Фансервис

В какой момент эти самые «моральные рамки» начали рушиться? В какой момент эти прикосновения перестали сопровождаться мыслью: «Это для медиа»? В какой момент эти взгляды, чертовы испепеляющие взгляды, стали чем-то личным, а не просто потехой для зрителей? Интервью, видео, фотографии, встречи, вечеринки — всё это больше, чем «просто фансервис». Ебучие Liberty Media собирают с девчонок мешки денег. Реклама за рекламой, видос за видосом, а Шарля скребёт это изнутри — прямо на стенках желудка оставляет кровавые ссадины, да такие, что Шарль их чувствует. А может быть, это бабочки? Маленькие и невинные, зарождающиеся там во время интервью, пока Макс стоит сзади и ждёт. Ждёт, чтобы потом пожать руку, обнять, засветиться перед камерами вновь и вновь, а может быть, просто потому что хочет поговорить именно с Шарлем, а не с кем-то другим. По крайней мере, Леклер на это надеется. Он не знает, когда именно это началось. И не уверен, что хотел бы знать. Но он страдает от этого не один. Ландо и Оскар уже давно в замешательстве. Они чуть ли не первыми начали вариться в этой фанатской каше, а в итоге… Если сильно заиграться, это ни к чему хорошему не приведёт. А насколько сильно заигрались они с Максом? А эти «Габико», о которых Audi уже буквально кричат. Шарль вскидывает брови после каждого нового видео. Насколько же они наглые. С другой стороны, фанатам нравится. Нравится ли это их пилотам? Шарль предполагает, что они в ещё большем замешательстве, нежели пилоты McLaren. Он более-менее знает, что переживает Габриэль. И более-менее знает, в каком ахуе жена Нико… И у Шарля, вообще-то, тоже теперь есть жена. Они планируют ребёнка, и всё у них хорошо. Шарль любит Алекс, Алекс любит его. Кто, чёрт возьми, его так дёрнул, что внутри всё сжимается от одного вида Макса? Что, сука, пошло не так? Он решил, что начнёт его избегать. Срать он хотел на Liberty Media, на всю эту медиаконтору и ебучий фансервис. Он сыграл достаточно и был вполне достойным игроком.

***

Не прошло и месяца. Макс остановил его в паддоке. Ферстаппен знал, что больше нигде не сможет выловить Шарля, ведь тот просто нагло сбежит. — Шарль? — Макс сжал руку на его плече сильнее, когда почувствовал сопротивление. Он не продолжил, как будто чувствовал, что Шарль должен знать, какой вопрос хотел задать Макс. Леклер знает, но не ведётся. Он будет притворяться глупым до последнего. Наверное. — Да, что-то случилось? — буднично, будто Ферстаппен сейчас спросит что-нибудь о гонках. Но нет. — Ты избегаешь меня? Пощёчина. Её не последовало, но Шарль её почувствовал. Макс ударил словами, а не рукой. Он, как всегда, прямолинеен — отчего-то Леклер знает повадки соперника, и его самого это не на шутку пугает. Хочется снова строить из себя дурака, но он знает: на его лице уже всё написано. Шарль закусывает губу. Их сто процентов где-то снимает камера. Может быть, не самая дорогая, но фанатам будет достаточно и этого. Главное, чтобы их не было слышно. Тогда будет больше простора для фантазии. — Мы заигрались, Макс, — Леклер выглядит удивительно серьёзно сейчас, хотя внутри всё трепещет. Это будто тот самый момент, которого ты ждал, но надеялся, что он не случится. Это как фраза «Дома поговорим» от мамы, когда ты ещё подросток. — Нам нужно остановиться. Прямо сейчас. Макс недоумевает. По его лицу это видно. Он хмурится, будто не понимает, о чём говорит Шарль. Монегаск уверен — он знает, но просто отвергает это. — О чём ты? — голландец ослабляет хватку на плече и выглядит сурово, а у Шарля кишки переворачиваются от одного этого вида. Господи, он хочет себя убить. — О-ох, чёрт, Макс, ладно! — шипит он. Сдаётся. Он всё объяснит ему, раз Макс этого так хочет. — Я всё объясню, но не сейчас. Мы под ебучими камерами. Жди этот диалог в Твиттере или Инстаграме, — Шарль переходит на шёпот. Он знает, что из-за шума вокруг их и так не будет слышно на видео, но сам факт того, что их лица точно где-то засветятся, остаётся.

