vamping hard

      Минхо обожала гулять в лесу. То просто так, со скуки, то собирала грибы. Иногда ее настолько раздражали все вокруг, что она уходила в недельные походы и хоть как-то восстанавливала ментальное здоровье. Единственный минус — перед этим приходилось выслушивать испуганные речи родных и близких, которые из раза в раз напоминали о «всяких придурках» и «маньяках», будто сама Минхо не в курсе.              В курсе.              Более того, она сейчас... ну... вроде как, такая же?              Не в прямом смысле, нет. Просто нравится ей эта глупая игра, когда она выходит из автобуса поздним вечером и вместо освещенной дороги выбирает темную узкую тропинку, ведущую в густую зелень деревьев. Она похрустывает ветками намеренно, чтобы тот, кто идет за ней, не издавал ни шума и был уверен, что он все контролирует.              Так Минхо доходит до какой-нибудь поляны, периодически оглядываясь через плечо. Глаза наверняка блестят. А вот уже на месте она выбирает, как именно поступить: рвануть вперед, изображая испуг, и затеряться в темных силуэтах елок, или же показаться незнакомцу более послушной и наивной. Например, замереть на месте и попросить ничего с ней не делать, хотя оба знают — этот ублюдок хочет сделать и сделал бы, будь у него возможность.              Но увы — прости, дружище, — у него никаких шансов против вампирши Ли Минхо.              (Кстати, интересный факт: кровь у таких подонков такая же гадкая, как и их мысли и преступления. А потому случайных деток на улице хочется научить всему самому хорошему, ведь так детки будут вкуснее и здоровее)              Маньячная сторона Минхо проявляется лишь в те моменты, когда она обнаруживает себя на месте преследователя. Вроде как по-доброму хотела, так, проверить, чтобы какая-нибудь незнакомая девушка добралась до дома в целости и сохранности, а все равно появляется скверное чувство. Повезло, что оно не возникает, если она начинает гонять оборотней по лесу.              Ей совсем не жалко Джисона, он, можно сказать, ее любимчик. Такой глупый и неопытный, но очень-очень хвастливый, поэтому с ним весело теряться в лесной чаще. Еще веселее вместо беготни действовать аккуратно и тихо, чтобы вожак их милой собачьей стаи, Чан, не сразу заметил, что она уже на дереве. Боязнь высоты притупилась со временем, лишь изредка дает о себе знать, но Минхо терпит легкое головокружение и карабкается повыше.              Если настроение хорошее, она просто дразнит оборотня и беззаботно болтает ногами, сидя на крепкой ветке.       Если настроение прекрасное — она с этой ветки прыгает прямо на мощную спину, выбивая из груди Чана смешной звук.              Жалко, что второй волчонок Чана в подобных тренировках не участвует. Он выглядит так, словно обязан днями и ночами носиться по лесу в чем мать родила, а на деле либо посещает скучный спортивный зал в городе, либо участвует только в их волчьих делах — следит за домом, если Чан или Джисон заняты патрулем, или сам выходит на проверку.              Выходит на проверку, убеждается, что периметр чист, снимает надоедливую толстовку, в которую постоянно кутается, несмотря на их высокую температуру тела, и... В общем-то, два важных вывода: во-первых, маньячная сторона Минхо проявляется и здесь, а во-вторых — с последней такой встречи прошло непозволительно много времени. Она не засекала, просто почувствовала легкий голод и, наверное, скуку.              Что ж. Придется зайти к Со Чанбину в гости, раз уж все к этому располагает — и он ночует в их собачьей берлоге, и запасы Минхо... почти в идеальном состоянии.              Деревянное крыльцо поскрипывает под ее босыми ногами. Свободной от каблуков рукой Минхо стучит в дверь, и даже без сверхострого слуха понятно, как громко шагает Чанбин. В массивных ботинках звук еще мощнее, чем-то приятнее, но и шаркающие тапочки ее вполне устраивают. Честно говоря, ее устроит абсолютно любой вариант, пока Чанбин продолжает лавировать между глуповатым удивлением и привычной для него хмуростью.              — Минхо? — Чанбин внимательно оглядывает ее и останавливается на голых грязных пятках. Не понимает, как они сочетаются с вечерним платьем и легкими кудрями. — Что-то... случилось?              — Ага.              Минхо не из вежливых, поэтому ей не требуется отдельное приглашение. Да и Чан говорил, что в этом доме ей всегда рады, так что это сразу дает ей право отпихнуть недотепу Чанбина в сторону (и совсем аккуратно ущипнуть его за налившийся силой бицепс). Дверь закрывается с тихим протяжным скрипом.              — Попробуйте смазать чем-нибудь, — советует она, проходя вглубь коридора и направляясь прямо на кухню.              — А толку? Ее менять уже пора, — Чанбин ворчит, следуя за ней. Наверняка разглядывает, не зря же она надела платье с открытой спиной.              — Тогда поменяйте.              По лицу Чанбина видно — он ждет не очевидных советов, а конкретной причины, почему Минхо здесь. Ладно. Можно и ответить, конечно. Но сначала она все-таки усаживается на мягкий диван у стола, поправляет обтянувшую живот ткань и закидывает ноги на ближайший стул.              — А-ах, как же хорошо, — стонет она облегченно, шевеля маленькими пальцами. Все перепачкались, — тебе очень повезло, что ты не дружишь с Хенджином.              — Разве?              — Просмотр футбола не считается дружбой. Вот походишь с ним в клуб, и тогда посмотрим.              Чанбин фыркает, явно не соглашаясь, но пока что не спорит. И ему далеко до чистюли Чана, так что на туфли, брошенные у дивана, он ничего не говорит. Каблуки — смертельно неудобная обувь. Если бы Минхо могла умереть от них, то так бы и сделала. Увы, судьба подготовила ей лишь авиакатастрофу лет так сорок назад.              — Чанбин-а, мне нужна твоя одежда.              Что, прости? — он не озвучивает, а она и не подслушивает его мысли, все равно на лбу все написано. Минхо гаденько улыбается, замечая, что растерянный волк вновь обращает внимание на ее платье, и только потом качает головой, рассыпая длинные волосы по плечам.              — Ай, ладно, это слишком старый фильм... мне нужна кровь, Чанбинни. Так что тебе придется меня кормить.              — Можно было и сразу сказать, — ворчит Чанбин и тянется к холодильнику.              Минхо самой любопытно, так что она чуть меняет позу и вытягивает шею. Верхние полочки забиты какой-то съедобной гадостью, внизу стоят напитки... на том же месте у Минхо валяется несколько пачек пудинга. Организм не переваривает человеческую еду, потом сильно мутит и тошнит, но зараза такая вкусная, что Минхо из раза в раз ходит в продуктовый.              В конце концов, пудинги мило выглядят на фоне пакетов с кровью. За это уже спасибо Ликси, работающей в больнице. Ее чудесный и полезный ангел-кровопийца.              Меньше всего Минхо ожидает увидеть подобные пакеты в холодильнике оборотней, но Чанбин достает их из самого нижнего отсека. Он немного морщится (то ли от прохлады, то ли от вида), кладет парочку на стол, безмолвно приглашая к трапезе, а Минхо моргает-моргает и все пытается понять, каким образом волки ее перехитрили.              Или это так называемая забота? Та самая, о которой так страстно воют (случайный каламбур, Минхо давит улыбку) все щенки? Точно она... и все равно неясно, с каких пор заботятся и о ней, если у них, вроде как, просто мирный договор.              Ну да, они еще помогают друг другу периодически, теми же тренировками или предупреждениями... Как-то раз вампирам пришлось дурачить пару молодых охотников, пока Минхо не узнала, что те пришли с добрыми намерениями. Могли бы и предупредить, между прочим. Тогда бы Хенджин никого не гипнотизировал, а Минхо не влезала в чужую голову, забитую какой-то херней — чувствами там, эмоциями всякими.              Хуже всего было в ночь полной луны. Эмоций и чувств полным-полно, запахи сводят с ума, рычание со всех сторон... суматоха, в общем. И попробуй в этом аду мало того, что просто выжить, так еще и разобраться, как целую стаю угомонить. Минхо еще повезло, что она сама по себе физически сильная, с особо непослушными волками хоть голыми руками разберется (считай, надерет шерстяные задницы), а вот та же Ликси уставала куда больше.              За усталость Фелиции Минхо требовала неплохую плату: вожак Чан вылизывал (разумеется, не буквально. Хотя...) каждый уголок вампирского особняка, иногда он делал это под насмешливые песенки Минхо — должна же она как-то контролировать процесс, разве нет? — а потом отправлялся в общую спальню.              