Ты для меня больше, чем музыка

А если Рома не умер? Если всего этого не было, и Олегу просто приснился дурной сон? В котором он кричал и плакал от боли, в котором рвал волосы, в котором пил водку литрами, лишь бы полегчало, лишь бы заглушить боль и залить дырку в грудине. Наверное, где-то в другой вселенной у них всё хорошо. Но Олег не хочет в другой, он хочет здесь. В прошлом. В настоящем. В будущем. Везде, лишь бы Рома был рядом, лишь бы не умер, лишь бы не закрыл глаза насовсем и лишь бы не сделал последний вдох. Олег просыпается посреди ночи. На улице темно, гадкий жёлтый фонарь светит в окно, и даже тёмно-синие шторы, которые, казалось бы, должны заглушить этот цвет, не спасают. Холодный пот катится по лбу Олега, преодолевает кончик носа; крупная капля падает прямо на грудь, заставляя мягкое тело вздрогнуть. Страх. Оцепенение. Всё смешалось в одно единое чувство. Олег хватает телефон с зарядки, практически выдёргивая его вместе с розеткой, и открывает чат с Ромой. 03:14 Рома, ты где? 03:15 Ром, если не спишь, ответь, пожалуйста 03:15 Рома...

Хочется кинуть телефон в стенку, закричать, вспороть горло, располосовать руки и больше никогда не дышать. Олег вскакивает с кровати, включает настольную лампу. Белый свет обжигает тело, подсвечивает татуировки на нём. Олег терпел каждую наколку, стискивая зубы до скрипа и сжимая кулаки до побеления, а молчание от Сащеко пережить не может. Потому что приснилось, что он мёртв. Сотни людей пришли с ним попрощаться, тысячи слёз упали на чёрную землю, миллионы тяжёлых вздохов заполнили воздух. 03:17 Если ты опять объебался, я убью тебя. Ты чёрт, я ненавижу тебя. Завязывай, Рома, это не смешно 03:18 Ну почему ты никогда меня не слушаешь... Ром... Этой ночью Олег так и не уснул. Он звонил Астапову двадцать четыре раза, и ни один звонок не был принят. Алёхин в ёбаном туре, и если он вообще помнит о существовании телефона, уже неплохо. А Роме... Роме Олег звонил пятьдесят девять раз. На шестидесятом телефоне он вырубился, а вместе с ним и силы жать на одну и ту же кнопку. В восемь часов Олег выбегает из квартиры. Он кое-как дожил до утра. Продолжал писать Роме всю ночь и всё утро. Тишина. Сащеко был в сети сутки назад. Сутки. А ведь за это время он уже мог сдохнуть и воскреснуть, мог скурить три косяка и две пачки «Капитана Блэка» с вишней. Сев в машину и пристегнув ремень, Олег поочерёдно открыл адреса больниц с неотложной помощью. Семь адресов. Может, не всё потеряно? Олег мчит под сто восемьдесят, проезжает, а точнее, пролетает светофоры, подрезает придурков на дороге, становясь не лучше, чем они. Первый адрес — «Такого не поступало». Второй — «У нас всё под запись, Вы что хотели?». Третий — «Мужчина, время посещения пациентов с семи до восьми вечерв, вам чего?». Четвёртый — попадание. Олег бежит на стойку регистрации, впопыхах расспрашивает о Сащеко, пока не раздаётся стальной голос позади: — Молодой человек, время посещения больных для всех единое. Хватит висеть на стойке, как в баре. Что Вы себе позволяете? — Ночью... К Вам привозили ночью пациента с фамилией Сащеко? Женщина сощурила глаза. Она повертела в руках картонную планшетку с бумагами. — Сащеко Роман Николаевич? Вы ему кем приходитесь? Сердце замирает. Олег моргает несколько раз, прежде чем ответить. А если умер? Как он будет без своего Ромы? Куда он пойдёт? Что скажет его родителям? Как будет смотреть в их глаза? Олег выдыхает через рот, глаза жжёт, но слёзы, противные и солёные, никак не скатываются. Олег мажет по лицу рукой. Он готов умолять врачей, лишь бы они откачали его, поддерживали мозг в этих ёбанных аппаратах. Ему не жалко ни рубля, он бросит всё и всех, лишь бы его Ромочка был жив. Они ведь провели так мало вместе, а предстоит целая жизнь. Нет, вечность! Галактики, вселенные! Олег не отпустит. Он не потеряет, если не потерял уже. — Лучший друг. Брат... Где он? Он жив? С ним всё в порядке? Я оплачу всё, только спасите Ром... — Олег обрывается. Его запястья берёт в руки женщина. Он даже не обратил внимания на то, с кем говорит. Взрослая, суровая. Лицо острое, глаза смотрели прямо в душу, она уже точно пожалела, что не прошла мимо Олега. — Поступил в двенадцать часов ночи с сильнейшей передозировкой от наркотиков и в алкогольном опьянении. Ему сделали экстренное переливание крови. Он находится в реанимации. Пройдёмте, только успокойтесь, Бога ради. Сейчас Сащеко без сознания, состояние оценивается как стабильное. Соседи успели среагировать. Как же Вы оставили его в таком состоянии? Человека лечить надо, а не бросать. Женщина повела Олега вглубь больницы. Зайдя в лифт, он успел прочитать её бейдж: Пестрова Анна Леонидовна, психиатр-нарколог. Олег выдохнул. Живой... Он обязательно вмажет ему, да так сильно, что Рома забудет о таком слове, как «наркота». Третий этаж больницы был тихим, лишь медсёстры на посту шуршали бумагами. Свет приглушённый, стены голубые, атмосфера