Лунный свет на кончиках ресниц

...‧͙⁺˚*･༓☾　☽༓･*˚⁺‧͙...

С незапамятных времён, окутанных туманом забытых эпох, рыцари, чьи доспехи из тусклой, матовой стали, испещрённой шрамами былых сражений, тяжеловесно лязгали в такт размеренному шагу, вели свою бесконечную, освящённую веками войну. Их глаза, затуманенные пеленой непоколебимых предрассудков и фанатичной, всепоглощающей веры, видели в драконах лишь исчадий первозданного хаоса, огнедышащих чудовищ, сама природа которых была пропитана злом и жаждой разрушения. Они искренне, каждой клеточкой своих закалённых в лишениях тел, верили, что в каждой схватке с этими крылатыми гигантами, чей рёв сотрясал скалы, а пламя обращало в пепел целые деревни, они творят правое, богоугодное дело, защищая трепещущее от ужаса человечество. Каждое поверженное существо, чьё некогда величественное чешуйчатое тело, ещё хранящее жар внутреннего пламени, медленно остывало на сырой, пропитанной кровью и гарью земле, подавалось летописцами и бардами как величайший триумф света над беспросветной тьмой, как свидетельство непоколебимой доблести человеческого духа. Легенды, полные пафоса и кровавых деталей, о доблестных воинах в сияющих латах, бесстрашно пронзающих драконьи сердца своими заговорёнными клинками, передавались из уст в уста у походных костров, обрастая всё новыми и новыми приукрашенными подробностями, укрепляя эту заблудшую, но такую удобную для оправдания жестокости веру. Шли годы, складываясь в десятилетия, а десятилетия — в столетия, словно звенья одной бесконечной, звенящей железом и омытой кровью цепи. Пыльные монастырские летописи и фамильные хроники неуклонно пополнялись всё новыми и новыми именами «героев», чьи тяжёлые щиты были до самого основания обагрены густой, дымящейся драконьей кровью, а руки по локоть запятнаны ею. Но однажды, словно луч солнца, пробившийся сквозь вековую толщу грозовых туч, среди этой устоявшейся, не знающей жалости кровопролитной традиции, появился тот, кто посмел усомниться в самой её сути. Это был сэр Калеб — юноша благородного происхождения, но с душой, устроенной куда более тонко и сложно, чем у его собратьев по оружию; с разумом, более склонным к тихим, созерцательным размышлениям и поиску глубинного смысла, чем к бездумной резне и упоению битвой. В один судьбоносный, перевернувший всё его существо день, во время своего первого самостоятельного патрулирования в предгорьях, он встретил дракона. Но, ведомый не уставом, а внезапным порывом, он увидел в нём не заклятого врага, а живое, дышащее существо, чьи огромные, древние глаза были переполнены вселенской, невыразимой печалью и мудростью тысячелетий. Его верный меч, уже занесённый для смертоносного удара, предательски замер в воздухе, когда в бездонных глазах зверя он разглядел не ожидаемую ярость и жажду убийства, а глубокое, почти человеческое непонимание, растерянность и затаённый ужас перед неизбежным. Это секундное колебание, этот единственный миг проявленного милосердия, стоило ему всего, что у него было. Обвинённый своими же бывшими соратниками в трусости, ереси и государственной измене, Калеб был схвачен и подвергнут позорному ритуалу: закованного в кандалы, его бросили прямо в лапы тому самому дракону, которого он опрометчиво пощадил, сделав безмолвным свидетелем его казни и одновременно палачом. Толпа жаждала зрелища — зрелища огня и смерти, криков агонии и хруста костей. Но вместо испепеляющего пламени, вместо боли и ужасающей бездны небытия, его ждало нечто совершенно неожиданное, выходящее за все мыслимые и немыслимые рамки реальности. Дракон, огромный, загнанный в угол и до смерти испуганный перспективой новой, жестокой схватки, внезапно начал меняться. Его тело замерцало, контуры поплыли, словно отражение в потревоженной воде. Крепкая, как сталь, чешуя исчезла, растворившись в воздухе; саблевидные когти с тихим, костяным хрустом втянулись в подушечки пальцев, и перед ошеломлённым, прикованным к скале рыцарем предстал юноша. Он был подобен чистому, бесплотному лунному свету, просочившемуся сквозь листву священной рощи: белокурый, с копной мягких, словно шёлк, волос, ниспадающих на плечи, с огромными, небесно-голубыми, прозрачными, как горный хрусталь, глазами и настолько тонкими, аристократическими чертами лица, что они выдавали крайнюю хрупкость и уязвимость существа, совершенно не привыкшего к грубости, жестокости и цинизму человеческого мира. Калеб, всё сознание которого с детства было вылеплено из образов кровожадных, ревущих монстров, был полностью обезоружен и морально сломлен этой внезапной, необъяснимой трансформацией. В глубине распахнутых, небесно-голубых глаз существа, которое он ещё минуту назад должен был ненавидеть всеми фибрами души, он неожиданно увидел не угрозу или торжество, а словно в зеркале — ясное, чёткое отражение собственной, навеки одинокой, непонятой и мечущейся души. В этот миг между опозоренным рыцарем и бывшим драконом возникла связь, тонкая, как паутина, но прочнее любого стального троса — связь, основанная не на животном страхе, не на диктате воинского долга или крови, а на чём-то куда более глубоком, древнем и непостижимом для рационального ума. Чувство, поразившее сэра Калеба в самое сердце, было подобно внезапной, сокрушительной буре, налетевшей со спокойного моря: всепоглощающая нежность, смешанная с острым восхищением, и необъяснимое, запретное влечение к существу, чья истинная, сокровенная природа оказалась в тысячу раз более сложной, многогранной и пугающе-прекрасной, чем все те лживые сказания, что веками скармливали