Право на ошибку

Темно. Единственное освещение — это настольная лампа, которая стала его спутником на эти долгие дни, ночи и вечера. Утро… утро всегда занято проверкой Лео. Давление, биение сердца, дыхание, раны… простой осмотр, который не должен был приносить столько боли и горечи. Но он приносил. Он начал вести дневник посещений почти сразу. Быстро понял, что внутренние часы послали его далеко и надолго, спасали только будильник, записная книжка и карандаш. Короткие заметки и цифры. Количество крови на перевязке, если она есть, свободное ли дыхание. Ничего личного, только врачебный подход, в ином случае он бы, наверное, просто сошёл с ума. А, может, и сошёл, ведь сейчас он сидит не дома, а здесь, в холодном и тёмном сарае, где даже нет камина, единственное освещение — лампа, единственный источник тепла… его собственное тело и куртка отца Эйприл, одна из тех двух, что им удалось отрыть среди здешних вещей. Удивительно, как их не съели моль или какая-нибудь другая тварь. Может, дело в том, что обе из каких-то химикатов, а не реальной кожи? Донни лишь вздохнул, кутаясь в то немногое, что помогало ему находиться здесь и не застужать лёгкие. Пойти домой? Ну… в дом Эйприл, а если быть совсем точным — её родителей, ведь логово черепах сейчас немного… оккупировано инопланетными тварями. В любом случае, Донателло не хочет. Не хочет снова цапаться с Джонсом, который словно не понимал, что Донни нет сейчас никакого дела до разборок с ним. Не хочет слушать глупые шутки Майки, Боже, как он устал от одной мысли о младшем брате. Не хочет контролировать свою собственную голову, чтобы та не смотрела в сторону второго этажа и ванной комнаты, где, скорее всего, снова безвылазно сидит Раф. Не хочет… даже видеть Эйприл он сейчас не хочет. И это пугает. Он любит её, действительно любит, всем сердцем, всей душой, и отдал бы жизнь за неё, отдал бы всё… но сейчас избегает, как огня, чувствуя себя просто паршиво. Если бы он только послушал Лео… если бы хоть раз послушал Лео… Закрыв лицо руками на пару минут, он отвлекается от запаивания каких-то деталей для машины, которая ему нахрен не упала. И, казалось бы, ему бы думать о лечении брата… но что он может сделать? В его аптечке есть многое, он может его хоть целиком забинтовать, сделать кучу уколов, от сильного обезболивающего до простых витаминок, но правда в том, что ничего из этого Лео сейчас не нужно, он просто… спит. Очень долго спит, он в коме. А для таких случаев нет никакой таблетки, медицина не придумала, как помогать тем, кто в коме, кроме как поддержание состояния. Отняв руки от лица, Донателло понимает — он плохо видит то, что ранее паял. Даже глаза уже подводят, не справляясь с нагрузкой. Последнее время это происходит всё чаще, и ему остаётся только сидеть здесь, словно он — истукан, и молча смотреть на расплывающееся облако перед глазами, смутно похожее на ржавые провода и грязные железяки, стучать обледеневшими пальцами по холодной поверхности стола снова, и снова, и снова… Он выдыхает с лёгким паром из рта, удивляясь, что температура достаточно низкая, а влажность достаточно высокая для такого. Приходится в некотором ступоре подняться на ноги, выключить единственное освещение, ориентируясь лишь на свою собственную, затуманенную от усталости и горя память, нащупывая, наконец, ручку двери и выходя. Снег. Не первый в этом году, он уже видел снег до этого. Но этот первый, который решает осесть милым налётом под ногами. Глаза слегка режет, к счастью, сейчас ночь, поэтому Донни не вскрикивает от белоснежного покрова под ногами, а лишь раздражённо выдыхает и морщится. Мокро. Сыро. Не ему, конечно, жаловаться, учитывая, сколько