Обретённое счастье

      Чонгук не спал. Он лежал на кровати в съёмном доме, глядя в белый потолок, и считал трещины. Их было тринадцать. Сначала он думал, что это просто тени от веток за окном, но потом присмотрелся — небольшие, едва заметные изломы на штукатурке, похожие на паутину. Он сосредоточился на них, потому что иначе его мысли возвращались к тому, что он пытался забыть. К Минхо. К Хёнджину. К их голым телам на постели. К запаху чужой страсти, смешанному с родным ароматом альфы, который теперь казался осквернённым. К тому, как он стоял в дверях, сжимая в руках бумажный пакет с конфетами, и смотрел, как его мир рушится в одну секунду. Он не спал уже вторую ночь. Сначала в Сеуле, в такси, в аэропорту, в самолёте, а теперь здесь — в этой маленькой комнате с видом на океан, где всё должно было быть идеально, но вместо этого было пусто и холодно.       Он не сомкнул глаз ни на минуту. Сначала он просто лежал, глядя в потолок, пытаясь замедлить дыхание и успокоить бешено колотящееся сердце. Потом он перевернулся на бок, свернулся в клубок и позволил себе заплакать — тихо, в подушку, чтобы соседи, если они были, не услышали. Слёзы текли сами собой, без истерики, без звука. Просто влага скатывалась по вискам и впитывалась в наволочку, оставляя тёмные пятна. Чонгук чувствовал, как его тело ноет от усталости, но мозг отказывался отключаться. Каждый раз, когда он закрывал глаза, перед ним возникала одна и та же картина: свет из приоткрытой двери спальни, две фигуры на кровати, спутанные простыни, багровые следы на бёдрах, запах чужого счастья. И его собственное отражение в стекле шкафа — бледное, с пустыми глазами, сжимающее бумажный пакет, который он так и не подарил.       Он вспоминал, как заходил в квартиру, как снимал берцы в прихожей, как шёл по коридору, чувствуя, как что-то внутри него сжимается в тугой узел. Он знал. Он чувствовал это каждой клеткой своего тела ещё до того, как толкнул дверь спальни. Запах был слишком чужим, слишком резким, чтобы быть случайным. Но он всё равно пошёл вперёд. Он должен был увидеть. Он должен был убедиться. И он увидел. И теперь эта картина преследовала его повсюду — в темноте комнаты, в шуме волн за окном, в каждом отражении, которое он видел в стекле. Чонгук снова и снова прокручивал в голове тот момент: как Минхо открыл глаза, как его лицо исказилось от страха, как он попытался что-то сказать, как Хёнджин натянул простыню на голое тело, пряча следы чужой страсти. А Гук стоял и смотрел на них, чувствуя, как внутри него что-то умирает. Не с грохотом, не с криком. Тихо, почти незаметно, как затухающий уголёк, который перестаёт тлеть и превращается в пепел.       К утру его глаза опухли, покраснели и слезились. Он выглядел так, будто его переехал грузовик, а затем протащил по асфальту. Чонгук с трудом поднялся с кровати, чувствуя, как каждый мускул тела протестует против движения. Он подошёл к зеркалу в ванной, посмотрел на себя и горько усмехнулся. Тёмные круги под глазами были такими глубокими, что казались синяками. Кожа была бледной, почти серой, с лёгким зеленоватым оттенком, словно он не спал неделю. Взлохмаченные волосы вились от влажности — островной воздух был насыщен солью, и его волосы, обычно послушные, превратились в копну мягких, чуть вьющихся прядей, которые торчали в разные стороны, несмотря на то, что он пытался пригладить их влажными пальцами. Чонгук провёл рукой по лицу, нащупал начинающуюся щетину на подбородке — он не брился уже несколько дней, и это придавало ему вид человека, который перестал следить за собой. И это было правдой. Ему было плевать. Он не хотел быть красивым. Он хотел быть невидимым. Исчезнуть. Раствориться в этом бескрайнем океане, который шумел за окном, и больше никогда не чувствовать этой боли.       