успокаивала. Олег проходил мимо больших палат с прозрачными дверьми, то и дело цепляясь за таблички с именами. Последняя палата. Сащеко, подключённый к аппарату ИВЛ. Донельзя бледен, из руки торчали трубки и иголки. Хотелось подойти и поцеловать каждый прокол на вене от иголок, прижать тёплые ладони к наверняка холодному лицу Сащеко; хотелось его обнять, согреть, увезти в другую страну и положить в реабилитационный центр, чтобы ему помогли раз и навсегда. Савченко опять тонул в своих мыслях, уже не пытаясь выбраться. — В себя не приходил. Наши врачи сделали всё возможное. Надеюсь, Вы понимаете, в каком опасном состоянии находится Ваш друг? Его срочно нужно лечить, иначе следующий такой заход окажется летальным. Мужчина, Вы слушаете меня? Думаете, мне хочется стоять распинаться перед Вами? Олег покачнулся, смотря стеклянными глазами на Пестрову. Её взгляд стал мягче. — Да... да. Куда мне стоит обратиться? Деньги не проблема... и когда можно будет зайти к нему? Тяжёлый вздох. Врач нахмурилась. — В Минске есть отделение «Исток». Сейчас там самый высокий рейтинг выздоровления. Но Вы должны знать, что одним миллионом не обойтись... Когда речь идёт о здоровье близкого человека, денег не должно быть жалко, Вы правы. Я договорюсь с администрацией этого центра, будьте уверены. Насчёт приёма... Я уже давно должна была вас выгнать за дверь и держу здесь лишь из жалости. Пестрова приложила ключ-карту к стеклянным дверям, они тут же разъехались в сторону, загораясь зелёным светом по сторонам. В нос ударил прохладный воздух, пропитанный какой-то излишней стерильностью. Ромочка... Скулы провалились, волосы спадали на лоб так очаровательно; Олег подавил желание заправить их за ухо, ощутить всю мягкость... — Завтрак у нас в девять, до этого времени он должен самостоятельно проснуться. Я вынуждена Вас оставить. Здесь есть кнопка экстренного вызова. Не занимайтесь глупостями, хорошо? Вскоре врач покинула палату, оставляя Олега наедине с Ромой. Савченко упал на колени перед ним, сжимая холодную руку в своих горячих. Дыхание тёплой волной коснулось Роминой руки в надежде разбудить хоть так. Олег перебирал тонкое серебряное кольцо на безымянном пальце Ромы. Его подарок. Не снял. — Ты мудак, Сащеко. Я убью тебя сам, но не позволю умереть тебе самому. Идиот... ты такой идиот. Я же просил больше не заниматься этой хуйнёй, мало тебе прошлых разов, да? Рома открыл глаза. Уголки глаз слиплись из-за гадкой жёлтой корочки, хотелось протереть, но сил не было. Правая рука горела огнём, Рома опустил взгляд. Олежа. Ругается прямо в руку Ромы, его тепло распространялось по венам, ползло вверх, заставляя сердце работать на два удара быстрее. Хотелось сказать так много слов, но губы превратились в тонкую нитку, а горло пересохло, будто в нём образовалась пустыня Сахара. Его кудрявый мальчик ещё не заметил пробуждения. И пусть. Это лишь играло на руку. Рома рассматривал кудряшки Олега, сегодня небрежные, торчащие во все стороны. На острых скулах была щетина; левая рука дрогнула из-за желания провести пальцем по ней, ощутить всю жёсткость. Позднее он обязательно заставит Олега её сбрить, потому что она колется, но он его, конечно, не послушает. — Не сердись, — тихо шепчет Рома, не убедившись, что Олег его вообще слышит. Хрустальные глаза Савченко метнулись к лицу Ромы стремительнее пули; слеза покатилась по щеке. Он не смог выдавить из себя ничего. Голос хриплый, Олег увидел, как дёрнулся его кадык. Губы серые, искусанные, их стоило погладить пальцем, а лучше поцеловать, чтобы вернуть привычный розовый оттенок. — Я не спал полночи... Рома, ты не коснёшься этой дури больше никогда. Я чуть не потерял тебя, понимаешь? Я так боялся, что ты умер, Ром... — Мой мальчик... Было так невыносимо больно, что тебя рядом нет. Я не мог... — Рома закашлял, — не мог позвонить тебе, думал, ты злишься из-за нашей ссоры. Ты ведь мой. Пропитан мной. Я почти воспитал тебя, Олежа. И вдруг ты исчез, забился в свою норку и не вылезал, а я хотел приехать, обнять тебя, извиниться много-много раз за свои слова. Но я не виню тебя, мы все ошибаемся, и в этот раз ошиблись мы оба. Я живой, братишка. Злые тётки искололи меня... А ты прижмёшься неловко своим бочком, будешь дышать мне в шею, бояться запустить руки под футболку, я же знаю тебя... Любишь, но никогда не скажешь, не признаешься, даже самому себе. А я вот признаюсь, Олеж: глазки твои, как у щенка, ты так часто смотришь на меня наивно и рассеянно, взгляда не отвести. Они чудесные. Свою дурацкую щетину не бреешь, чтобы продали пиво в магазине без паспорта. А кудряшки! Кудряшки мягкие-премягкие, пахнут так неуловимо сладко, прям как ты. Моё сладкое чудо-юдо. Я бы поцеловал каждый миллиметр твоего лица, твоей чудесной, смуглой шеи, смотря, как ты дрожишь и хочешь больше, но вредный Роман Николаевич тебе этого не даёт, всё ждёт, пока его мальчик об этом попросит. Люблю тебя, Олежа, так