Бьёт — значит любит

Первое нежное прикосновение, мимолетное и почти призрачное, обволокивало его неожиданной, странной, неестественной лаской. Оно ощущалось как ледяное дыхание призрака, настолько нереальное, что казалось миражом. Но оно явилось именно в тот момент, когда Айван нуждался в нем больше всего на свете, поэтому и отпечаталось в памяти так живо, постоянно возвращая его мысли к тому мгновению. До переезда в дом Эндрю сероволосый не помнил почти никаких знаков нежности, а во время пребывания там — и того меньше. Но теперь они стали случаться чаще. По неведомой причине блондин избрал эти редкие моменты — когда Айван был слаб и сотрясался от внутреннего шторма — для проявления столь неожиданной ласки. Эндрю был способен на такую ​​немыслимую жестокость, что писателю не требовалось о ней напоминать. В его памяти скопилось столько воспоминаний, что хватило бы на целую вечность, и некоторые из них оставили на его коже неизгладимые следы, спрятанные под одеждой. Он помнил куда больше, чем желал. Но первое нежное прикосновение не оставило ни царапины, ни синяка. Конечно, нежность редко оставляла следы, но Айван настолько привык к жестоким, грубым, насильственным касаниям, что почти ожидал — его кожа и плоть сгорят под этим единственным, таким мягким и нежным прикосновением. Блондин знал, как быть злым, куда ударить, чтобы ранить в самое самолюбие, как разрушить самооценку и сломить дух. Айван тоже не избежал слов, не оставлявших последствий. Но тогда, когда он почувствовал первое нежное прикосновение, не было ни резких слов, ни укусов, ни рычания. Не было ни шуток, ни насмешек, ни издевок с губ Эндрю. Клыки или когти не вонзились в тонкую кожу младшего. Лишь длинные пальцы кодера в перчатках, перебирающие волосы седого, поглаживающие его щеку, мягко скользящие по шее. Прикосновение было… почти пугающе осторожным. По крайней мере, по сравнению с другими прикосновениями, на которые, как он знал, Эндрю был способен. — Витаешь в облаках, Айван? Писатель вздрогнул, когда губы прижались к его уху, а мягкий, низкий голос прорвал завесу его мыслей. Холодные, тонкие пальцы скользнули по телу, легко касаясь кожи и оставляя щекочущий след. Айван не мог сдержать дрожащего дыхания. Нежные прикосновения. Нежность была такой редкой роскошью в этом мире. Кодер редко был с ним нежен, но когда был, то был нежен до предела. Это было похоже на сон посреди кошмара. На теплое одеяло в ледяной снежной буре. На погружение в самое насыщенное, благородное вино, с открытым ртом, готовый позволить ему разрушить чувства, поглотить разум под бархатной паутиной. Айван всегда так лихорадочно вцеплялся в эту нежность, в эти прикосновения, которые приносили ему не агонию, а наслаждение… И это было так жестоко. Эндрю обращался с ним как с нежным цветком, так мягко и осторожно срезая шипы, отсекая все возможности защитить себя, отнимая независимость и чувство безопасности, а его острые когти так нежно и ласково отщипывали каждый лепесток, слой за слоем, пока от седого ничего не оставалось, пока он не становился голым, израненным и бесцветным от такого использования. А потом блондин прижимал его к себе, осыпал красивыми словами и прикасался так, словно тот был самым драгоценным сокровищем, что он когда-либо держал в своих объятиях. Это было несправедливо, злобно, жестоко. И младшему это было так, так необходимо. Язык кодера скользнул по его шее, оставленная им слюна остыла, заставляя кожу седого дрожать, побуждая его прижаться еще ближе к мужчине позади, чтобы остаться в тепле… Он помнил первое нежное прикосновение. Он помнил, как плакал, помнил хаос в своей голове, тьму, такую ​​тьму, повсюду, постоянно, и реку, текущую кровью, животных, превратившихся в чудовищ, весь мир, состоящий из острых зубов и когтей, и шепот в его голове, причиняющий боль, грызущий его изнутри, и это было ужасно… А потом раздался голос. Голос, который он знал, голос того, кого он ненавидел, ненавидел и нуждался в нем, и ненавидел то, как сильно он в нем нуждался. — Ты совсем себя загнал, приятель. Айван был готов умереть. Он приветствовал смерть. Готов был позволить Эндрю разорвать его на куски, разрезать тело и вывернуть внутренности, заставить его съесть собственные органы, пока он еще жив, но такое было желание просто перестать существовать, что он приветствовал дьявола, который, как он был уверен, пришел, чтобы покончить с ним. Но вместо этого было прикосновение. Прикосновение, которого писатель никогда раньше не чувствовал. Рука на его голове, поглаживающая его, как собаку, пальцы, утешительно скользящие по его волосам. Сероволосый сделал то, чего никогда не думал, что сделает, никогда. Он прижался к прикосновению и заплакал… И его слезы не встретили смеха. Нет, их встретила мягкая тряпка, вытирающая его щеки, и он тоже прижался к этому жесту. — Я знаю. Легче не станет, дружок. Это теперь твоя жизнь. Айван снова разрыдался, но ни насмешек, ни кулаков, сжимающих его волосы, ни жестокости на него не обрушилось. Только нежные прикосновения, тихие слова. И он, идиот, напуганный, жаждущий прикосновений пёс, впитал всё это в себя в тот момент, когда парень перестал существовать, и единственное, что от него осталось — это потребность. Потребность быть услышанным, потребность быть тронутым, потребность быть обнятым. Потребность. В каком-то смысле сероволосый знал, что в тот момент он всё-таки умер. Потому что иногда он мог достаточно ясно мыслить, чтобы вспомнить жгучую ненависть к старшему, он мог достаточно трезво мыслить, чтобы понять, что это не настоящая нежность, а скорее способ контроля, небольшая награда вместо наказания, и Айван позволял это, сознательно приветствовал это. Да, он был уверен, что умер тогда. Ему нужно было умереть, чтобы выжить, это был акт доброты, с его стороны к самому себе, чтобы защитить то немногое, что осталось от его разума и личности. И он спрятал это, закопал так глубоко, что никто не мог найти и уничтожить это. Это было спрятано, темно и глубоко, в безопасности. Победа размером со слезу в океане потерь. Он давно забыл, где спрятана эта часть его самого, и, возможно, так было даже лучше. Писатель тихонько всхлипнул, когда блондин толкнул его на колени и наклонился над ним, жадно вдыхая горячее дыхание ему в спину. — Верну тебя на землю, приятель. С тобой гораздо приятнее, когда ты знаешь, где находишься. Айван лишь выгнул спину и прикусил губу. Эндрю, честно говоря, был способен на такое, от чего сероволосый никогда не смог бы избавиться. Способен на невыразимую боль, на такой вред, какого не испытывал никто другой, на пытки, которые не просто убивали, а полностью уничтожали. Но в этих случаях, которые становились всё более частыми, когда писатель был лишь тенью самого себя, едва ли человеком, кодер мог быть с ним так мягок. И он, безумец и дурак, позволял это.