Чонгук заставил себя встать под душ. Вода была прохладной — не стал ждать, пока она нагреется, просто встал под струи и позволил им течь по лицу, смешиваясь со слезами, которые снова начали выступать на глазах. Он стоял так несколько минут, не двигаясь, просто глядя на светлую плитку на стене и чувствуя, как вода стекает по его телу. Он смотрел на свои плечи, на грудь, на живот, на длинные ноги — ту красоту, которую он ненавидел, потому что она приносила ему только боль. Он вспоминал, как Минхо смотрел на него, когда они выходили куда-то вместе. В его глазах была гордость, но не за Чонгука как человека — за красивый трофей, который был у него. Чонгук знал это. Он всегда знал. Но он закрывал на это глаза, потому что ему хотелось верить, что за этим стоит что-то большее. Он ошибался. Он ошибался так же, как ошибался с Джихёном, как ошибался с Ёнджуном. Все они смотрели на него и видели только внешность. Только красивое тело, которым можно гордиться. И Чонгук устал быть красивым. Он хотел стереть свою внешность, сделаться невидимым, исчезнуть. Но вода не могла смыть его формы, его изгибы, его проклятую красоту.       Он выключил воду, вытерся полотенцем и надел то, что было под рукой — чёрную футболку оверсайз, которая доходила ему почти до колен, и широкие штаны карго такого же мрачного оттенка. Штаны были настолько мешковатыми, что скрывали его соблазнительные изгибы бёдер и ягодиц. На ноги он натянул носки, а затем старые кеды — разношенные, купленные ещё в университете. Он выглядел как подросток, который красится в чёрное, чтобы показать всему миру, как ему плохо. Гук и правда чувствовал себя подростком — потерянным, злым и бесконечно одиноким. Чонгук даже не стал сушить волосы феном. Просто собрал их в небрежный пучок на макушке, закрепив резинкой, но несколько прядей сразу же выбились, падая на лицо и щекоча щёки. Он не стал их убирать. Ему было всё равно.       Омега вышел из дома, и Чеджу ударил по нему солнечным светом. Чонгук зажмурился на мгновение, привыкая к яркости, а затем медленно открыл глаза. Океан был бирюзовым, почти прозрачным, с белыми барашками волн, которые набегали на берег и оставляли на песке кружевные следы пены. Пальмы шумели листвой, покачиваясь на лёгком ветру, воздух был таким чистым, а вода прозрачной, что можно было разглядеть каждый камешек на дне — мелкие округлые голыши, ракушки, водоросли, которые колыхались в такт волнам. Где-то вдалеке кричали чайки, и их крики смешивались с шумом прибоя, создавая ту самую мелодию, которую люди называют «голосом моря». Чонгук прищурился и медленно побрёл вдоль набережной. Он смотрел на людей, но не видел их. Семьи с детьми, которые бегали по песку и собирали ракушки. Пары, держащиеся за руки и целующиеся на скамейках. Одинокие бегуны в спортивных костюмах. Все они были такими живыми, такими настоящими, такими счастливыми. А он чувствовал себя призраком, который случайно забрёл в чужой праздник, чужую жизнь, чужую реальность. Он не принадлежал этому миру. Он был просто тенью, которая бродила по набережной, не имея ни цели, ни направления.       Он думал о том, как много лет назад, когда они с Минхо только начинали встречаться, альфа говорил ему, что любит его глаза. Что в них столько света, столько жизни. Чонгук тогда поверил. Он думал, что Минхо видит его душу, видит его самого. Но теперь он понимал, что альфа видел только своё отражение в его глазах. Свою гордость, своё эго, свой трофей. Он никогда не видел Чонгука. Он видел только то, что хотел видеть. И Чонгук был слеп, потому что ему так хотелось верить. Теперь он смотрел на океан и чувствовал, как внутри него разрастается пустота. Она была огромной, бесконечной, как этот бирюзовый горизонт, который сливался с небом. И в этой пустоте не было места для слёз. Он выплакал их все за эти дни. Осталась только глухая, ноющая боль, которая пульсировала где-то в груди и не давала дышать полной грудью.       Голова гудела от бессонницы, а в груди всё ещё сидела та пустота, которая появилась там в тот вечер. Чонгук вспоминал, как они познакомились. Как Минхо подошёл к нему в баре, как улыбнулся, как сказал, что он самый красивый омега, которого он когда-либо видел. И Чонгук, как дурак, поверил, что это комплимент. Что это начало чего-то настоящего. Он не знал тогда, что для Минхо это было началом коллекционирования. Красивый омега, который будет сиять рядом с ним, который будет заставлять других альф завидовать. Чонгук был не первым и не последним. Просто он был самым красивым. И Минхо держался за него, пока не нашёл кого-то моложе, свежее. Хёнджин был моложе. Хёнджин был доступнее. Хёнджин не требовал ничего, кроме секса. И Минхо выбрал его. Выбрал простоту, а не сложность. Выбрал тело, а не душу.       