сильно, что готов занюхать всё возможное дерьмо, уберегая тебя от него. Я ведь состою из наркоты, и всё для того, чтобы тебе никогда не захотелось её попробовать. Думал, оберегаю тебя сам, но ты оказался быстрее... Спас меня, как уличную кошку, привёл в порядок, обогрел, откормил. И совсем скоро отвезёшь меня хер знает куда, да? Лишишь единственной затычки против боли. Я знаю, так будет лучше, и если тебе настолько сильно хочется меня вылечить, то стань моим, Олеж. Проведи со мной всю свою и мою жизни, целуй, обнимай... я ведь тоже этого хочу. Вытащи меня из этой ямы, Олег, пожалуйста... Слёзы катились градом. На белой простыне было тёплое, мокрое пятно, с руки Ромы падали горячие капли на пол, ещё чуть-чуть и прожгут дырку. Любит. Спасёт... Конечно, спасёт, готов был спасти после первого обращения «Олежа». Олег встал, налил стакан воды и дал Роме, придерживая его голову. Он жадно хватал воду, осушил полный стакан и вздохнул как-то с облегчением, точно вся дурь вышла из его прекрасного тела. — Ром... Только не молчи больше никогда, не надо затмевать боль этим. Я не дам больше, я не позволю, я поставлю тебя на ноги и заставлю жрать нормально... Только живи, Ромочка, ты только живи. *** Время в реабилитационном центре летело медленно для Ромы и стремительно для Олега. Лечение оказалось невыносимо дорогим, настолько, что Олегу хотелось набухаться в хлам от количества нулей. Но он себе этой слабости не позволил. Экстренная организация тура прошла успешно, и после каждого концерта деньги оказывались на счету клиники. Олег звонил Роме каждый день по четыре раза. Узнавал, как дела; говорил, что невыносимо скучает; желал скорейшей поправки. Обхитрить Сащеко было невозможно даже с номером врача, хотя его наличие, признать, создавало иллюзию безопасности. Месяцы шли. С каждым днём голос Ромы звучал лучше, а прогнозы — позитивнее. Страшно представить, сколько лет жизни забрала эта дрянь у Ромы, но остаток Олег терять не намерен. Поиграли — и хватит. Последний концерт дался особенно тяжело. Аудитория росла с каждым выступлением, но вместе с ней и вопросы: а где же Англичанин? Олег игнорировал, держал эту тайну под семью замками в трёх сейфах. О личной жизни его Ромочки больше никто не узнает ни грамма. Мокрые кудряшки прилипли ко лбу; рубашка, давно расстёгнутая, открывала девушкам вид на стройное тело Олега и татуировки, которые, при желании, можно было даже разглядеть. Последняя строчка. Последний аккорд. Олег скрывается со сцены в тумане, пока толпа кричит и ликует. Уже завтра он увидит Рому и заберёт его домой. На всякий случай, Олег нашёл неплохую квартиру неподалёку от рехаба, чтобы упечь туда Рому даже при малейшем отклонении в здоровье. Но этого не будет. Не будет... Савченко набирает знакомый номер и подносит телефон к уху. Гудки идут подозрительно долго. Блять, нет! Олег думает о самом плохом. Что могло пойти не так? Думая о самом ужасном, раздаётся голос — мягкий, будто под кайфом, — сердце опять чуть не останавливается. — Привет, Олежа, — бархатно шепчет Рома. — Ты обдолбанный? Сащеко, если я сейчас наберу врача и узнаю то, чего не хочу, то закрою тебя в дурке. — Олег... Я чист. Просто хорошее настроение. Завтра ты приедешь, я увижу твои глаза, коснусь твоей кожи... Так сложно поверить, что я не сорвался? — Ты не имеешь права срываться, — Олег тяжело вздыхает. — Как ты? Ничего не болит? Тебе лучше? — Меня уже пускают в тренажёрку. Это должен был быть сюрприз для тебя, но больше не могу держаться. Возможно, мои руки стали сильнее, чем твои. Как думаешь, мне хватит сил впечатать тебя в стену, а потом поднять на руки, и... — Стой, — Олег как-то странно выдыхает. Нет. Пока он лично не убедится, что Рома здоров и не выглядит как мертвец, не позволит ему даже самостоятельно ходить. Но конкретно сейчас все сладкие слова звучат слишком сладко для человека, который мечтает о касаниях уже полгода. — Я тут не один, а ты говоришь такое. Рад, что тебе лучше, намного лучше... Не надейся, что будешь жрать всякую гадость дома. Я возьму меню столовой и буду готовить тебе сам, понял? — Конечно, мам, — недовольно выдавливает Рома. — Олег, хватит. Всё уже позади, ты мне каждый день будешь припоминать это? — Ты не знаешь, в каком я был состоянии, о чём ты говоришь? Я ведь думал, что ты..! Был уверен, Сащеко! Я бы жить после такого не смог, моё тело существовало бы только физически, а разум... боль... — Олег задыхается в словах, перед глазами — жуткие образы. Похороны, кладбище, слёзы. Тот день был оковами, которые больно впились в кожу, словно иглы вставляют одну за другой, одну за другой... — Олеж, — голос мягкий, Олег чувствует, что Рома хмурится. — Всё хорошо, я тебя не оставлю. Не оставлю тебя, слышишь, моя радость? Не нервничай. Иди выпей чаю... или ты сразу в аэропорт? — В аэропорт. Мне нужно успеть оставить вещи в квартире и купить еды. Твой папа обещал привезти тебе одежду из Могилёва. — А мы