогаясь от ощущения раскрошенных листьев и песка в собственной одежде.       Се Лянь и Фэн Синь внезапно повернулись к нему. — Какого хрена ты сейчас сказал? — огрызнулся Фэн Синь.       Му Цин побледнел. Должно быть, он произнес это вслух. Он быстро склонился в поклоне, тяжело сглотнув: — Т-тайцзы Дянься…       Но Се Лянь лишь рассмеялся; его руки легли на плечи Му Цина, заставляя его выпрямиться. — Полагаю, что мог бы, — он мягко улыбнулся, окинув Му Цина взглядом, — Но я предпочитаю держать вас в тонусе.       После того фиаско Се Лянь велел другому слуге отчистить и зашить уцелевшую часть ленты — изначально для себя, но потом он перевязал ею волосы Му Цина, когда старая черная лента того окончательно истрепалась от износа. Му Цин все еще хранил ее — держал рядом с украшениями для волос, которые когда-то принадлежали его матери и которые она разрешала ему носить. Он надевал ее, когда был в маскировке Фу Яо, и до сих пор время от времени носил, спускаясь в мир смертных. Но он никогда не надевал ее в Небесной столице или среди других чиновников. Как бы они ни насмехались над его бедностью, как бы он ни прикусывал язык, стараясь пропускать это мимо ушей, он не позволил бы им насмехаться над подарками, полученными в те времена.) — Какая идея? — спросил Му Цин, уже жалея о том, чему только предстояло случиться. — Я бы хотел провести с тобой спарринг, — поспешно заверил Се Лянь, замахав руками, — Просто дружеский поединок. — Прямо сейчас? — моргнул Му Цин.       Он и раньше по-дружески сражался с Се Лянем, еще в Сяньлэ. Но тогда Му Цин прошел лишь самый минимум тренировок после того, как ему дозволили начать самосовершенствоваться, в то время как Се Лянь тренировался всю свою жизнь. Поражение было неизбежным.       Но сейчас… Сейчас у Му Цина за плечами на 800 лет больше опыта. Миссии, войны и жестокие драки с Фэн Синем, украшавшие каждый их месяц, каждую неделю. — Разумеется, если ты хочешь и можешь, — быстро добавил Се Лянь, — Я бы не хотел отрывать тебя от работы.       Му Цин мысленно пробежался по списку своих ежедневных дел, которые всегда держал в голове. Ничто из этого не было настолько срочным, чтобы нельзя было выкроить немного времени для спарринга. — У меня есть время, — Му Цин поднялся, внезапно загоревшись этой идеей, хотя и постарался тщательно это скрыть, — С оружием или без?       Се Лянь широко улыбнулся и тоже встал. Му Цин едва ли не воочию видел энергию, исходящую от другого бога; это энтузиастичное покачивание на мысках так напоминало о тех днях, когда они тренировались и сражались бок о бок. — Конечно, с оружием. Если только мы не сможем обезоружить друг друга.       Му Цин кивнул, обхватив рукой рукоять своего чжаньмадао, и направился прочь из главного зала. — В павильоне или на тренировочной площадке в саду? — В саду, — Се Лянь на мгновение задумался, а затем зашагал следом, — Твой дворец, к слову, просто прекрасен. Могу лишь представить, как выглядит твой сад.       Шаги генерала на мгновение сбились. — …Я ведь еще не проводил для тебя экскурсию. Мне стоит… Я мог бы это сделать? После поединка? — С удовольствием, — просиял Се Лянь, и его глаза от широкой улыбки превратились в щелочки.       Му Цин кивнул, указывая на двери, ведущие в его покои. — Сюда.       Было трудно не начать ерзать, не бросить беглый взгляд по сторонам, чтобы убедиться, что все вещи лежат аккуратно и на своих местах, хотя он прекрасно знал, что никогда — ни разу в жизни — не оставлял ничего там, где не положено. Он не мог позволить Се Ляню увидеть, насколько Му Цину небезразлично его мнение! Поэтому он смотрел прямо перед собой и игнорировал любопытный взгляд Се Ляня, скользящий от одной стены к другой, прекрасно понимая, что от внимания бывшего принца ничто не ускользнет.       И вот они оказались в саду. В святилище Му Цина. Ему действительно стоило продумать все заранее. Тревожное чувство собственной уязвимости теперь пульсировало в нем, пробирающее и леденящее, словно зимний ветер на обнаженной коже. Быстрым шагом он провел Се Ляня мимо небольшого журчащего водопада, плавно перетекающего в пруд с карпами кои, мимо вишневых деревьев и скамеек, мимо качелей и кормушек для птиц.       