Распберри

      Ты улыбаешься так мило. Твои ямочки на лице становятся отчётливее при яркой улыбке. Я улыбаюсь в ответ: нежно, несмело, но улыбка расползается от уха до уха по собственной воле. Мы сидим в гостиной. Чайник ещё не закипел, только недавно поставленный на плиту. Нам надо бы поговорить о чём-нибудь, но каждое слово застревает в кадыке и растворяется в этой утаскивающей химии. Я смотрю на тебя и мне весь остальной мир начинает казаться бельмом, среди которого ты – Полярная звезда, а я – астронавт, летящий на ракете сквозь безграничный космос только к тебе. Ты так близко, но так далеко, а рука тянется достать, глаза с отчаяньем смотрят в твои, и на мгновение колющая боль отзывается в грудной клетке.       Ещё тогда ты любила кошек. Твинклтоуз развалился на полу у твоих ног, мирно посапывая. Даже этот пушистый комочек во сне улыбался, зная что его хозяйка рядом, всегда накормит, согреет, погладит и уделит достаточно внимания. Иногда мне хотелось поменяться с ним ролью ради того, чтобы почувствовать твои ласки, полные любви и заботы. Любишь ли ты меня, моя милая Мэделин, равносильно коту? Любишь ли ты меня, моя милая Мэделин, больше этого готова?       Убьёшь ли ты его ради нашей любви, Мэделин?       Нам по девятнадцать. Он уехал в армию. Я отправляю ему письма для вида, но в голове сломанной пластинкой играешь только ты. Вчера ты так звонко и гулко смеялась с того, как я обрызгала тебя водой в бассейне. Ты плакала от смеха! И я смеялась. Не потому что мне было весело – тебе. Потом мы пошли лакомиться малиной. Твоя бабушка щедро нарвала тебе маленькую корзинку, доверху забитую этими причудливыми ягодками: пупырчатые, яркие, мягкие на ощупь и податливые. Передержи их чуть дольше или не съешь их сразу – развалятся на кусочки, под ними скопится жидкость, отдалённо напоминающая сок. На вкус они кисленькие. Ты всегда морщилась, кривилась, но ела и удивлялась тому, как я их уплетала без перемен в лице. Я вскидывала горделиво голову, чувствуя превосходство над тобой. Во мне игралось дружеское соперничество. Ты никогда не обижалась, я никогда не перегибала палку. И сейчас, смотря на кустарники малины за моим окном, я не могу перестать думать о тебе. Эти причудливые ягоды плотно ассоциировались только с тобой. Каждый раз, когда такая ягодка оказывалась в моём рту и щекотала рецепторы, я закрывала глаза и представляла тебя. Распробывая малину я представляла твоё тело без этого нелепого платья с цветочным узором (у тебя таких платьев целая коллекция), без очков с толстой оправой, в которых ты выглядела нелепо, без нижнего белья. Я представляла тебя уязвимой, нервничающей, смущённой, стеснительной, моей. Представляла как наши тела сливаются, как мы становимся одним целым. Мне не хотелось открывать глаза обратно, не хотелось глотать ягоду и делать паузу, чтобы зачерпнуть новую – тогда первовкусие терялось, и вся дальнейшая картинка становилась блеклой и скудной. Тогда, чтобы разбавить как-то этот казус, я представляла как вгрызаюсь в твою плоть, добираюсь до сырого мяса. Ты не кричишь, не дрожишь. Возможно от шока, возможно я сама заглушила эти душераздирающие вопли. Целовала каждую твою косточку, боготворила каждый лакомый кусочек, который когда-то был тобой. По моему лицу расплывалась улыбка, тонкая линия слюны скатывалась по подбородку и бесшумно разбивалась о дубовую поверхность стола.       Действительно ли ты была бы приятной на вкус?       Мне тридцать восемь лет. У нас замечательныя семья из троих детей. Анджелина так похожа на меня. Иногда, наблюдая за ней со стороны, я вздыхаю скучающе и представляю что она и твоя дочь тоже. Ты отправилась в далёкое путешествие вместе с котом. Поражаюсь живучести Твинклтоуза, в шутку думаю о том, что этот пушистый стервятник переживёт нас всех и будет плясать на наших могилках. Ты всё время в письмах рассказываешь о том, как тебе хорошо, какие места посетила, кого встретила, но ты ни разу не спросила у меня о том, как мои дела. Ты настолько любишь своего кота? Любишь его больше, чем какого-либо парня? Больше, чем меня. В грудной клетке болит. Муж купил мне таблетки, я их пью для вида, но реальную причину такой боли никакая таблетка не сможет утихомирить. Урсула говорит, на это нужно время. Прошло столько лет, а я возвращаюсь к тебе, как наркоман к дозе спустя месяцы кодировки: увидела белый порошок и потянулась к нему. Ты бы, наверное, посмеялась с такого сравнения. Я так давно не слышала твой смех. Когда мы виделись в последний раз, ты улыбалась вежливо. Так, как улыбаются кому-то, чтобы не обидеть. Ох, любовь моя, ты не представляешь что обидела меня ещё очень давно. Ты не представляешь что творится внутри меня когда моё тело не занято, ничего вокруг не происходит и мысли не заняты семьёй. Ты не представляешь как я смотрю на дочь и отчаянно ищу в ней хоть