потом уедем в Петербург? — спрашивает Рома виновато. — Если тебе там легче... — Мне легче с тобой. Я больше не хочу в Могилёв, и в ту квартиру тоже не хочу. Там всегда было плохо, я там всегда... — Я понял, — резко отвечает Олег, прекрасно понимая, что хочет сказать Рома. — Хорошо, мы уедем в Питер. Но не сразу, ты должен понимать... Мне пора собираться. Не думай о плохом, и не делай глупостей, пожалуйста. Пока, Ром. — Хорошего полёта. Я скучаю. И Олег скучает. Больше, чем девушки по своим дембелям. Больше, чем ребёнок в садике по маме с папой. Больше, чем хозяин по мёртвому питомцу. Олег всегда скучает по Роме, даже когда не видит его пять минут. После того, что случилось с Ромой, Олегу всегда будет мало. Он не вернётся к прежней жизни, никогда не избавится от щемящего чувства в груди, не избавится от липкого страха, который пробирает до костей, стоит только вспомнить тот день. Олегу стоит обратиться к врачу, он это знает, но его любимый врач — здоровый Рома, которому не надо периодически пропадать на неделю, чтобы самоуничтожить себя. Рома всегда мог поддержать и успокоить Олега. Но Ромы сейчас не было рядом. Любовь. Любовь не дала Роме умереть, Олег был уверен в этом. Одно лишь чувство не дало яду убить Рому, не поглотило в чёрную Бездну. Савченко любил Рому до беспамятства. Знал, что делает ему больно, когда напоминает о том дне, но сделать с собой ничего не мог. Пытался показать, как сильно любит его, привить чувство того, что жить можно охуенно и без дерьма в виде порошка или жидкостей. *** В самолёте Олег почти сразу уснул. Его разбудил Петя лёгкими ударами по коленке: мол, вставай. В коллективе все знали сложившуюся ситуацию, но никто её не обсуждал — не хотели видеть ещё более разбитого Олега, чем сейчас. Астапов и Алёхин узнали сразу, как перезвонили Олегу. Пообещали обругать Рому, как только встретятся. Они несколько раз навещали Сащеко, и каждый такой раз сопровождался видеосъёмкой, чтобы никто не принёс какой-нибудь херни, даже в шутку. Во время нахождения в рехабе Рома много занимался музыкой. Читал тексты Олега и Дениса, указывал, где что стоит поменять или перефразировать. Возможности переместить свою студию в палату не было, поэтому лёгкие биты писались на ноутбуке. Рома и правда держался. По ночам всегда хотелось вырвать капельницы из вен и пойти спиздить психотропные вещества. Неважно как, Рома бы обхитрил, он бы смог, он в этом прекрасен. Но все мысли оставались нереализованными, и приходилось мучиться от ломки. Болело всё тело: каждая мышца невыносимо ныла, кости были разобранным лего, в глазах полопались капилляры, бессонница стала его лучшим другом, руки тряслись ужасно; но Сащеко не сдавался. Не мог бросить Олега, не имел права заставить его переживать и давиться слезами. Он больше не позволит своему мальчику испытывать боль, хотя прекрасно осознавал, что тот день Олег не забудет, что ему нужна помощь. Но как сказать об этом? Отправить его к психологу, пока сам борется за жизнь? Это же смешно. Рома не курил. Знал, что пачка «Капитана Блэка» лежит в кармане куртки и прожигает его, ждёт своего часа. Без сигарет он не проживёт, как бы ни старался; слава врачам, которые первые несколько дней привязывали Ромины запястья к койке, чтобы тот не лазил в чемодан за спрятанной сижкой. Потом отпускало, и Рома вспоминал, почему вообще во всём этом оказался. Было стыдно и совестно, настолько, что хотелось иногда повеситься или сигануть из окна. Ни то, ни другое он сделать не мог. Мог лишь вспоминать глазки Олега, смотрящие на него в больнице жалостливо и наивно, умоляли жить. А ведь и правда умоляли... Всё существо Олега было создано лишь с одной целью: вернуть Рому к жизни, он это прекрасно осознавал, а потому старался, боролся, выживал. Когда его впервые привели в тренажёрный зал, Рома хотел на всех наорать и уйти в палату. Длинные конечности стали его вечными врагами. Никакой пользы. Поднять гантель весом в десять килограмм одной рукой было чем-то невозможным, чем-то, что заслуживает трёхэтажного мата и пару грамм порошка. Врачи то и дело косились на слишком худые руки и ноги, на плоский живот и неширокие плечи. Они не могли осуждать в слух, но по взгляду было понятно: Рому достанут со дна, с неохоткой, но достанут. За три месяца в тренажёрном зале Рома добрался до жима в шестьдесят пять килограмм, делал по десять подтягиваний, сорок отжиманий и столько же приседаний. Заметил, что спина стала больше, а на животе появились первые, еле заметные кубики пресса. Сащеко хотел выглядеть красиво для Олега, удивить его, доказать, что достоин быть с ним, выступать на одной сцене и, если повезёт, то спать в одной кровати. После признания в больнице, Рома чувствовал себя странно-неловко, но ни в одном телефонном звонке не подал виду. Вылил всё наружу, заставив Олега поверить, что может ступить на дорогу исправления. Рома всё время ждал, когда Олег скажет, что любит его, хотя