На самом деле у каждого была своя комната, но в некоторые ночи ее любимые упырята испытывали непреодолимое желание поспать, слипшись в одну кучу, и противостоять милым гримасам Минхо не могла. А вот пригласить щенков и использовать их как грелку — вполне. Так сладко спится, когда твои ноги находятся в тепле.              (Порой Минхо упивалась властью и закидывала пятки на чью-то спинку, посмеиваясь с чужой дрожи — пятки-то ледяные)              Нельзя сказать, что оборотни не делали ничего в ответ.              Несколько месяцев назад Джисон, например, вызвался на своем горбу перетащить все-все-все вещи, когда вампирскому клану потребовалось сменить особняк. Что-то подсказывало Минхо, что Джисон делал это скорее из эгоистичного желания произвести впечатление на кое-кого клыкастого и длинноногого, но она ничего не делала с этой информацией. Важен ведь сам факт успешной перевозки.              Ответственный за всеобщее благополучие (скорее всего, по своей же инициативе) Чан не раз занимался олениной. Вампирам само мясо ничего не дает, а вот свежая кровь, которая еще и не имеет жесткой горечи страха... только Минхо подумала об этом — и рот заполнился вязкой слюной. Оборотни хорошо их подкармливали.              Или кормили. Собой в том числе.              — Трубочек нет, — вздохнул Чанбин, уже сгорбившись над полочкой под раковиной. Зашуршал столовыми приборами. — Неа... могу стакан дать, а то ты, — он обернулся через плечо, кивнул на черный атлас длинного платья, — запачкаешься вся.              — Так я уже, — Минхо помахала ему некогда розовой пяткой.              — Точно...              Кажется, этим маленьким замечанием — или жестом? — она загрузила Чанбина, и он завис, почесывая пышный от завитушек затылок. Что он, что Чан... только у Джисонни нет кудряшек, как-то выбивается из системы.              — Тогда, — вздохнул Чанбин еще раз, — сначала душ, а потом ужин, или наоборот? Ты насколько голодная вообще? Полотенце я свое дам, но оно чистое.              — Жаль, я хотела пахнуть собакой, — Минхо проигнорировала недобрый хмык и на пробу двинула пяткой еще раз, просто проверяя, была ли это случайность или смешной волчок имеет интересные предпочтения.              Словно чувствуя ее насмешку, Чанбин и вовсе отвернулся. Загромыхал дверцами, выискивая среди кружек...              — Вот, держи.              На стол опустился чистый красивый бокал. В таких выпивают шампанское — нужно будет уточнить у Хенджина, он спец в этом деле, — а не кровь, но Минхо представила, как мысли-таракашки бегали в его кучерявой голове, и ей стало приятно даже от самой мысли, что оборотень постарался ей угодить.              — Чанбинни, мне нужна твоя кровь.              И когда Чанбин указал на полный пакет, она демонстративно облизнулась на ту руку, которой он этот пакет подвинул.              Время остановилось, все вокруг замерло — Чанбин застыл, медленно осознавая, с каким на самом деле намерением к нему пришла Минхо, а Минхо сделалась тихой и неподвижной, боясь сбить чужой поток мыслей. Даже приличия ради не глазела на открытые большие руки, которые хотелось если не искусать, то хотя бы хорошенько помять.              Но лучше все-таки искусать. Очень-очень много раз.              Галантный и великодушный Чанбин засомневался, и Минхо пришлось мягко надавить:              — Отплати за все те разы, когда я вытаскивала твою толстую пушистую задницу из проблем. Прими свою участь достойно, Чанбин-а, ты ведь мужчина.              — Какие еще... — Чанбин нахмурился, вероятно, не зная, на что из сказанного возмущаться в первую очередь.              — Если не хочешь шею, то могу в руку цапнуть, — Минхо его потуги в ярость нисколько не задевали. Она прикусила губу, уже царапая кожу острым клыком — вылез сам по себе, мелкий гад. — Правую или левую, выбирай.              Уши у него замигали алым. Аппетитно, но не наешься, если укусишь. Или же стоит укусить, но без надежды наесться... Минхо заерзала на месте с нетерпячки, которую Чанбин точно не понял и которой так ужасно мило смутился.              — Я еще даже не согласился!              — Тогда соглашайся и выбирай. Не тяни время, Чанбинни, — она состроила скучающее выражение лица и провела аккуратным пальцем по углу стола, — мужчинам не всегда нужно медлить. Порой нас радует быстрый результат.              — Да ты издеваешься... – отчаянно проскулил Чанбин.              На языке осело еще несколько добивающих пошлых шуток, но Минхо сдержалась, потому что увидела реакцию Чанбина. Он зажмурился крепко-крепко, как-то страдальчески, покраснел лицом и наконец потянулся к наручным часам, расстегивая ремешок.              — Это сильно больно? — уточнил он, упрямо не поднимая голову.              Умница, прекрасно помнит о том, как ловко Минхо умеет подавлять взглядом и забираться в чужие головы. Наверное, поэтому он никогда не может смотреть ей в глаза дольше пары секунд и то и дело пялится на ее губы.              — Как комарик укусит, — фырчит Минхо, убирая ноги со стула. Пятки тихонько ступают по полу, пока она подходит ближе и, в отличие от Чанбина, намеренно старается встретить блеск его глаз.              — Врешь же.              — Вру, конечно, — Минхо не планировала улыбаться мягко, но это происходит случайно, — я же не виновата, что ты такой трус!              — Я не трус.              — Точно? А давай проверим.              Пальцы с небрежным маникюром обхватывают смуглое запястье. Минхо никогда бы не накрасила ногти, но Хенджин попросил выглядеть роскошно. Он много о чем просил, на самом деле. И наверняка представлял, как их роковой дуэт сегодня соблазнит каких-нибудь вкусных красавцев или красавиц.              А в итоге Минхо сбежала в хижину в лесу, словно примагнитилась к этому блохастому здоровяку.              — Боишься? — спрашивает Минхо вполне серьезно, почесывая ноготками чувствительное запястье. — Обещаю не съедать целиком, так, откушу немножко.              Заботясь о нем, Минхо безмолвно кивает на диван, на котором только что сидела, и ставит стул между разведенных ног. Садится не сразу, сначала оценивает вид Чанбина и поддевает пальцем острый подбородок. Чанбин выдыхает шумно, но поддается и задирает голову. Зря думала, что трус — он смотрит уверенно, прямо в глаза. Может быть, в любой другой раз Минхо и заглянула бы в его мысли, но отчего-то ей кажется неправильным делать это сейчас.              Ничего страшного, все успеется. И покусает, и посмотрит все, когда придет время.              — Так и будешь на меня смотреть? — интересуется Чанбин, поворачиваясь другой щекой. С шутками он всегда расслабляется, перестает хмуриться. — Нуна любуется мной?              — Ага, — не отрицает Минхо, слабо надавливая большим пальцем на нижнюю губу. Проверяет, что на это скажет осмелевший волчонок, а тот лишь цокает и опускает уголки губ вниз в своеобразной улыбке. — Тебе очень идет вид снизу. Может, будешь всегда стоять на коленях?              Улыбка Чанбина быстро исчезает. Правильно. Вместо него улыбается Минхо.              Палец оставляет в покое его губу, и Минхо вовсе отнимает ладонь. К шее Чанбин ее точно не подпустит, хотя там кусать всяко приятнее... да и договорились уже на руку, вон, Чанбин даже часы снял. Дареному коню в зубы не смотрят, и Минхо принимает правила игры: присаживается на стул, теряя такую отличную возможность снисходительно смотреть на оборотня сверху-вниз, и возвращается к его запястью.              Отличная кожа. Чистая, без шрамиков и рубцов. Без тату, которыми Джисон хвастается тут и там. Минхо поглаживает запястье и переходит к предплечью, чувствуя, как под пальцами проступают красивые вены. Девочки поймут всю прелесть этой части мужского тела, да и некоторые парни тоже.              Она возвращается наверх, к зеленоватой вене у кисти. Под пальцами мягко-мягко пульсирует, и Минхо считает нужным похвалить Чанбина не столько за спокойствие, сколько за доверие.              — Обращайся, — отмахивается смущенный Чанбин, прочищает горло. — Хотя... с такой просьбой лучше не надо.              — Только с такой и буду, — кивает ему Минхо, — ваша стая много нам задолжала, знаешь.              — Тогда пусть все и расплачиваются! И вообще, о каких долгах речь? Мы все делаем поровну. Вы — нам, мы — вам.              