В тени драконьих крыл

Она очнулась не от звука, не от света, не от боли, а от тишины. Это была не та тишина леса, где ветер шуршал листьями и где-то ухал филин. Это была тишина, которая давила на уши, как вода на глубине. Тишина, в которой не было жизни, только стены, сложенные из грубого камня, покрытые слоями плесени и вековой сырости. Первое, что она увидела, когда открыла глаза, — это трещина в потолке. Она шла от угла к углу, извиваясь, как чёрная молния, застывшая в вечном разряде. Сквозь неё сочилась влага, и капли падали вниз с мерным, гипнотическим звуком: кап... кап... кап... Они ударялись о каменный пол, разбиваясь на тысячи мельчайших брызг, и этот звук был единственным доказательством того, что время вообще существует. Гермиона попыталась пошевелиться, и тут же поняла, что её руки прикованы к стене. Тяжёлые металлические браслеты — холодные, шершавые, с внутренней стороны покрытые тонкими рунами, которые пульсировали тусклым багровым светом. Они не позволяли ей подняться, не позволяли даже сесть прямо — она висела в полулёжа, её запястья горели от напряжения, а плечи ныли от неестественного положения. Каждое движение отдавалось тупой болью в суставах, и она поняла, что висит здесь уже не час и не два — мышцы успели затечь, а кожа под браслетами стала влажной и липкой от пота и крови, которая сочилась из-под металла. Она осмотрелась. Комната была маленькой, не больше десяти шагов в длину и шести в ширину. Стены из серого камня, кое-где покрытые чёрным налётом — плесень или копоть, она не могла разобрать. В некоторых местах камень был выщерблен, и в этих углублениях застыла грязь, смешанная с чем-то тёмным, что могло быть кровью. Пол был мокрым, с тёмными пятнами, которые могли быть водой, а могли быть кровью — старая, засохшая, впитавшаяся в камень, она не смывалась даже веками. В углу стоял деревянный стол, такой старый, что его ножки были подгнившими, и на нём — единственная свеча в железном подсвечнике. Её пламя было слабым, жёлтым, оно колебалось от сквозняка, который она не чувствовала, но он был где-то здесь, в этой сырой, холодной норе. Воздух был тяжёлым. Пахло сыростью, плесенью, чем-то металлическим — и ещё, где-то глубоко под этим, слабым, едва уловимым запахом смерти. Не свежей смерти, не той, что пахнет кровью и испугом, а старой, привычной, которая въелась в стены, в пол, в самый воздух этого места. Здесь умирали. Много раз. И стены помнили это. Каждый камень хранил в себе последние вздохи, предсмертные крики, которые давно стихли, но не исчезли — они остались здесь, как эхо, которое никогда не затихает полностью. Гермиона попыталась вспомнить, что случилось. Отрывки — зелёные вспышки, крик Рона, лицо Гарри, искажённое яростью. А потом — холодные пальцы на её запястье, рывок, и мир перевернулся. Она помнила только серые глаза, которые сверкнули в темноте за секунду до того, как она потеряла сознание. Глаза Драко Малфоя. Она зажмурилась, пытаясь прогнать это воспоминание, но оно возвращалось снова и снова — его лицо, его голос, его презрительная усмешка. Она ненавидела его так, как можно ненавидеть только того, кто олицетворяет всё зло в мире. Он был Пожирателем смерти, он был врагом, он был тем, кто разрушил её жизнь, убил её друзей, сжёг её надежды. И теперь он был здесь, в этом подвале, и она была в его власти. Она открыла глаза и тут же увидела его. Он стоял в дверном проёме, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на неё. Чёрная мантия, подбитая мехом, висела на нём как траурный саван. Его лицо было бледным, почти прозрачным в тусклом свете свечи, и на нём не было ни тени эмоции. Только холод, такая ледяная пустота, что она почувствовала, как по её коже пробежал озноб. Его серые глаза скользнули по ней, как по предмету интерьера — безразлично, безжалостно. Он рассматривал её так, как рассматривают сломанную вещь, которую собираются выбросить, но пока не могут. — Очнулась, Грейнджер? — спросил он, и его голос был плоским, лишённым всякой интонации. — Тратишь моё время. Она сжала зубы. Её горло пересохло, язык прилип к нёбу, и когда она заговорила, голос прозвучал хрипло, как у старой ведьмы. — Где Гарри и Рон? Драко не ответил сразу. Он медленно, с ленивой грацией хищника, вошёл в комнату. Его сапоги стучали по камню с мерным, тяжёлым ритмом, и каждый шаг отдавался в её груди глухим эхом. Он остановился в двух шагах от неё, и она почувствовала запах его мантии — дым, сырость, что-то металлическое, смешанное с горьким ароматом полыни. Он смотрел на неё сверху вниз, и в его взгляде не было ни капли человеческого тепла. Только холод. Только отвращение. — Понятия не имею, — сказал он наконец. — И мне всё равно. Поттер, наверное, сбежал — у него это хорошо получается. Уизли, возможно, мёртв. Какая разница? Ты здесь, и это всё, что имеет значение. — Ты чудовище, — выплюнула она, и в голосе её дрожала ненависть, которую она не могла сдержать. Он усмехнулся. Это был сухой, короткий звук, который не коснулся его глаз — просто движение губ, ничего больше. Он наклонился к ней, и его лицо оказалось так близко, что она видела каждую морщинку у его глаз, каждую родинку на его бледной коже. Но в его взгляде не было любопытства, не было интереса. Только ледяное презрение, которое обжигало сильнее любой магии. — Чудовище? — повторил он, и его голос стал тише, опаснее. — Знаешь, кто здесь чудовище, Грейнджер? Ты. Ты — грязнокровка, которая посмела поднять голову. Ты — пятно на чистоте магии, которую мы носим в крови. Ты — ошибка природы, которую нужно было исправить много лет назад. Но Лорд почему-то решил, что ты можешь быть полезна. Лично я вижу в тебе только мусор. Он выпрямился и отошёл к столу. Он взял свечу и поднёс её ближе к её лицу, разглядывая её так, как рассматривают насекомое под стеклом — с холодным любопытством, в котором нет ничего человеческого. Она зажмурилась от яркого света, но он не убрал свечу. Он смотрел на неё, и в его глазах не было ни сострадания, ни даже злорадства. Только пустота. — Ты думаешь, ты особенная? — продолжал он, и голос его звучал ровно, почти скучно. — Думаешь, твой ум, твои книги, твоя вера в справедливость делают тебя лучше? Ты — ничто, Грейнджер. Ты — грязь под моими сапогами. И я вынужден тратить на тебя своё время, потому что Лорд приказал. Поверь, если бы это зависело от меня, ты была бы уже мертва. Она смотрела на него с ненавистью, которая жгла её изнутри. Ей хотелось плюнуть ему в лицо, ударить его, сделать что-нибудь, чтобы стереть эту ледяную маску с его лица. Но она знала, что это ничего не изменит. Он не видел в ней человека. Он видел только то, что ненавидел всей своей сущностью — её кровь, её происхождение, её право на существование в мире, который он считал своим. — Если бы это зависело от меня, — сказала она медленно, с трудом выдавливая слова, — ты бы тоже был мёртв. И твой Лорд тоже. Он усмехнулся, и в этой усмешке было столько же тепла, сколько в зимней стуже. — Смейся, — сказал он. — Смейся, сколько хочешь. Это не продлится долго. Лорд хочет тебя живой, но он не говорил, что ты должна быть счастливой. Он не говорил, что ты не будешь страдать. Он только сказал, чтобы ты дышала. И я сделаю так, чтобы ты дышала. Всё остальное — неважно. Он развернулся и направился к двери. На пороге он остановился и бросил через плечо: — Запомни, Грейнджер. Ты здесь не гостья. Ты — пленница. Ты здесь, потому что Лорд так решил. И ты останешься здесь, пока он не решит иначе. Ты слышишь меня? Ты здесь, потому что приказано. И ты никогда не будешь моим уважением. Никогда. Он вышел, и дверь закрылась за ним с глухим металлическим лязгом.