***

Тренировка проходит сумбурно, не так, как Шарлю бы хотелось. Снова проблема с тормозами, из-за которых у него уже были споры с командой. У Макса тоже вроде проблемы с болидом. И Шарль точно знает какие, но не хочет себе в этом признаваться. Ему вообще плевать, что там у Ферстаппена, ясно? Он уже почти успел позабыть о нём и даже подумал, что можно было бы отвертеться от этого злосчастного разговора наедине. Мол, Шарль очень вымотался, забегался. Леклер так и сделал. Он уже попрощался с командой и переоделся, хотел направиться к отелю, но в кармане завибрировал телефон. И как же он был глуп, когда доставал его, открывал чат с Максом и смотрел на присланное сообщение. Макс: Ты ничего не забыл? 5:50 p.m. «А что я должен был не забыть?» — спрашивал себя Шарль, намеренно скрывая тот факт, что он, сука, прекрасно знает, что именно не должен был забыть. И ведь он не забыл. Пути назад нет. Точнее, есть, ведь место обитания Red Bull, где сейчас находится Макс, расположено в противоположной от него стороне. Он быстро печатает ответ: Вы: Не забыл. Куда мне подойти? 5:52 p.m. Макс написал куда. Либо он был слишком ленив, чтобы дойти до Шарля самому, либо у него ещё остались какие-то мелкие дела с командой, поэтому он «приказал» Леклеру топать в сторону их боксов. Ферстаппен с кем-то болтал, когда Шарль подошёл на место. Это был кто-то в синей футболке-поло с логотипом Red Bull, и, хоть убейте, Шарль не помнит имени того, с кем сейчас разговаривает Макс. Хотя он и не уверен, что вообще хотел бы его знать. Шарль колеблется. Не подходит близко. По площадке всё ещё ходят репортёры и фотографы. Не то чтобы это когда-то пугало или напрягало монегаска, но сейчас… Им с Максом стоило бы начинать разговор где-то вне кадра. Макс обменивается слабой улыбкой с коллегой, хлопает его пару раз по плечу (отчего, признаться, сердце Шарля юркнуло куда-то ниже пяток) и наконец переводит взгляд на Леклера, стоящего неподалёку. Видимо, он ещё давно заметил, что тот подошёл. Ферстаппен начинает медленно идти в его сторону. Шарль оглядывается, делает два шага назад и жестом показывает Максу следовать за ним. Тот не стал перечить. Они добрались до штаба ФИА, остановились в коридоре и там наконец приблизились друг к другу. — Ну, долго мы будем бродить? — в голосе Макса всё ещё слышится заметное раздражение. Это даже немного пугает Шарля, но его быстро успокаивает тот факт, что Ферстаппен уже не в первый раз ведёт себя с ним подобным образом. — Пока не найдём уединённое место… — Да господи, что там такого серьёзного, что нам надо прям скрываться от всех? Действительно, а что? Макс хочет сказать, что чувства Шарля совсем не важны? Хотя, господи, что он вообще несёт? Какие чувства? Макс же, кажется, спрашивал что-то про игнорирование. Долго ли, коротко ли, но они всё же пришли к общему выводу, что стоит покинуть паддок и как-нибудь вдвоём — незамеченными — пробраться в отель. В номер к Максу. Почему именно к Максу, Шарль так и не понял, но тот настаивал именно на этом. Они добрались. Не без происшествий, но добрались. Макс прошёл молча, не заводя разговора с порога. Он сбросил рюкзак, переобулся в тапочки, а Леклер тем временем как-то неохотно и немного неловко стаскивал свою обувь. Ферстаппен успел пройти на кухню, налить себе стакан воды, залпом выпить его и сделать ещё пару мелких дел. Шарль и не заметил, как всё свелось к тому, что Макс стоит, облокотившись на столешницу, скрестив руки на груди и сверля его взглядом. Он ждёт ответов. А какой там был вопрос? — Шарль, — чеканит он. — Да? — Шарлю показалось, что он едва не подпрыгнул от этого тона. — Почему. Ты. Меня. Избегаешь? — он отделяет каждое слово, говорит чётко и смотрит прямо на Шарля. Становится некомфортно. А почему Леклер избегает Ферстаппена? Он ведь и сам так до конца не определился. — Мы же оба знаем… — начинает Шарль. Его перебивают: — Нет, не знаем, Шарль. — Он глубоко вздыхает и отодвигает стул. — Хочешь присесть — давай, не стесняйся. Только объясни мне всё нормально. Это звучит странно. Шарлю не нравится. Почему