На какое-то нелепое мгновение он задался вопросом: сможет ли Се Лянь, просто взглянув на все это, понять, сколько ночей Му Цин пролежал на этой густой траве, моля звезды над головой привести Се Ляня в безопасное место, вернуть его принца на Небеса? Поймет ли Се Лянь, услышав тихий шепот ветра, что это те самые песни, которые Му Цин давно перестал петь для других, исполняя их в уединении для невидимой публики в надежде, что они принесут принцу утешение, когда рядом не будет никого, кто мог бы его утешить.       По сей день он не мог найти логического объяснения своей привязанности к принцу, несмотря на то, как эти чувства бурлили и бились внутри, словно змея, придавленная тяжелым сапогом. Он не мог этого объяснить. И, как и все остальное, что не поддавалось объяснению, он просто игнорировал это, продолжая поступать так, как считал правильным, даже если в отсутствие Се Ляня что-то казалось правильным крайне редко.       Он тихо и с облегчением выдохнул, когда они наконец добрались до дальнего угла двора. Трава здесь росла редко: она была вытоптана и изрыта за те многочисленные разы, что Му Цин приходил сюда тренироваться. Крупные плакучие деревья по внешнему краю образовывали подобие полукруга на фоне высоких ворот, обозначавших границу двора Дворца Сюаньчжэнь. Они придавали этому месту атмосферу уединенности: низко свисающие ветви и густая тенистая листва надежно скрывали площадку от остального оживленного сада. — Как мы определим победителя? — задумчиво произнес Се Лянь, выходя в центр площадки. Он обнажил меч, расслабленно сжимая рукоять, — Должен ли быть приз?       Му Цин фыркнул, покачав головой, и вытащил саблю из ножен. — Приз? Значит, так Его Высочество теперь себя мотивирует?       В его голосе звучала насмешка; он намеренно использовал титул Се Ляня и вел себя высокомерно, так, как редко себе позволял. Возможно, он не победит, он это понимал — он ведь видел бой Се Ляня с Бай Усянем и помнил, как быстро разделались с ним самим, — но ему был нужен этот вызов. Внезапно он возжаждал его так же сильно, как пересохший язык жаждет прохладного прикосновения воды. Му Цин когда-то говорил Се Ляню, что их уровень мастерства не так уж сильно различается, и теперь выпал шанс это доказать.       Се Лянь издал тихий, веселый смешок. — Они пришлись мне по душе. — В таком случае, что ты мне предложишь? — протянул Му Цин, занимая позицию прямо напротив Се Ляня; как раз на таком расстоянии, чтобы, сделай он выпад своим чжаньмадао, острие лезвия едва коснулось бы мягкой кожи на горле принца. — О? — Се Лянь выглядел удивленным и даже обрадованным, — Ты так уверен в своей победе, Му Цин? — Уверенность не повредит, — беспечно ответил тот. — Ну, как ты знаешь, я все еще довольно беден, — начал бывший наследный принц, поднимая меч на уровень клинка Му Цина, — Но, уверен, мы сможем договориться. Обмен услугами, например. — Услугами? — Они начали кружить друг напротив друга, ступая осторожно и следя за каждым движением противника. — Угу. Картина?       Между ними завязался обмен нерешительными, пробными взмахами и выпадами; их движения становились все увереннее по мере того, как они парировали и блокировали удары, при этом ни один из них даже близко не позволял себя ранить. — Я не умею писать картины, — Му Цин приподнял бровь. В юности он этому не учился, а став богом, едва ли считал этот навык необходимым, поэтому так и не удосужился его освоить. — Нет-нет, — Се Лянь стремительно взмахнул мечом, вторгаясь в личное пространство Му Цина и отвечая ударом на удар, пока их клинки не скрестились чуть выше рукоятей. Он улыбнулся; их лица оказались в считанных сантиметрах друг от друга, — Это я напишу тебе картину. А тебе придется предложить что-нибудь другое.       Му Цин отпрыгнул назад, разрывая дистанцию. Лучше всего он сражался на расстоянии, и Се Лянь это знал. Чтобы одержать верх, ему нужно было держать дистанцию между ними. Он сделал выпад по ногам Се Ляня, и сабля скользнула по белой ткани, оставив на ней тонкий разрез. — У вас есть что-то на примете, Ваше Высочество? — Ничего слишком сложного, — ответил Се Лянь резким ударом, который прошел вскользь по боку Му Цина, — Песня. — Спеть или сыграть? — плоской стороной сабли Му Цин нацелил удар по внешней стороне бедра Се Ляня, затем последовал разворот и стремительный рубящий удар сверху с противоположной стороны, метящий в шею Се Ляня. Как и ожидалось, удар был заблокирован. Но этот маневр отвлек противника ровно настолько, чтобы Му Цин успел нанести быстрый удар ногой в грудь Се Ляня.       