бы в одном телефонном звонке или сообщении. Не давил, просто ждал. Знал, что нужно много времени, прежде чем Олег решится сказать это в лицо, глядя в глаза. Сащеко не сомневался: Олег любит его, и выражалось это в действиях. А ещё песнях, многие из которых были посвящены Роме. Он не пропустил ни одного видео в ТикТоке с концерта Олега. Лайкал каждое, сохранял в галерею, чтобы пересматривать и любоваться своим милым. На некоторых строчках песен Олегов взгляд менялся. Рома понимал: он поёт это ему лично. В такие моменты становилось невыносимо больно, что Рома не может услышать это сам. Но время неумолимо шло, и вот, настала ночь перед встречей с Олегом. Утром Рома собрал все вещи, прошёл контрольный осмотр врачей и очередную сессию с психологом. Добрая девушка со светлыми короткими волосами. Её звали Галина. Рома был ей бесконечно благодарен за то, что приняла откровения об Олеге, не осудила, а поддержала. Галина сказала, , что их сессии будут продолжаться ещё долго, но уже не в стенах больницы, а у неё в офисе или дистанционно. Олег поможет не сорваться Роме физически, а Галина — морально. Чёрная футболка облепила Рому, наконец подчёркивая какую-никакую спортивную форму. Такого же цвета джинсы показали длину ног. Остались считанные минуты до встречи. Олег подходил к палате с чувством волнения и странным смущением. Уши и шея горели, будто он идёт на эротический массаж. Дверь открывается, и... их взгляды встречаются. Полгода разлуки — это сто восемьдесят два дня, четыре тысячи триста восемьдесят часов и двести шестьдесят две тысячи восемьсот минут. Глаза у Ромы были голубые, почти прозрачные. Зрачки узкие, лицо приняло розоватый цвет, бровки, как обычно, жалобные — ничего общего с истинной натурой Сащеко. Рома первый преодолел расстояние и обнял Олега, крепко и нежно, наконец зарываясь пятернёй в мягкие волосы и перебирая их. В нос ударил знакомый, сладковатый запах. Олег провёл рукой по спине Ромы, с тихим восхищением обнаружил напряжённые мышцы; ладони огладили плечи и предплечья, точно отмечая увеличение в размере. — Ты точно здесь лечение проходил, а не вступил в клуб бодибилдеров? — играючи спросил Олег, неловко отстраняясь. — Заметил, — ответил Рома, специально понижая голос. Врач смотрела на эту идиллию с улыбкой, после, нехотя нарушила тишину. — В течение ремиссии Роман Николаевич будет проводить сессии с психологом Галиной, у него уже есть её контактные данные. В случае ухудшения состояния Вы должны немедленно сообщить нам и транспортировать Романа Николаевича сюда. Подпишите здесь, и здесь, Олег Вадимович, — Олег быстро поставил подписи, возвращая взгляд к Роме. — А Вы, Роман Николаевич, вот тут. Как только оба сели в машине, Рома притянул Олега к себе за шею и оставил лёгкий укус недалеко от кадыка. Из Олега вырвался полустон, а глазки очаровательно закатились назад. Смущение обожгло щёки и уши. Татуировка поросёнка на шее иронично порозовела. Рома отстранился, делая довольный вид, будто ничего не произошло. — Там ещё и пикапу учили? — недовольно спросил Олег, стараясь выглядеть уверенно. — Я слышал твой стон, не строй из себя недотрогу. Мы не виделись полгода, думаешь, отделаешься одним объятием? — Я просто... не привык, что мы... вместе? — Бля, братан, тебе реально так тяжело поверить, что после признания в любви, между двумя мужиками могут быть отношения? Олег, не будь девочкой-подростком. Я не собираюсь тебе объяснять, что люди могут делать, находясь вместе, окей? Голос Ромы звучал строго, как сталь. В такие моменты он превращался в Романа Николаевича, и посмотреть ему в глаза было почти страшно — вдруг загипнотизирует? — Да блять, Рома! Мы же медийные личности, вдруг кто-то что-то заподозрит? — Заебёшь... Чувак, мы обнимаемся на сцене полуголые уже пять лет, я так вообще тебя лапаю, не похуй? Все уже давным-давно привыкли. Для фанаток это фансервис. — Ладно, ладно! Хорошо... просто дай мне привыкнуть к мысли, что теперь на меня свалились обязанности жены. — Заметь, ты сам это сказал, — прыснул Рома, хлопая сидение. Машина тронулась, и Рома, ничуть не смущённый, положил большую ладонь на ляжку Олега, сжимая её. В таком положении они ехали до самого дома. Квартира была большой. Две комнаты, просторные кухня-гостиная и ванная. Олег не знал, как они будут спать, поэтому в одной комнате была двуспальная кровать, а в другой — раскладной диван. В обеих комнатах были рабочие столы. Олег услужливо занял комнату с диваном, быстро раскидав одежду и технику по комодам и стеллажам. В Роминой комнате вещи были расставлены аккуратно: аппаратура нетронутая, зарядки и прочая хрень, которая нужна ему для работы упорядочены на столе. — Опять двадцать пять! Ты не будешь спать один, — утверждающе сказал Рома, заглядывая в комнату Олега. — Даже не надейся, ясно? Будешь меня избегать — получишь по ебалу. — Задрал, — закатив глаза, сказал Олег. Следующие пару часов оба занимались