они разговаривают не просто как коллеги, соперники, а как, чёрт возьми, подростковая парочка? Мол: «Любимый, объясни, почему мы уже месяц не ходим на свидания?» Он садится. Напротив садится Макс и снова сверлит его взглядом. Некомфортно. Тесно. Гнусно. Шарль вздыхает, собирается с мыслями. — Помнишь, нам ещё года два назад рассказали о новых рекламных стратегиях? О том, как вести себя на публике. Короче… о фансервисе. Макс молча кивает. Шарль продолжает: — Мы ведь тогда просто послушались. Это вошло в привычку и… — он старается активно жестикулировать, чтобы отвлечься. В глаза Максу не смотрит. — Мы сейчас этого почти не замечаем, но мне кажется, что… — он на секунду замолкает. — Что это не приведёт ни к чему хорошему, — выдыхает он. — В смысле? — Макс выпаливает это сразу, похоже, даже не попытавшись вникнуть в суть проблемы. — Блять, посмотри на Ландо и Оскара. — Шарль хмурится, мельком смотрит на Ферстаппена, но в основном не отрывает взгляда от столешницы. — На Габриэля и Нико. Это же пиздец. Макс молчит, сдвигает брови к переносице и пожимает плечами. — Это работа, Шарль. — Чёрт, ты что, совсем ничего не видишь?! — он срывается. Блять. — А что я должен видеть? Давай, объясни мне, Шарль! Хватит говорить загадками, чёртов монегаск! — Макс повышает голос. Леклер выдыхает, выпрямляет спину и наконец решается посмотреть на Макса. Сердце сразу предательски вздрагивает от этого зрительного контакта. Он выдерживает его. Старается. — Они давно уже потеряли границы дозволенного. Они уже не знают, где игра на камеру, а где настоящие взгляды. Где писк фанаток, а где, блять, учащённое сердцебиение. Теперь ты понимаешь, Макс? — Шарль говорит сбивчиво. Он, кажется, и сам не верит своим словам. То, что он так долго прятал, теперь достаётся по крупицам из самого сердца. Наверное, он действительно просто сошёл с ума. Макс застыл. Он был в замешательстве. Может быть, он и понял, о чём говорит Шарль, но к чему всё это? Если бы Леклер просто хотел прекратить, он сказал бы об этом прямо. Разве нет? — И? Я не понимаю, к чему ты ведёшь. Ты хочешь прекратить это? — Да к тому, что мне кажется… Мне кажется… — Шарль сжимает кулаки, поднимает влажный, острый взгляд на Макса. — Что я, блять, люблю тебя. Горло пересыхает, но у него даже нет сил сглотнуть. Он смотрит в ошарашенные глаза Ферстаппена. Тот даже приоткрыл рот от удивления. Застыл. Такую эмоцию на его лице Шарль видит впервые, и не то что бы это его радует. Леклер не выдерживает, зажмуривается и опускает голову. На его лице — настоящее отчаяние. Он облажался по полной. — Это не та любовь… — шепчет он. — У меня есть Алекс, я люблю её по-настоящему, но, чёрт возьми, я не могу… Не могу перестать думать о том, что чувствую, когда вижу тебя в паддоке. Шарль тараторит. Он гулом в ушах слышит собственный сбивчивый голос, и от этого хочется плакать. Но он не может. Не сейчас. Макс встаёт из-за стола. Шарль сжимается, хочет стать размером с горошину, спрятаться. Он боится, что Ферстаппен прямо сейчас ударит его. Хотя не то чтобы монегаск осудил бы его за это. Он уже начинает торопливо извиняться, мотать головой, говорить, что сейчас же уйдёт и больше не будет докучать Максу. Но… Он встречается взглядом с голубыми глазами. Ни злости, ни грусти. Только ярко выраженная уверенность. Такая, какая свойственна только Максу Ферстаппену — четырёхкратному чемпиону мира. Подбородок Шарля обхватывают. Глаза, как стекляшки, застывают. Макс оглядывает его. Видит его на сквозь. Слабость, уязвимость, боль и страх. Лицо Ферстаппена не меняется, даже когда он наклоняется ниже, чтобы оставить поцелуй на кошачьих губах Шарля. Монегаск чувствует, что не в силах пошевелится, его глаза широко раскрыты и сияют при свете ламп.  — Что ты… Ему не дают договорить. Макс в целом не любит церемонится, он действует сразу. И Шарль даже не знает, плохо это или хорошо. Он буквально затыкает Леклера своим поцелуем. Теперь он не лёгкий, прощупывающий почву, а настойчивый, дерзкий. Шарль и моргнуть не успевает, как Макс надавливает на его подбородок, заставляя приоткрыть рот. Губы голландца необычные, совсем другие — до смешного пухлые, но до боли мягкие. Это резко, но нежно. В общем так, как Шарлю очень даже нравится.  