какие-то черты, отдалённо напоминающие тебя, чтобы убедить себя в нашем кровном союзе. Но это неправильно, это так глупо! Ох, глупо, глупо, ГЛУПО! По ночам, когда звёзды особенно яркие, а муж крепко спит или на ночной смене, я подхожу к окну и тоскливо смотрю на самую яркую звёздочку. Мыслю о том, чтобы мои слова дошли до этой звезды, а от неё – к тебе. Хочу, чтобы ты как можно скорее приехала, чтобы мы поговорили, чтобы снова впитывать твои черты, твой голос так же жадно, как человек втягивает воздух после длительной нехватки кислорода. Но эта вежливая улыбка секундными обрывками врывается в мой взор, и я в порыве оставила глубокие борозды на подоконнике. Стиснув зубы, я посмотрела в ту ночь на звезду, видела её насмешку надо мной, и процедила по-волчьи то, что юную глупую меня ужаснуло бы:       Ненавижу тебя.       Ненавидеть проще, чем людить, но оттого больнее. Сколько мне? Сколько тебе? Не имеет больше значения. Моей внучке шестнадцать. Она так похожа на своего отца... Ну и пусть, что в ней нет ничего от меня или Анджелины – с тех пор, как Инна родилась, эта мерзкая колючая боль наконец отлегла. Я почувствовала себя так, словно заново училась дышать полной грудью. Я держала её на руках так крепко, а сама улыбалась и плакала. Она стала моим маленьким спасением от тебя, напомнила о том, ради кого мне стоит быть, и помогла поставить точку над обрывами, к которым я всё время пыталась выстроить мосты. Больше никаких связей. Ты, должно быть, до сих пор не в курсе о рождении Инны. Оно и правильно – больше ты никогда ничего не услышишь от меня. Не пиши мне письма, я сменила адрес. И я тебе не напишу. Для меня тебя нет, твой дом забыт, а нашего «мы» никогда не существовало. Я сама себе пыталась построить это «мы», рискуя потерять настоящую семью. Зачем мне мечтать о тебе, когда у меня есть замечательный муж, умная дочь и сыновья-молодцы, примерный зять и добрая внучка? Ты любишь только кошек, ищешь в них утешение и укрытие от целого мира, где тебя осудят за хождение в девочках. Я тебя не просто осуждаю. Я тебя презираю. И в один день, когда ты умрёшь, я буду смеяться так же звонко и гулко, как смеялась ты. Моё маленькое счастье – большая победа.       А потом я выпотрошу твой труп.       Не знаю, ты ли прокляла меня с того света. В один чудный вечер моя семья рухнула. Я гляжу в зеркало и не узнаю себя. Что случилось с моими глазами? С зубами? С кожей? Моё сердце не бьётся, я не дышу автоматически, лишь по привычке. Запах изо рта ужасный, сколько бы я не пыталась вычистить зубы до белоснежного блеска. Муж успокаивает меня. Заваривает чай, пытается жить как раньше и понять, что нам делать теперь. Как раньше никогда не будет. Я чувствую это своим мёртвым сердцем, которое теперь я могу без страха вырвать из грудной клетки и разорвать с противным хлюпанием. Бедная моя внучка – её бездонные глаза на полностью белом лице смотрели на меня с таким страхом и болью... Я обнимала её, пыталась согреть, а тепла всё не было и не было. Как я могла вырастить такую дочь? Что мы сделали не так? А сыновья? Чувствую, они тоже дурны. Но Анджелина! Аджелина, Анджелочка моя, ну разве так можно?! Ты всю семью отравила! Всю! Как жаль, что я узнала об этом слишком поздно. Мы идём по горячим следам за тем, кто запер Инну в её любимом медвежонке. Кто бы это ни был – он или она – поплатится за то, что делает нашу жизнь хуже. И пока мой муж переехал в свой дом, я осталась в нашем общем. Я буду ждать, буду каждую ночь вглядываться в древесные кроны. Только покажись мне, вредитель, и я гарантирую – твоя плоть будет приготовлена самым лучшим образом.       Твоя плоть намного вкуснее, чем я представляла у неё.       Я узнала о твоей смерти не так давно. То, что ты так любила, тебя же и погубила. Твинклтоуз оказался главным «спинным ножом», да? Тебя подруги похоронили скромно: небольшое надгробие с твоей фотографией и стандартные надписи. Нет, я не принесла с собой цветы или конфеты, и плевать не думаю. Я пробегаюсь глазами по твоей могилке, ища того, чего быть не может. У меня нет сердца, но внутри всё равно налит свинец. У тебя есть внуки. Значит, в одном я ошиблась, и ты всё-таки нашла себе кого-то. Или нет? Может, ты внучат своих подруг считала за своих собственных? Вполне в твоём духе. Я хочу выдавить из себя шутку, но наружу ничего так и не выстреливает чтобы разрезать воздух. Сегодня необычайно пасмурно и тускло. Должно быть печально, а я не чувствую этого. Во мне больше нет боли, нет ненависти, нет обиды. Тогда почему я смотрю на твою фотографию и поджимаю губы? «Прощай», – вот что я пробубнила себе под нос, прежде чем бросить на твою могилу последний взгляд и вернуться к машине. Оказавшись в салоне, а испустила вдох, который непонятным образом возник во мне, и склонила лоб к рулю.       На языке заиграла малиновая кислинка.