Чонгук шёл по набережной, и ветер трепал его волосы, выбивая новые пряди из небрежного пучка. Он смотрел на океан, и ему казалось, что он может раствориться в нём. Просто войти в воду, позволить волнам унести его, и больше никогда не чувствовать этой боли. Он знал, что это глупо. Он знал, что жизнь продолжается, что есть завтра, есть надежда. Но сейчас, в этот момент, он не видел надежды. Он видел только бесконечную синеву, которая манила его своей пустотой.       Гук не заметил, как оказался у маленькой кофейни на углу. Запах свежей выпечки донёсся до него, и его желудок жалобно заурчал. Чонгук остановился и посмотрел на вывеску. Она была с маленьким рисунком волны и чайки. Кофейня выглядела уютно — белая крыша, синие ставни на окнах, деревянные столики на улице под большими зонтами. Внутри горел тёплый свет, и было видно, как за стойкой двигается парень в белом фартуке. Чонгук колебался. Он не хотел ни с кем разговаривать. Он не хотел, чтобы его видели. Но голод и усталость победили. Он толкнул дверь и вошёл внутрь.       Скрип двери выдал его присутствие.       Интерьер был уютным: светлые стены с деревянными панелями, столы из дерева, живые цветы в горшках на подоконниках — яркие герберы и нежные орхидеи. На полках стояли банки с зёрнами кофе, стеклянные вазы с сухоцветами и старые книги. В углу находился маленький камин, хотя сейчас было лето, и он не работал. В воздухе пахло корицей, ванилью и чем-то сладким, похожим на карамель. Чонгук вдохнул этот запах и почувствовал, как его плечи слегка расслабляются. Он подошёл к стойке и уставился в меню, написанное мелом на чёрной доске за спиной бариста. Гук пытался сфокусироваться на словах, но буквы расплывались перед глазами — усталость давала о себе знать.       За стойкой стоял молодой парень. Альфа — Чонгук почувствовал это сразу, даже не поднимая головы. От него исходил лёгкий, ненавязчивый аромат, который сложно было описать одним словом. Пахло морем, чуть солоноватым бризом, и мандаринами. И ещё чем-то цветочным, похожим на жасмин, но более лёгким. Запах был тёплым, приятным, и Чонгук раздражённо поморщился. Ему не нужны были альфы. Ему никто не был нужен. Особенно молодые, красивые альфы, которые смотрели на него так, будто он был произведением искусства, а не человеком, который только что разбил свою жизнь на осколки.       Парень поднял голову, и их взгляды встретились. У него были тёплые глаза цвета тёмного шоколада, которые, казалось, светились изнутри. Он был молодым — Чонгук оценил его возраст: двадцать два, может, двадцать три, не больше. У него были мягкие черты лица, чуть пухлые губы, которые складывались в лёгкую квадратную улыбку, и тёмные волосы, слегка растрёпанные. Он выглядел так, будто только что проснулся, хотя уже работал. И его улыбка была такой искренней, такой тёплой, что Чонгук на мгновение потерял способность дышать.       — Доброе утро! — голос альфы был мягким, бархатистым, с лёгкой хрипотцой. — Что будете заказывать?       Чонгук сглотнул. Он чувствовал себя неловко — взлохмаченный, с опухшими глазами, в мешковатой чёрной одежде, которая делала его похожим на призрака. Он хотел быть невидимым, но альфа смотрел на него так, будто видел что-то красивое. Что-то, что стоило внимания.       — Латте, — ответил Чонгук, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Большой. И круассан. Если есть.       — Конечно! — парень улыбнулся. — Сейчас всё сделаю. Вы впервые на Чеджу?       Чонгук хотел ответить сухо, отрезать этот разговор, сказать, что он не настроен на беседы. Но в голосе альфы не было навязчивости, только искреннее, почти детское любопытство. И что-то в его улыбке — такое открытое, такое тёплое — заставило Чонгука забыть о своей защите на мгновение. Он кивнул, не поднимая глаз.       — Догадался, — парень рассмеялся, и его смех был лёгким, заливистым, искренним. — У вас такой... потерянный вид. Как будто вы не знаете, куда идти. Я Тэхён. Можно просто Тэ. Я здесь работаю. А вы?       — Чонгук, — буркнул омега.       Он хотел сказать больше. Хотел сказать «Чонгук, который приехал умирать в одиночестве», «Чонгук, который только что узнал, что его альфа трахался с его лучшим другом». Но он промолчал. Альфа не должен был знать его историю. Альфы вообще не должны были к нему приближаться. Они все одинаковы — сначала улыбаются, потом обещают, а после предают.       Тэхён отвернулся к кофемашине и начал готовить заказ. Его движения были уверенными, отработанными — он делал это сотни раз. Чонгук смотрел на его спину, на то, как белый фартук перевязан на талии, на его широкие плечи и узкие бёдра. Он злился на себя за то, что замечает это. Он должен был ненавидеть всех альф. Но этот... этот альфа был другим. Он не смотрел на Чонгука с вожделением, не сканировал взглядом его фигуру, скрытую мешковатой одеждой. Он просто смотрел на него как на человека. И это сбивало с толку больше, чем если бы он пристально пялился на его задницу.       Через несколько минут Тэхён поставил перед ним большую кружку с латте и тарелку с круассаном. Но Чонгук заметил, что на стойке появилась ещё одна стеклянная тарелка с десертом. На ней лежал карамелизированный банан, разрезанный пополам, с яркими кусочками свежей клубники, которая блестела под светом ламп. Всё это было полито шоколадным соусом, рядом лежал шарик ванильного мороженого, а сверху была воткнута веточка мяты. Десерт выглядел как произведение искусства — яркий, солнечный, аппетитный.             — Это что? — Чонгук нахмурился, глядя на десерт.       — Счастье на тарелке, — улыбнулся Тэхён, и в его глазах заплясали весёлые искорки. — Я сегодня собрал его на пробу. Нужно мнение клиента. Это бесплатно. — он пододвинул тарелку ближе к Чонгуку. — Честно говоря, мне нужно знать, не пересолил ли я карамель. Мой дедушка всегда говорил, что карамель должна быть чуть солёной, но я не уверен. А вы выглядите как человек, который знает толк в сладком.       Чонгук хотел возразить. Хотел сказать, что он не любит сладкое, что он вообще ничего не хочет, что ему плевать на десерты и на мнение этого альфы. Но его взгляд упал на десерт, и в груди что-то дрогнуло. Клубника была такой яркой, такой свежей, что напоминала ему о лете, о детстве, о тех временах, когда он ещё мог чувствовать радость. Банан карамелизировался до золотистого цвета, и на его поверхности блестели кристаллики сахара. А шоколадный соус стекал по бокам десерта, создавая изящные потёки. Чонгук не ел ничего сладкого с тех пор, как... с тех пор. Он вообще почти не ел. И сейчас, глядя на этот десерт, он вдруг понял, как сильно хочет попробовать его. Как сильно хочет почувствовать что-то, кроме горечи и боли. Хотя бы на мгновение.       Он взял ложку, отломил кусочек банана, макнул его в шоколадный соус и отправил в рот. Вкус был невероятным — сладким, тающим, с лёгкой солоноватой ноткой карамели, которая идеально балансировала с кислинкой клубники. Банан был мягким, карамель хрустела на зубах, а мороженое таяло на языке, оставляя приятное ощущение прохлады. Чонгук закрыл глаза на секунду, и впервые за долгое время его лицо расслабилось. Напряжение, которое держало его плечи в тисках, немного ослабло. Он не заметил, как уголок его губ дрогнул в лёгкой улыбке.       — Вкусно, — сказал он тихо, и в голосе проскользнула хриплая благодарность. — Очень вкусно. Карамель идеальная. Немного солёная, но это как раз то, что нужно. Не пересолил.       — Правда? — Тэхён просиял. Его лицо озарилось такой искренней, почти детской радостью, что Чонгук почувствовал себя неловко. — Я очень рад! Честно говоря, я немного волновался. Вы выглядели таким грустным, когда вошли. Я подумал, что десерт из банана и клубники может поднять настроение. Знаете, говорят, сладкое вырабатывает гормоны радости. Мне кажется, вам сейчас не помешала бы порция радости.       — Откуда ты знаешь, что мне нужно поднять настроение? — спросил Чонгук, отламывая ещё один кусочек десерта. Его голос звучал мягче, чем он ожидал. Он почти не узнавал себя.       — Видно, — просто сказал Тэхён. Он склонил голову набок, разглядывая Чонгука с лёгким любопытством. — Я умею читать людей. Это мой талант. Ваши глаза — они очень красивые, но в них столько боли. Я не знаю, что случилось, и вам не обязательно рассказывать. Но когда человек выглядит так, будто он нёс на своих плечах весь мир, а потом его бросили, ему нужен кто-то, кто подарит ему хотя бы маленькую улыбку. Хотя бы на одну минуту. Я могу хотя бы попробовать.       Чонгук поднял на него глаза. Он встретил такой искренний, такой открытый взгляд, что ему захотелось провалиться сквозь землю. Альфа не пытался флиртовать, не пытался произвести впечатление. Он просто хотел сделать приятно. Как собака, которая приносит палку, чтобы тебя развеселить. Чонгук не привык к такой заботе. Минхо никогда не говорил ему таких вещей. Он никогда не замечал его боли, не пытался её облегчить. Он просто отмахивался, говорил «ты слишком чувствительный», «перестань ныть». А этот незнакомый альфа, который работал в маленькой кофейне на Чеджу, увидел его боль с первого взгляда и решил сделать что-то, чтобы ему стало легче.       — Спасибо, — выдохнул Чонгук, чувствуя, как слёзы снова подступают к горлу, но он сдержался. — Но не нужно меня жалеть. Я в порядке. — Я не жалею, — возразил Тэхён. Он наклонился чуть ближе к стойке, и его глаза стали серьёзными. — Я просто хочу, чтобы вы улыбнулись. Хотя бы раз. Мне кажется, у вас красивая улыбка. И я бы хотел её увидеть. Не потому, что я вас жалею. А потому что вы её заслуживаете.       Чонгук фыркнул и отвернулся к окну. Сердце билось быстрее, и это его злило. Ему не нужны были комплименты от мальчишек, которые наверняка меняют омег как перчатки, которые ещё не знают, что такое настоящая ответственность, что такое семья, что такое дети. Ему нужна была стабильность. Ему нужна была семья. А этот Тэхён был слишком молод. Ещё ребёнок, который не знает, чего хочет от жизни. В его глазах Чонгуку мерещился лишь краткосрочный интерес, который завтра переключится на другого посетителя с красивой задницей. Или с красивой улыбкой. Или просто потому, что так захотелось.       Он доел десерт с круассаном и допил латте. Вкус кофе смешивался с остатками сладости, и Чонгук чувствовал, как его тело немного расслабилось. Еда помогла. Тепло кофе разлилось по груди, согревая его изнутри. Он поставил кружку на стойку и собрался уходить.       — Сколько с меня? — спросил он, доставая кошелёк.       — Латте и круассан — восемь тысяч вон, — ответил Тэхён. — Десерт бесплатный, как я и говорил.       Чонгук отсчитал деньги и положил их на стойку. Он чувствовал себя немного неловко — ему не хотелось уходить, но он не знал, что ещё сказать. Он посмотрел на Тэхёна и заметил, что альфа улыбается ему с той же тёплой, лёгкой улыбкой.       — Увидимся завтра? — спросил Тэхён, когда Чонгук взялся за ручку двери. В его голосе звучала надежда — лёгкая, почти незаметная, но Чонгук её уловил.       — Посмотрим, — ответил Чонгук, не оборачиваясь.       Он вышел на улицу, и солнце коснулось его лица. Тёплый ветер с океана шевелил его волосы, выбивая новые пряди из небрежного пучка. Где-то вдалеке кричали чайки, и их крики смешивались с шумом прибоя. Чонгук сделал глубокий вдох и почувствовал, как в груди появилось что-то новое. Не надежда — он боялся даже произносить это слово. Но что-то маленькое, тёплое, как свеча в тёмной комнате. Он заметил, что уголки его губ дрогнули в лёгкой, почти незаметной улыбке. Она была слабой, едва различимой, но она была.       «Посмотрим», — повторил он про себя. И в этом слове звучала не только отстранённость, но и любопытство. Любопытство, которое Чонгук пытался подавить, но оно уже пустило корни.       Он пошёл вдоль набережной, и впервые за долгое время его шаги стали чуть легче. Десерт из банана и клубники, тёплый голос незнакомого альфы, его искренняя улыбка — всё это осталось внутри него, как крошечный огонёк. Чонгук знал, что этот огонёк может погаснуть в любой момент. Но пока он горел, ему хотелось верить, что день не был таким уж плохим.