он прожил в канализации с семьёй, но… Донни замирает, когда расплывчатое пятно начинает быть более различимым. Перед ним предстаёт тот самый загородный дом, двухэтажный, дряхлый, серый, с большой верандой и тёплым светом из окон. Вокруг лишь лес и эта белая «присыпка», что скрипит под ногами и обжигает холодом, ведь тёплой обуви у Донни нет. Но всё это… это не так важно? На крыше сидит знакомая фигура. Без куртки, хотя их две и должен был надеть, раз уж вышел на улицу в такую погоду… Донни раздражённо цокает языком сначала подумав, что не будет лечить этого придурка, потом о том, зачем он туда полез. Поближе к небу? Ловить языком снежинки? Это было бы в его стиле. Но, приглядываясь, Донни не видит ни единого лишнего движения, нет, даже просто движения нет. Микеланджело просто сидел там, на самой крыше, один, среди ночи. Вопрос застыл на языке, когда зрение достаточно обострилось, чтобы разглядеть пустые голубые глаза и совершенно непривычное, не выражающее радости, лицо младшего брата. На пятнистых щеках сейчас блестело что-то… что-то, что сковывало сердце Донни хуже снежинок, забирающихся под куртку и сырости под ногами. Делать новый вздох почему-то больно. Подойдя ближе, Донателло продолжает смотреть на единственного младшего брата, застывшего там, слишком высоко, и Дон не хочет туда лезть, чувствуя, что конечности слишком одеревенели и есть риск, что он просто сорвётся вниз или поскользнётся, свалившись обратно в этот белый, холодный налёт. — Майк? — голос подводит, выдавая слишком хриплые нотки. Донни чувствует, как напряжены его плечи в такой момент. Почему-то страшно видеть Майки… таким. Хочется услышать что-нибудь в духе: «Ахах, погодка атас, правда?», но ответа не следует. Микеланджело просто моргает, опуская голову вниз, смотря на него, но словно не видя. Донни поёжился от этого взгляда и снова выдохнул с лёгким туманом из рта. Сколько он там сидит? Промёрз до костей, наверное… Прогнав дурноту в голове, покачав ей из стороны в сторону, Донни снова поднимает глаза и неосознанно тянется к младшему брату, с опозданием осознавая… он же не достанет. Слишком высоко. Снова выдох, ну, если гора не идёт к Магамеду… — Спускайся, — простое слово, в надежде, что Майки услышит и послушает. Нечего ему там сидеть и куковать, не в такую погоду точно. Проходит около пары секунд, Донни замечает, как на мгновение Микеланджело сильней сжимает верхушку крыши, где сидит, как снова моргает, словно пытаясь осознать его просьбу, лишь после неуверенно двигается со своего места. Сначала шатко поднимается, от чего у Донни чуть не остановилось сердце, хотя, чёрт возьми, Майки такой же ниндзя, ничего с ним не случится, если свалится со второго этажа… с ним ничего не случалось и когда с большей высоты падал. Но почему-то Донни всё равно не по себе. Затем младший уже легче соскальзывает вниз, контролируя лёгкие движения, спрыгивая вниз, приземляясь неподалёку с небольшим проездом по мокрому снегу коленом. Поднимается, не отряхиваясь и да… действительно, все щёки и повязка в слегка застывших от холода остатках воды. Плакал? Там? Один на крыше? Плечи Донни подрагивают, он обнимает этого придурка, не понимая, что с ним делать и что делать… с собой. Майки кажется ледяным, совсем как снег, словно обнимать снеговика. Донни, конечно, никогда не пробовал, но почему-то уверен, что так бы оно и чувствовалось. Он прижимается в надежде… согреть? Или согреться?.. Донателло не знает, но чувствует знакомый с детства запах вперемешку со свежестью. Внутренности скручивает и Донни впервые за долгое время… плачет. Просто плачет. Просто разрывается на части. — Почему… почему я так