расстановкой вещей и приготовлением еды. Рома перенёс некоторые вещи и одежду Олега в их комнату, чтобы у того даже не было попытки увильнуть от совместной кровати. Сащеко искренне не понимал, почему Олег так боится их отношений. Хотя отношениями это было пока сложно назвать. Они даже ни разу не целовались, что уж говорить о сексе. А вот Олег причину своей отстранённости прекрасно знал: страх. Страх, что все о них узнают. Страх, что Олег окажется хуёвым партнёром и не сможет ублажать нужды Ромы. Не так поцеловать, надавить на слишком чувствительное место в порыве нежности, а секс — отдельная история. Олег убеждал себя, что это дело привычки, и со временем он сможет без зазрения совести кинуться Сащеко на шею и целовать его до тех пор, пока не посинеют губы. А пока это липкое чувство пронизывало Олега с каждым часом всё сильнее. По рекомендации врачей, Олег приготовил мясо с малым количеством масла и варёный картофель. Рома выглядел довольным, пока ел, это радовало. — С обязанностями жены справляешься отлично, — усмехнулся Рома, запивая еду яблочным соком, хотя хотелось пивом. — Вот ты гад, — беззлобно ответил Олег, — спасибо. Приём пищи прошёл хорошо. Оба наелись и даже подобрели. Рома обдумывал свой план наступления. Хотелось поцеловать Олега до безумия сильно, а ещё сильнее — просто хотелось Олега. Услышать вновь его прекрасные вздохи, поймать собственное имя на губах, заставить дрожать. Одни мысли возбуждали в Роме все чувства и нервные окончания, как по щелчку пальцев. Пока Олег протирал влажную посуду, Рома неслышно подошёл сзади и расставил руки по обе стороны от Олега. — Долго будешь бегать от меня? Олег опешил. Он напрягся, дыхание сбилось. Ну чёрт бы тебя побрал, Рома! — Ром, — Олег начал спокойно, пытаясь успокоить бешеное сердцебиение. — Олеж, повернись ко мне и посмотри мне в глаза. Олег послушно развернулся. Пара голубых глаз смотрела в собственные, прожигая в них дыру. А потом Ромины губы накрыли Олеговы, и он окончательно растворился в руках Ромы. Напористый язык раскрывал рот Олега, танцуя с языком танго, проводил кончиком по нёбу; Рома кусал губы, наконец слыша сбивчивое дыхание. Он усадил Савченко на столешницу, проникая донельзя горячими руками под его футболку. Рома гладил спину, спустился на талию, а с неё — на бока. Как же люди недооценивают бока. У него это было одним из самых чувствительных мест; Рома заметил неожиданную реакцию на прикосновению к бокам Олежи ещё давно, на одном из концертов, когда во время объятий тот вздрогнул всем телом и тихо вздохнул. — Молодец, хороший мальчик. Обними ногами мою талию, — приказал Рома, подхватив Олега на руки. Путь лежал в спальню. Бездна захватит обоих, но не пугающая и чёрная, а страстная и нежная, она окунёт их с головой в ощущения и эмоции. Рома был готов, а убедить Олега было не так сложно. С трепетом и нежностью уложил Олега на кровать. Он был ласковым, мягким, невероятно притягательным. Олег целовал с напором, разрушая все собственные рамки. Рому хотелось до безумия сильно. Олег слишком долго грезил об этом, чтобы не принимать никакого участия в процессе. Длинные пальцы Сащеко ловко подцепили футболку Олега, и через секунду он уже был с голым торсом. Рома провёл рукой по смуглой коже, цепляя соски, послышался рваный вдох. Шальная улыбка отразилась на лице Ромы. — Какой чувствительный. Ты трогал себя во время нашей разлуки? В области собственной шеи послышался томный вздох. Олег не собирался отвечать на вопрос сразу, Рома это чувствовал. Намеренно сильно сжав соски, Олег всё же подал голос. — Один раз, — Рому прошибло током. Он был пьян без вина и кайфовал без героина. — Я... редко был один. Рома развязно начал выцеловывать Олегову шею, слушая мелодию нежных стонов и вздохов. Олег не признается, что ему сносило башню от прикосновений и ощущения рук Ромы на себе, тело скажет само за себя. Он удивительным образом попадал по эрогенным зонам Олега, будто читал его мысли. Руки Сащеко прекрасные: сильные, быстрые, грубые и нежные одновременно. То сжимали тело до красных следов, то успокаивающе гладили. Рома приковывает взгляд к милому личику, останавливается на раскрытых красных губах, розовых щёчках и до опизденения красивых глазках, которые сверкали и сразу же закатывались. Стояк упирался в ногу, и делать вид, что Олег ничего не чувствует и не замечает, становилось слишком сложно. Футболка слетает с тела Ромы с космической скоростью, оставаясь в ёбанном коридоре квартиры. В комнате полумрак, Рома хочет видеть Олега чётче. Ощутив резкий холод, Олег понимает: Рома ушёл. Брови сдвигаются к переносице, а из груди выходит разочарованный вздох. Неужели всё? На потолке загорается синяя диодная лента, свет падает точно на Олега, подсвечивая его со всех сторон. Рома наваливается стремительно, и с какой-то животной жадностью кусает Олега в яремную впадину. Длинные пальцы Олега смыкаются в волосах Ромы, ощутимо сжимают их и тянут