***

Гермиона осталась одна. Тишина вернулась — тягучая, липкая, как патока. Единственным звуком было кап... кап... кап... воды, падающей с потолка. Она попыталась дёрнуть цепи, но они были прочными — руны на них вспыхнули ярче, и боль пронзила её запястья, как удар тока. Она закусила губу, чтобы не закричать, и замерла. Кровь выступила на её губах, и она почувствовала её вкус — солёный, металлический, знакомый. В комнате было холодно. Сырость пробирала до костей, и она чувствовала, как дрожь начинает сотрясать её тело. Она не знала, сколько времени она провисела здесь. Минуты? Часы? Дни? Свеча почти догорела, и пламя стало слабым, колеблющимся, готовым погаснуть в любой момент. Темнота сгущалась по углам, и тени, которые отбрасывал огонь, казались живыми — они шевелились, ползли по стенам, как пауки, и она почти слышала их шёпот. Она закрыла глаза и попыталась сосредоточиться. Она думала о Гарри, о Роне, о том, как они вместе бродили по лесам, прятались от Пожирателей, сражались. Гарри — храбрый, безрассудный, всегда готовый пожертвовать собой. Рон — неуклюжий, но верный, всегда рядом, всегда готовый поддержать. Она не знала, живы ли они сейчас, но она верила, что они живы. Она должна была верить, иначе не за что было бы держаться. Она думала о родителях, о доме, о летних каникулах, которые теперь казались ей сном из другой жизни. Она думала о том, как сидела в библиотеке Хогвартса, читала книги, спорила с Гарри о стратегии, смеялась над шутками Рона. Эти воспоминания были тёплыми, как солнечный свет, но они ускользали от неё, таяли в холодном воздухе этого подвала. Она открыла глаза и посмотрела на свои руки. Запястья были красными, опухшими, кожа была содрана до мяса. Она поняла, что если будет дёргаться, то потеряет слишком много крови. Она должна была ждать. Ждать, пока кто-нибудь придёт. Ждать, пока появится шанс сбежать. Она не знала, сколько прошло времени, когда дверь снова открылась.