упрям?! Надо было уехать! Он говорил… он же говорил… — наконец, тот узел, что не давал даже сделать полноценный вдох, развязался, и Донни завыл, словно раненное животное, цепляясь за то единственное, что всё ещё пахло домом… казалось, что ещё немного, ещё чуть-чуть и даже это растворилось бы здесь, в незнакомом им месте, в доме, который им не дом, в пространстве, где Донни не знает, что делать и как быть. На нём тяжким грузом висит ответственность. За Лео, за собственную ошибку, за… всё. И так страшно… так страшно думать, а что если бы он не вышел или не обратил внимание? Сколько бы Майки ещё там просидел? Час? Два? Всю ночь? А утром они бы нашли его, замёрзшего на смерть? Донни бы себе этого не простил. Никогда не простил. Как и тот факт, что его упёртость привела Лео к состоянию овоща на неопределённой срок. Он даже не знает, выйдет ли Лео из комы в принципе! Всё, что ему остаётся — это просто сидеть, наблюдать и ждать. Сидеть, наблюдать и ждать. Всё по кругу, и так каждый день, каждое утро! Ледяная щека касается его виска, а руки похлопывают по карапаксу в тщетной попытке успокоить, но всё без толку, плотину уже прорвало… — Я думал..! О чём я только думал?! Я верил, что нас никто не найдёт! Я хотел доказать, что тоже важен! Что моё мнение… моё мнение не пустой звук… — Донателло был эгоистичен, он искренне считал, что со всем справится, что он умнее Лео, значит, к нему надо прислушиваться. Так почему же?.. Почему всё вышло так? Майки хранит молчание. Вероятно, даже он понимает, что никакие слова поддержки здесь не сработают. Какой смысл твердить: «это не твоя вина»? Донни не послушает, не поверит, продолжит жить с этой болью, пока сам не осознает — он был всего лишь ребёнком… хотя Донателло непременно поправил бы: «подростком», но сути это не меняет. Он молод, и он имел право на ошибку. Как Лео имел право пойти в бой один. Майки знает, что его загоняли, как крысу в лабиринте, но то был выбор самого леонардо — не искать новой встречи с братьями на поверхности, всё вытягивать одному… он всегда кидался в бой один. Такова расплата для каждого из них. Расплата Донни за упрямство, расплата Лео за гордыню, расплата Майки за… за трусость. Ведь он так и не отследил телефон Лео, не ослушался приказа, не оставил Донни и Эйприл, не пошёл за старшим братом. И это тоже был выбор, за который приходилось платить. Но Майки не жалуется, только обнимает продолжающего причитать и плакать Донателло. Когда слёзы кончаются, а сил не остаётся… Донни отстраняется, вытирая лицо рукавом куртки и смотря на младшего брата слегка мутным взглядом. Он всё ещё без куртки на морозе… чёрт. — Пошли домой… надо тебя отогреть… — Гений берёт ледяную руку Майки в свою, уводя в дом. Пусть порог оставит себе этот горький миг вины, боли и усталости. Пусть сохранит в секрете слова Донни и мысли Микеланджело. Ведь только скрипучий снег под ногами слышал всё, но не мог ничего сказать, след останется лишь на лестнице к дому. Мокрый, сырой, но чистый. Завтра его здесь уже не будет, лишь осадок за окном и в душе продолжит бушевать, когда Донни снова поднимется на второй этаж и проверит состояние Лео, чётко и коротко делая запись в блокнот карандашом и хмурясь от сломавшегося в напряжении чёрного кончика своего единственного записывающего «устройства», а Майки в это время будет готовить завтрак, напевая что-то под нос, скрывая дрожащие пальцы за нелепыми танцами и улыбкой. Солнце продолжает светить, планета крутиться, мир движется, и ему нет дела до чувств песчинок среди кучи других живых организмов. Донателло заходит на кухню, пряча свой блокнот за поясом и мельком глянув в окно. Кажется, снег закончился…