на себя. Сащеко вырывается из хватки и молниеносно переворачивает Олега на живот, скрутив его руки за спиной; в кудрявой шевелюре появляется пятерня. Рома довольно хмыкает. Олега держат за волосы как суку, вжимают в кровать, и однозначно пялятся на округлые ягодицы, а он и рад этому. Тело потряхивает, кожа покрывается волной мурашек. — Я даже не коснулся тебя там, а ты уже дрожишь... Мой прекрасный мальчик, я боюсь представить, как долго и много ты фантазировал обо мне, прокручивал в своей прелестной головушке этот момент, жаждал ощутить на себе мои руки. Я прав, Олеж? Ну же, признайся. Я хочу знать каждую твою грязную фантазию, хову знать, что глубокими ночами ты желал быть затраханным до звёзд в глазах. Олега заводят эти слова сильнее, чем все действия, совершающиеся над его телом. Он толкается в кровать и стонет от стимуляции члена. Заметив это, на задницу прилетает неплохой такой шлепок, от которого Олег скулит и вздрагивает. Рома вновь довольно улыбается. Он снимает брюки и так же кидает в неизвестном направлении, наконец обретая возможность почувствовать горячие ладони Олега на себе. Рома гладит успокаивающе ягодицы, целует шею Олега, спускается вниз — на лопатки. До боли в сердце хочется поцеловать Олега везде, не упустить ни одного сантиметра, показать, как сильно Рома его любит, как силлно скучал. Показать, что он действительно изменился ради своего чуда. Штаны Олега испарились так быстро, словно их на нём никогда и не было. Были только руки Сащеко. Требовательные и невероятно желанные. Олег вновь оказался на спине. Глаза встретились с Ромиными. Они говорили на каком-то своём, незнакомом языке, точно понимая желания друг друга. Передавали гигабайты информации, не замечая, что ещё чуть-чуть, и зрачки точно примут форму сердца. На Олега было смотреть до безумия приятно. Растрёпанные волосы, просящий, даже умоляющий взгляд, эти губы... Их хотелось целовать и целовать, сминать, кусать — всё ради удовольствия Олега. Тело чудесное, бархатное; при всей стройности Олега, был маленький животик, от которого сносило крышу капитально. Рома положил на него руку — прикосновение выдалось даже ласковее и нежнее, чем планировалось. Мурашки побежали по обоим телам. — Тебе не холодно? — заботливо спросил Рома, проводя второй рукой по гусиной коже. — Нет, — тихий и горячий шёпот. Олег хочет уже слишком сильно. Рома стаскивает боксеры, наблюдая смущение Олега. Пальцы тянутся к члену Ромы, касаются головки, и Олег успевает провести по всей длине пару раз, прежде чем Сащеко отстраняется. Кровать неожиданно выпрямляется, будто Олег не весил ничего. Рома возвращается со смазкой. И где он её только достал? Олег сам снимает с себя последний элемент одежды, наконец освобождая напряжённый член. Низ живота тянет, и кажется, что даже соски набухли, как у девчонки. Сащеко выдавил достаточное количество лубриканта на пальцы и, разогрев, провёл ими меж ягодиц, на ощупь находя углубление. От такого прикосновения Олег резко вздыхает и вздрагивает, ноги рефлекторно сжимаются, но руки Сащеко их ловят, разводя обратно. Ощущение от слишком интимного прикосновения прошло электрическим током по позвоночнику; Олег был благодарен, что Рома не выбрал для их первого раза какой-нибудь стол или душ — он бы упал от кайфа через секунду. Ноги стали ватными и мягкими. Рома вводит одну фалангу осторожно и терпеливо, давая возможность привыкнуть. А к такому хрен привыкнешь... Глаза метнулись к раскрасневшемуся лицу Олега. — Постарайся расслабиться, — успокаивающе просит Рома. — Ты уже делал это с кем-то? — поставленный им вопрос всё портит. Олег обречённо вздыхает, ожидая, что Рома отстранится. — Когда работал санитаром, то увлёкся одним парнем, — непонимающе добавляет он, — после пары ночей всё закончилось. Нам неинтересны были отношения. — Поцелуй меня, — просит Олег, зарываясь в волосы Ромы. Откровение стало связующим звеном, чтобы Рома протолкнул вторую фалангу. Колени Олега в срочном порядке закинуты на плечи. Признаться: это ебать как сильно возбуждало. Губы Ромы быстро впечатываются в губы Олега, язык дерзко исследует его рот, обводит острые клыки. Тонкая струйка слюны натянулась между их губами и лопнула, оставшись на подбородке Ромы полосочкой. Олег закатил глаза от слишком охуенного вида. Рома погрузил палец полностью и надавил на простату; Олег подскочил так, что мог выбить не меньше трёх зубов, прилети его рука пятью сантиметрами правее. — Ещё, — тихо стонет Олег. Рому это откровенно смешит: чувствительный, весь влажный, красный, с манящими губами требует коснуться его там ещё раз. Чудесный голос сбивает Сащеко с толку, и тот сдерживается из последних сил, лишь бы не войти в Олега рывком и не вытрахать всю его душонку. Рома толкает второй палец, ноги на плечах ощутимо сжимаются в петлю, а стоны становятся громче и рванее. Может, его милый Олежа заслуживает всех трёх? Очередной поцелуй, а вместе с ним — третий