Се Лянь слегка отшатнулся, но улыбка на его лице стала лишь шире. — И то, и другое, — сказал он, а затем бросился вперед; движения его меча были быстрыми и безжалостными.       Они синхронно отступали и так же синхронно сходились вновь, их клинки со звоном скрещивались снова и снова. Пригибаясь, танцуя, сближаясь и расходясь. По вискам и волосам Му Цина уже начал струиться пот, стекая по шее прямо под одежды. Напротив него Се Лянь раскраснелся еще сильнее, его лоб тоже блестел от испарины. Нырки, перекаты — Се Лянь всегда оставался на волосок от его хватки. Му Цин тоже отлично держал дистанцию; единственный раз, когда Се Лянь едва не взял верх, случился, когда длинные пряди волос Му Цина запутались в цепочке с кольцом, висящей на шее принца. Черные нити обвили кольцо, еще крепче привязывая его к цепочке, словно тугой бант на подарке или завязки на одежде, призванные надежно удерживать ткань.       Но Се Лянь, вместо того чтобы воспользоваться ситуацией, лишь опустил взгляд на свою грудь с выражением лица, которое Му Цин пока не мог прочесть.       (В тот момент было странно осознавать, как сильно они изменились за те годы, что провели порознь. В конце концов, много лет назад на свете не было человека, который знал бы Се Ляня лучше, чем Му Цин. Даже если он сомневался в искренности многого из сказанного, не существовало ни одного предпочтения, выражения лица или раздражающей привычки Се Ляня, о которых Му Цин не знал бы.)       Смущенный и обеспокоенный тем, что нарушил какое-то табу, Му Цин взмахнул саблей по кончикам своих волос, срезая их так, чтобы завязанные пряди распутались и отпали от ожерелья Се Ляня, оставив Му Цина со слегка неровными волосами, которые потом придется подровнять. Бой нужно было заканчивать. Как бы равны они ни были в данный момент, Му Цин никогда не любил слишком затянутые поединки, а эта оплошность стала последней каплей. Он нанес удар, воспользовавшись замешательством Се Ляня, просунул кончик лезвия между гардой меча Се Ляня и его ладонью, сжимающей рукоять, с силой провернул и выбил меч из рук принца.       В тот самый миг, когда он собирался прижать чжаньмадао к горлу Се Ляня — недвусмысленное требование сдаться, — принц пришел в движение. Это была размытая тень, которую Му Цин едва успел осознать, совершенно не готовый к тому, что на него бросятся и собьют с ног. Чжаньмадао выпал из его руки от удара тела оземь и теперь лежал далеко за пределами досягаемости.       Му Цин издал сдавленный вздох, оказавшись прижатым к земле весом Се Ляня и заблокированным руками принца. Они уставились друг на друга, застыв в таком положении и тяжело дыша.       Это был не первый раз, когда Се Лянь вот так прижимал его к земле. (— Тайцзы Дянься, — тихо пробормотал Му Цин, — Пора вставать. Скоро начнутся ваши занятия.       В душе он вздохнул, удрученный этим ежедневным танцем с бубном — попытками вытащить наследного принца из постели, чтобы тот пошел и, наконец, занялся своими обязанностями. Поначалу было достаточно распахнуть двери на улицу, впуская солнечный свет, но теперь Се Лянь лишь переворачивался на бок и натягивал одеяло на голову. — Тайцзы Дянься, — произнес он чуть громче, нерешительно протягивая руку, чтобы потрясти Се Ляня за плечо. Становилось поздно, и Му Цин не мог рисковать нарваться на наказание за то, что не подготовил Се Ляня вовремя, — Тайцзы Дянься, пожалуйста…       Как только его рука коснулась рукава спальных одежд Се Ляня, рука принца метнулась вперед, перехватывая запястье Му Цина. В считанные секунды, прежде чем Му Цин смог до конца осознать происходящее, он обнаружил, что его перебросили через тело принца и вжали в матрас. Дыхание перехватило так же внезапно.       Страх, чистый и необузданный, захлестнул его. Это все? Неужели его принц… сейчас? Му Цин не мог дышать. Его пальцы скрючились, тело начало едва заметно дрожать. Он не мог дышать.       