доверчивым людям. *** С этого поворотного, эпохального момента жизнь сэра Калеба изменилась навсегда, бесповоротно разделившись на «до» и «после». Вместо того чтобы исполнить жестокий приказ о казни, волей судьбы и нового союзника, он обнаружил себя в самом сердце дикой, первозданной природы, вдали от человеческих поселений, в компании существа, чья истинная история простиралась сквозь тёмные, полные боли и утрат века. Калеб, повинуясь своему новому, властно заявившему о себе непрошеному инстинкту защитника, начал жадно и осторожно расспрашивать бывшего дракона, который, тихим, мелодичным, но ещё дрожащим от пережитого ужаса голосом, представился именем Эдейвельс. Юноша, чьё тело помнило полёт, а разум хранил память поколений, рассказал о древнем, жестоком проклятии, наложенном на его род много веков назад, что обрекало их всех, без разбора и без вины, превращаться в чудовищ, терзаемых вечным, неутолимым голодом и дикими, животными инстинктами, почти полностью затмевавшими разум. Единственной лазейкой, единственным шансом на спасение и разрыв этого порочного круга, был тот невероятный, почти невозможный случай, когда кто-то из ненавидящих людей сумеет увидеть в драконе не монстра, а существо, подобное себе — способное чувствовать, страдать и любить. Сэр Калеб, окончательно и бесповоротно отринув свой бывший рыцарский долг, предрассудки и честь, которые когда-то всецело определяли его жизнь, с этого дня стал верным, молчаливым спутником и единственным защитником Эдейвельса. Вместе они странствовали по диким, нетронутым цивилизацией землям, постоянно передвигаясь и искусно скрываясь от карательных отрядов тех, кто всё ещё был ослеплён вековой ненавистью и считал драконов лишь монстрами, подлежащими безоговорочному истреблению. Каждое утро их новой, совместной жизни приносило Калебу новые, удивительные открытия, разрушавшие его прежнюю картину мира: Элан, познавший мир с высоты полёта и из глубины веков, делился с ним бесценными, сокровенными знаниями о тайных свойствах древних трав, способных исцелять смертельные раны, о скрытых от посторонних глаз тропах в непроходимых чащах и о языке птиц и ветра. Калеб же, в свою очередь, учился заново видеть и понимать окружающий мир глазами того, кто был его неотъемлемой, древнейшей частью, но всегда оставался гонимым, преследуемым и смертельно одиноким изгоем. В их долгих, доверительных беседах и уютном, понимающем молчании зарождалась и крепла дружба, особая, неразрывная связь, что была крепче закалённой стали и ярче, живительнее любого полуденного солнца. По мере того как их опасное, полное лишений путешествие продолжалось, граница, разделявшая сурового рыцаря и бывшего дракона, начала неумолимо стираться, растворяясь в их растущей близости. Калеб, освобождённый от оков прежней жизни, обнаружил в собственной душе новые, доселе неведомые ему грани: безграничную терпимость к иному, глубокое, деятельное сострадание и философское понимание единства всего живого, — те ростки духа, которые никогда не смогли бы расцвести и набрать силу в удушающей, пропитанной кровью атмосфере бесконечных битв, косных предрассудков и показного благочестия. Элан же, впервые за долгие столетия обретя не просто защиту, но искреннюю, бескорыстную привязанность и тепло живого существа рядом, постепенно, шаг за шагом, избавлялся от вековой, заскорузлой горечи, грызущего душу страха и глубинного недоверия ко всему людскому роду. В его пронзительных, чистых голубых глазах, словно в озёрах после бури, всё чаще появлялись тёплые отблески истинного, безмятежного спокойствия, отражая тот изменившийся, подаренный Калебом мир, который отныне его окружал. Эта необычная, не вписывающаяся ни в какие рамки связь бросала дерзкий, почти кощунственный вызов всему, что ранее знал и во что свято верил Калеб. Чувство, которое он испытывал к этому луноликому созданию, окончательно переросло тесные, ставшие неудобными рамки простых дружеских уз. Это было глубокое, трепетное, почти благоговейное влечение, смешанное с невероятным восхищением перед его несгибаемой, выстраданной стойкостью и пронзительной, трогательной нежностью души. Он понял, осознал с предельной, леденящей душу ясностью, что вся его прежняя жизнь, полная ложных триумфов и пустой, бессмысленной славы, была лишь бледной, обесцвеченной тенью, жалкой пародией на то истинное счастье, которое он нежданно обрёл в лице существа, которое когда-то был воспитан и призван без колебаний уничтожить. Но окружающий мир, погрязший в собственном невежестве и страхе, не был готов принять их историю. Не был готов понять или хотя бы попытаться простить. Слухи, грязные и искажённые до неузнаваемости, о «предателе» Калебе и «недобитом, заколдованном» драконе, начали просачиваться ядовитыми каплями сквозь завесу их тайны, обрастая самыми чудовищными и нелепыми домыслами. Старые враги, фанатики и ортодоксы, одержимые своей безумной, нерассуждающей верой в необходимость тотального уничтожения всего «монструозного», вновь зашевелились, собрали силы и начали полномасштабную, хорошо организованную охоту. И теперь сэру Калебу предстояло нечто гораздо более сложное, чем просто защищать собственную жизнь. Ему предстояло с мечом в руках отстаивать само право на существование их уникального, освящённого истинной любовью союза, доказывая в кровавых схватках и собственным примером, что истинное, вечное благородство кроется вовсе не в реках пролитой крови и грудах мёртвых тел, а в божественной способности видеть бессмертную душу под любой, даже самой чудовищной и пугающей оболочкой.