палец. Олега трясёт, словно он на американских горках, вот только вместо экстрима — чистый экстаз. Он хнычет, пытается прикрыть лицо руками, но их безнадёжно перехватывает Рома, удерживая над головой. Его губы касаются шеи и сосков, а невероятно длинные пальцы проезжаются по простате в который раз, подводя Олега всё ближе и ближе к концу. Но даже если его мальчик кончит сейчас, Рома доведёт его до второго, а может, и третьего оргазма, пока очаровательные ножки не расслабятся и не упадут на кровать, обессилив. Олег ощущает резкую пустоту, которую сразу сменяет ощутимое давление около сфинктера. Радиус Ромкиного члена явно превышает собственный. Так ли Рома хорош на самом деле, как всегда заявлял девчонкам? Сащеко входит медленно и плавно, но Олег всё равно испытывает боль, пока член не касается простаты. Тело прошибает током, пробирает до костей, парализует. Олег стонет так громко, что Рома считает себя контуженным ещё несколько секунд. Узость возбуждала всё больше. Хотелось остаться в таком положении навсегда. — Сжимаешься как блядь, — констатирует Рома, огладив щёчку Олега. Фрикции медленные и мучительные, Рома даёт привыкнуть. Темп наращивается, и он замечает: Олег сам подмахивается бёдрами, в надежде опять почувствовать член Ромы на чувствительной точке. Рома сжимает бока, останавливая Олега. Сащеко брал его так охуительно хорошо, что голова кружилась без экстази. Стоны и всхлипы, хлюпанья и шлепки создали симфонию звуков, в которую хотелось добавить привычной электроники или клавиш, но поблизости ничего не было. Дирижёром выступал Рома. — Быстрее, Ромк, — скулит он. Сащеко смеётся. Толкается нарочито резко и быстро; замечает удивлённую физиономию и замедляется. Быстро — боль, медленно — точное попадание по простате. Простая формула, понятная даже филологам. Рома продолжает двигаться размашисто, не ускоряясь. Замечает, как член полностью пропадает, лаская податливое тело. Олег начинает всё явственнее чувствовать приход. Каждое попадание по простате отзывается во всём теле ебануто охуенным ощущением: будто колючая проволока обвивает кожу, а сразу после, тело оказывается в прохладной атлантической воде, которая залечивает каждый укол. Для опоры Рома одной рукой скользнул выше, обнимая за бок ласково и прижимая бёдра Олега к кровати. Савченко оказывается на животе быстро, едва успев осознать всё, что произошло за послндние секунды. Член Ромы вновь где-то внутри, и сейчас ощущается куда больше, ярче и пизже. Длинные пальцы находят рот и проникают в него, обводят щёки, нёбо и гладят язык. Охуенно. Олег пытается заглотить, но получается неумело; он клянётся себе, что обязательно обучится этому. Сзади дыхание учащается. Всё не настолько плохо. Пальцы выскальзывают из рта и сжимают шею, лишая кислорода. В момент становится так плохо-хорошо, что вот-вот, и Олег точно ебанётся в обморок. Ласковые и сильные руки этого сделать не дают: вовремя отпускают горло Олега и укладывают его голову на мягкую подушку, не забыв растрепать мягкие волосы. — Ты для меня больше, чем музыка и вся любовная хуйня, — говорит Рома на ухо. Олега торкает, и он кончает именно в этот момент, звонко выкрикнув имя Сащеко и забрызгивая светлое постельное бельё. Рома кончает следом, его мозг плавится от этого охуенного стона. Член сжимает внутри Олега почти до боли. Рома думает, что кончить второй раз — охуенная идея, но Олег расслабляется, высвободив член из тисков. — Я тебя тоже люблю, Ромка... — еле дыша мычит Олег в подушку. Сащеко отстраняется и наваливается на Олега сверху. Пару минут они лежат вот так, молча, слушая дыхание. Пальцы находят шею Олега и надавливают массажными движениями, постепенно смещаясь на плечи. Олег мычит от удовольствия на ухо Роме. Второго захода не выдержат оба... Савченко поворачивается лицом к Роме и смотрит в его глаза. Красивые, светлые, хочется в них утонуть. Целует кратко и нежно, утыкаясь носом в грудь. — Больше чем музыка — это ахуеть как сильно, Ром. — Именно так я тебя и... люблю, — поверженно шепчет Сащеко, удерживая указательный палец перед губами Олега. — Я хочу спать, — зевая, шепчет Рома. — Что тебе мешает? — Твой вставший хер и желание помыться! Олег удивлённо хлопает глазами и смотрит вниз. Он прыскает от смеха, смущаясь и кусая Рому за шею. — Это ты виноват. Не удовлетворил меня как следует. — Ты завтра не сможешь сидеть и ходить. О чём речь? — Заткнись, извращенец. Олег смолкает и тянет Рому на себя. Кое-как оба плетутся в ванную комнату. Касания к телам расслабленные и нежные, но в глазах Ромы время от времени загорается огонёк, когда в поле зрения появляются ягодицы Олега. Он прижимает его к плитке и целует. И так будет каждый раз. В каждой жизни. Это больше, чем музыка. Больше, чем объём всех океанов. Больше, чем количество планет в космосе. Больше вселенных. Больше, чем страсть к музыке. Рома любит Олега больше всего на свете. И больше никогда не подведёт.