Се Лянь широко улыбнулся, пребывая в блаженном неведении. — Я уже подготовился, пока ты ходил за завтраком, — он сделал паузу, — Ну, в какой-то мере. Мне все еще нужна помощь с волосами и одеждой. — О? — Му Цин немного расслабился. Совсем чуть-чуть. Кажется, у Се Ляня не было никаких намерений, по крайней мере сейчас, но он не мог быть слишком в этом уверен. Однако разговор означал, что он может отвлечь принца. Может вырваться, — Почему Дянься?..       Сияющая улыбка стала немного смущенной, и Се Лянь пожал плечами, насколько это было возможно, продолжая удерживать запястья Му Цина. — Сегодня ты слишком рано принес воду для моей ванны; я не хотел, чтобы она остыла, — фыркнул он, расслабляя руки, пока его тело не прижалось к телу Му Цина, — А значит, у меня есть еще время отдохнуть!       Му Цин густо покраснел, его голос дал петуха. Они же практически обнимались! — Дянься, это неподобающе! У вас… у вас занятия! — Не хочу! — заскулил Се Лянь, утыкаясь лицом в шею Му Цина. — Дянься, пожалуйста! Это правда не… вы опоздаете, — протестовал он почти в отчаянии. Жар расползался почти по всему телу, усиливаясь и приумножаясь от смущения, пульсирующего в крови. Эта… привязанность, или близость, или как бы это ни называлось, он не привык к такому, и даже не мог понять, нравится ему это или нет…)       На этот раз все было иначе: никакого конфликта между отчаянным желанием получить ласку, которой он был обделен во время работы во дворце, и дискомфортом от ее получения. Се Лянь прижимался к нему; его рука скользнула вниз, мягко приподнимая голову Му Цина, чтобы подложить ладонь между землей и его затылком. Несколько мгновений пальцы успокаивающе перебирали волосы Му Цина, пока Се Лянь не остановился, просто бережно баюкая его голову в руке. — Ты не ушибся? — прошептал он; теплота его взгляда была почти невыносимой.       Му Цин издал невнятный отрицательный звук. — Нигде? — спросил Се Лянь, теперь уже просовывая вторую руку под спину Му Цина и проводя вдоль позвоночника, словно в поисках синяков. — Нигде, — прошептал Му Цин, податливый и не желающий противиться, — А т-ты?       Се Лянь покачал головой, нежно улыбаясь Му Цину. — Нисколько.       Они были так близко, их лица разделяли считанные сантиметры. Тепло между ними все нарастало, пьянящее, и на этот раз Му Цин не был напуган. Нервничал — да. Тревожился — возможно. Но не боялся. Просто ждал чего-то, хотя и сам не мог сказать, чего именно. — Я думал, мы договорились сражаться на оружии, — необдуманно пробормотал он, его мысли все еще путались, — Я бы сказал, что это жульничество. — А я бы возразил, что тело — это величайшее оружие, — парировал Се Лянь, — Следовательно, я победил.       Му Цин нахмурился. — Это нечестно, Се Лянь.       Бывший принц цокнул языком. — Разве? Тогда, может, матч-реванш? — Да, если ты так упорно отказываешься признать свое поражение, — Му Цин закатил глаза, хотя в глубине души ему этого совсем не хотелось. — Отказываюсь. Но ни один из них не пошевелился. — Тебе нормально? — спросил Се Лянь спустя мгновение; его силуэт казался нечетким, окутанным ореолом в мягком свете заходящего солнца. Умиротворенный, по крайней мере в эту минуту, когда его мысли были далеки от человека, которого он ждал.       Му Цин поверить не мог, что Се Лянь может быть таким, может чувствовать себя так рядом с ним. Прикосновения Му Цина вряд ли могли кого-то утешить; он был мягок с детьми, но больше ни с кем. Но, с другой стороны, Се Лянь никогда и не был просто «кем-то». — Т-тебе нормально? — запинаясь, переспросил Му Цин. Он думает, что нормально. Ощущается именно так.       Му Цин ни с кем не был так близок — если не считать обмена кулаками, пинками и оскорблениями — с тех самых пор, как умерла его мать. Он всегда хотел большего. Больше ласки. Больше этой близости. И сейчас он тоже хочет большего. — Да, нормально, — Се Лянь крепче обхватил Му Цина рукой, пока их положение не стало напоминать объятие, — Я рад, что ты не пострадал, Му Цин, — сказал он, его губы находились почти у самого уха Му Цина.       Ох.       Теперь он понял.       