Это неправильно. Это некрасиво. Но прямо сейчас об этом думать опасно.  Макс отстраняется. Он ничего не говорит. Забавно, ведь он так и не ответил на признание Шарля. Зато Ферстаппен продолжает действовать — медленно опускает руки вниз, залезая ими под футболку Шарля. Он водит руками по его торсу, и монегаск сжимается от мурашек. Он тяжело дышит, боится случайно произнести лишнего звука. Ему некомфортно, он немного елозит на стуле, будто не может найти себе места, но не останавливает Макса. Не сейчас.  Ферстаппен поднимает на него хищный взгляд. Теперь он поднимает футболку Шарля, удерживает ее самостоятельно. Он обыденно оглядывает его, а затем медленно, нежно, так, как может только самый наглый борец на трассе, начинает целовать его. Сначала ключицы, затем чуть ниже, перейдя на грудь и мельком задевая чувствительные соски, заставляя Шарля ещё раз содрогнуться и зашипеть. Дыхание перехватывает. Он не верит в происходящее. Хочет остановить, оттолкнуть Макса, но нет. Не сейчас. Он ведь так ничего и не услышал от него, и это, должно быть, совсем не те чувства.  Макс без стеснения обхватывает его напряженный сосок своими прелестными губами. Он изредка поднимает взгляд на Шарля, но тот не смотрит на него в ответ — только в сторону или вообще жмурится. Он стесняется и все еще не может найти себе места.  Леклер уже сам держит собственную футболку, поэтому руками Макс гладит его тело, специально проходясь по чувствительным местам, вроде солнечного сплетения.  Ферстаппен отстраняется с выдохом-хлюпом, а к Шарлю почему-то медленно приливает создание. И пока Макс опускается ещё ниже, почти уже садясь перед ним на колени, пока его руки медленно тянутся к ремню на джинсах Леклера, а губы бесстыдно изучают торс, у Шарля что-то щелкает. Его сжимает до боли. Он сам себе мотает головой, медленно, ещё неуверенно отпускает свою футболку и старается отстранить Макса, держась за его плечи. Голландец поднимает недовольный и непонимающий взгляд, мол, разве ни этого ты хотел?  Сейчас. — Нет, Макс, нам нельзя.. Нам нужно остановится прямо сейчас, — он судорожно бегает глазами и отмечает для себя, как же глупо все это выглядит: Макс стоит перед ним на коленях, и он был уже готов залезть в его брюки. Шарль поджимает губы, — Извини, я… Блять, я просто не могу, прости. — Он на стуле отодвигается от Ферстаппена, убирая руки с его плеч. Черт, как же нелепо это всё выглядит. Сердце Шарля готово сделать чёртово сальто и остановиться прямо сейчас. Он чувствует себя самым настоящим дерьмом. Он облажался вновь. Шарль не преуспел нигде: ни в гонках, ни в чувствах. У него, вообще-то, есть жена, а он вот так глупо поддался соблазну. Неужели история Джека и Энниса правдива? — Ты хочешь остановиться? — голос Макса сухой, но Шарль рад, что он сказал хоть что-то. — Да. Прямо сейчас. — Шарль мотает головой, смотрит куда угодно, только не на Макса, прячется за волосами. Он неловко, чуть шатаясь, встаёт со стула и отходит на несколько шагов назад — так безопаснее. Ферстаппен медленно поднимается на ноги. Его лицо выражает… смешанные чувства. Шарль не может их прочитать, да и не то чтобы хочет. — Забудь об этом, пожалуйста, — шепчет монегаск, тут же поправляя себя. Чёрт, он чувствует себя ужасно грязным. — Мы больше не будем возвращаться к этой теме… Забудь. — Хорошо. — Он произносит это так смиренно, что что-то внутри Шарля больно ломается пополам. Макс снова облокачивается на столешницу, как и в самом начале. — Прости… — Он не просто чувствует боль — он дышит ею, и по голосу это прекрасно слышно. — Я пойду… Ещё раз извини. — Да. До завтра, — голос Макса всё такой же ровный, а Шарль надеется, что не доживёт до завтра. Он не помнит, как обувался, как забирал свои вещи, как шептал извинения. Зато он прекрасно помнит, как пахло в коридоре отеля, когда легендарный гонщик — Шарль Леклер — плакал по пути к выходу. Вот ведь позор.