***

Дверь распахнулась с противным скрипом, и в комнату вошли двое. Первым был Драко — он двигался с той же ленивой грацией, что и раньше, но теперь в его руках не было ничего, кроме палочки. За ним следовал другой Пожиратель — крупный, коренастый, с тяжёлой челюстью и тупыми глазами. Он нёс поднос с едой: миску жидкого супа, кусок чёрствого хлеба, кувшин с водой. Драко остановился у стола и кивнул Пожирателю. — Корми её, — сказал он, и в его голосе не было эмоций — только приказ. Пожиратель подошёл к Гермионе, поставил поднос на пол и взял миску с супом. Он был неуклюжим, его пальцы были толстыми и неповоротливыми, и когда он зачерпнул ложкой, часть супа пролилась на его перчатки. — Открой рот, — сказал он хрипло, поднося ложку к её губам. Гермиона сжала зубы и отвернулась. — Я не буду есть, — сказала она, и голос её дрожал от слабости и злости. Пожиратель посмотрел на Драко. Тот стоял в тени, скрестив руки на груди, и его лицо не выражало ничего. Он слегка кивнул. — Заставь её, — сказал он. Пожиратель схватил Гермиону за подбородок толстыми пальцами, сжал их так сильно, что она почувствовала, как хрустнули челюсти, и просунул ложку ей в рот. Суп был безвкусным, тёплым, и она почти подавилась, когда он влил его в горло. — Глотай, — сказал Пожиратель, и его дыхание было тяжёлым, воняло гнилым мясом. Она проглотила, чувствуя, как суп обжигает горло. Ей хотелось выплюнуть его, но она знала, что это бесполезно. Она должна была есть, чтобы сохранить силы. Она должна была жить. Пожиратель скормил ей ещё три ложки, затем поставил миску обратно на поднос. Он взял кувшин, налил воды в кружку и поднёс её к её губам. — Пей, — сказал он. Она сделала глоток, затем ещё один. Вода была холодной и чистой, и она ощущала её вкус как облегчение, как жизнь, которая возвращается в её тело. Пожиратель поставил кружку на поднос и отошёл, утирая рот тыльной стороной ладони. — Готово, — сказал он, обращаясь к Драко. Драко не ответил. Он стоял неподвижно, наблюдая за ней, и в его глазах не было ничего — только ледяная пустота. Он смотрел на неё так, будто она была не человеком, а лабораторным образцом, который нужно было изучить, а затем отбросить. — Убирайся, — сказал он Пожирателю. Тот кивнул, подхватил поднос и вышел, закрыв за собой дверь. Драко остался. Он сделал шаг к ней, затем ещё один. Он остановился в шаге от неё, и она почувствовала его присутствие как физическую тяжесть. — Ты думаешь, ты первая, кто пытается противостоять мне? — сказал он тихо. — Ты не первая, Грейнджер. И не последняя. Но поверь мне — никто не выдерживает долго. Она посмотрела на него с ненавистью, которая жгла её изнутри. Она хотела сказать ему что-то резкое, что-то, что могло бы ранить его, но слова застревали в горле. — Ты не сломаешь меня, — сказала она наконец, и голос её звучал хрипло, но твёрдо. — Ты можешь держать меня здесь, можешь морить голодом, можешь делать всё, что захочешь. Я не сломаюсь. Он усмехнулся, и эта усмешка была похожа на удар. — Мы ещё посмотрим, — сказал он, и в его голосе не было ни угрозы, ни надежды — только холодная уверенность. Он развернулся и вышел, не оглядываясь. Дверь закрылась. Гермиона осталась одна. Она смотрела на дверь, за которой скрылся её мучитель, и чувствовала, как ненависть смешивается со страхом. Она была одна в этом подвале, и у неё не было ничего — ни палочки, ни друзей, ни надежды на побег. Она закрыла глаза и начала считать. Один, два, три... Она считала до ста, потом до тысячи. Она не знала, сколько прошло времени, но она знала, что это единственное, что она могла сделать, чтобы не сойти с ума. Она не сдастся. Она не сдастся. Она повторяла это как мантру, как заклинание, как последнюю нить, которая связывала её с жизнью. Она не сдастся.