Вот почему людям было так легко влюбиться в Се Ляня. Му Цин обнял своего друга в ответ. Значит, вот что значит быть влюбленным, чувствовать любовь? Это тепло и уют, это… это отсутствие страха? Он размышлял об этом, почти убаюканный нежным ароматом хризантем, исходящим от волос Се Ляня, и прижался лицом чуть ближе.       Откашлявшись, он постарался проигнорировать тепло, разлившееся в груди. Я рад, что ты не пострадал.       В кои-то веки появилось то, чего Му Цин не мог вспомнить. Было ли хоть раз, чтобы кто-то говорил ему такие слова? Он не хотел об этом думать. Не сейчас. — Спарринги и чай. Нам нужно будет найти больше совместных занятий, не связанных с работой.       Или занятий, которые не заставляли бы Му Цина чувствовать себя скомпрометированным и раскрасневшимся по той или иной причине. То, что кровь так часто и сильно приливает к его лицу, определенно не могло быть полезным для здоровья.       Се Лянь тихо рассмеялся, и от нежных порывов воздуха Му Цин вздрогнул. — Возможно, я покажу тебе все те места, где побывал. Там было много такого, что, думаю, тебе бы понравилось. — Правда? — Угу, я составил список мест, которые запомнил, самый настоящий список от руки, на случай, если снова забуду.       Он сказал это так просто. Как будто Му Цин не помнил день, когда Се Лянь вознесся вновь и не узнал его, как будто это случилось только что. Как будто это было в порядке вещей — быть таким внимательным… — Ох, — выдавил Му Цин, задыхаясь. У него на глаза навернулись слезы, и он крепко зажмурился. — Были места, где ночное небо озарялось зелеными и пурпурными, розовыми и яркими огнями, похожими на мазки кисти по холсту. Повсюду сугробы снега и кристально чистый лед. Места с озерами, полными цветов лотоса, и террасными рисовыми полями. Горы, парящие над океанами… Я слишком много болтаю, — смущенно рассмеялся он, — Лучше я тебе все покажу, на словах я не смогу передать и толики этой красоты.       Му Цин прикусил губу. Он не заплачет. Он не заплачет. — А р-разве твой Кровавый Дождь не захотел бы сделать это вместе с тобой?       Се Лянь замер — всего на мгновение, — а затем кивнул. — Думаю, да. Ему бы это очень понравилось. Но то, чем я делюсь с каждым из вас, не предназначено исключительно для кого-то одного.       Высоко над ними летели две птицы, сойдясь в изящном танце. Третья, с густым розовым оперением, держалась в стороне и наблюдала. Словно ожидая возможности присоединиться. Му Цин должен был ответить взаимностью, сказать что-то значимое. — Е-если хочешь. А… а я мог бы научить тебя готовить? Если хочешь? Я помню некоторые рецепты твоей матушки…       Дыхание Се Ляня прервалось. — Ты?.. Я… я думал… ты не можешь это есть? Тот единственный раз, когда она готовила, и я пытался заставить тебя попробовать… тебе же стало плохо, помнишь?       Его голос дрогнул, а руки подсознательно крепче сжались вокруг Му Цина. — Не мог, — признался он, стараясь не поморщиться от воспоминаний о резком запахе еды, от которого на языке оставался горький привкус только от одного аромата. Он и не подозревал, что Се Лянь это заметил, ведь Му Цин так упрямо старался проглотить все как можно незаметнее, — Но мы могли бы попытаться воссоздать их так, чтобы они стали более съедобными? Погоди, блядь, это прозвучало бестактно, я имею в виду…       Он съежился. Дурные манеры Фэн Синя передавались и ему. И Му Цин, очевидно, все еще не умел держать язык за зубами, даже когда речь шла о теме, столь близкой их сердцам, он был готов ударить сам себя. И должен был. Или попросить Фэн Синя сделать это. Му Цин бы это заслужил. — Я… Му Цин, — Се Лянь сжал его еще крепче, и что-то мокрое капля за каплей упало Му Цину на шею, — Я понимаю, о чем ты, и я… Я бы очень этого хотел. Очень.       Му Цин позволил себе замолчать. Позволил замолчать своему разуму. Се Лянь не разозлился. Он понял.       Тот самый страх, за который Му Цин так привык цепляться, ставший ему ближе собственной кожи, постепенно отступал. Утягивая за собой тревогу и оставляя после себя тепло и уют.       Может быть, это была не любовь. Может быть, именно это и было настоящей дружбой. Но это было гораздо больше, чем то, к чему привык Му Цин, и этого казалось… достаточно.