Огромная доля справедливости в его словах, может, и есть, и Минхо согласно мычит. А потом подключает вторую руку, придерживая локоть Чанбина, и добавляет непринужденно:              — Что-то я сомневаюсь, что кто-то из ваших приглядывал за моими, как это делаю я с твоей подружкой... — она выдерживает легкую паузу, будто вспоминая то имя, которое и так прекрасно помнит, — Черен, кажется? Ли Черен...              Чанбин напрягается, и Минхо нагло шлепает его по запястью. Разве кто-то давал ему право это делать? Даже перед уколом в больнице нужно оставаться расслабленным, что уж говорить о полноценном укусе!              — Ты ее караулила? — его тон не нравится Минхо, но она ведь сама знала, что и кому говорит.              — Ты был занят, — пожимает плечами она, — так Ли Черен, да? Она красивая.              Не то чтобы Минхо ожидала какого-то ответа, но и наткнуться на насупленную морду не планировала. Ей под силу это исправить — заставить веселиться или плакать, например.              Ладно, плохое предложение.              — Расслабься, — еле слышно советует она, чувствуя, как зудят показавшиеся клыки, — и не дергайся, тебе же хуже будет.              — Ты не помогаешь.              — Молчи.              Чанбин молчит, хоть и ерзает. Еще не понимает, как укус на него повлияет, такой большой и глупый. Наверное, он даже глупее Джисона... ай, все они туповатые.              Минхо приподнимает локоть, сама наклоняется и цепляет кожу зубами. Сначала просто скребет, дразня, вдыхая аромат горячей, взмокшей от страха и пота кожи. Нравятся ей все эти человеческие штучки, да нравятся настолько сильно, что саму окутывает дурманом — запах Чанбина забивается в ноздри и дает по мозгам, а внизу живота сладко-сладко тянет. Раньше такого не было.              Пока ее возбуждение не затмило все адекватные мысли, Минхо смыкает зубы. Она слышит мягкий треск кожи, ощущает, как клыки входят глубже, а изголодавшийся рот заполняет кровь. У оборотней она так себе на вкус, чем-то похожа на горькое железо, от которого все ее вампирское нутро передергивает, но Минхо продолжает пить.              Над головой тонко стонут, и Минхо подглядывает исподлобья. Чанбин старается заглушить некрасивые, по его мнению, звуки, и — что удивляет Минхо — не прикрывает глаза. Наоборот, встречает и кивает, наверняка предлагая выпить побольше.              Минхо уже не уверена, что сможет выполнить свои обещания.              Минхо уже готова съесть его целиком, потому что Чанбину хватает ума свободной рукой аккуратно собрать ее распущенные волосы в хвост и придержать, хоть как-то помогая.              И... почему горькое железо становится таким сладким на языке?              — Чанбин-а? — осторожно зовет Минхо, отлипая от запястья. Она ведет большим пальцем по двум дырочкам, с нежностью оглаживая поврежденную кожу.              — Уже наелась? — Чанбин звучит грубее прежнего, отвечает как-то хрипло, да и дышит... неровно.              Минхо качает головой, не отпуская его. Размазывает маленькие капли, втирая их в кожу, и слизывает то, что осталось на губах. Могла бы и не краситься помадой, все равно оттенок не такой идеальный. Хотя следы поцелуев отлично смотрятся на руке Чанбина. Проверить бы, как они выглядят на других частях его тела...              Судя по неровно вздымающейся груди Чанбина, он совсем не против такого расклада.              Если быть честнее, судила Минхо не по его груди, а по его вставшему члену.              — Это нормальная реакция, не волнуйся, — успокаивает его Минхо, — кто-то заводится после укуса, кто-то хочет спать... Ты не один такой, Чанбин-а. Я никому не расскажу, если для тебя это так важно.              — Я не... я знаю, — Чанбин качает головой, неловко одергивая футболку пониже. — В смысле, об эффекте от укуса знаю, Хан-а рассказывал. Просто тут, так скажем, не в этом дело.              Минхо подвисает, быстро хлопая ресницами, и постепенно все части паззла собираются воедино. Его красные уши, неохотное согласие, сладость и реакция...              Она ошиблась еще в самом начале. Это было его возбуждение.              — Укусы? — она не хочет давить, но ей так интересно спросить все прямо в лоб, пока Чанбин заведенный и не может отвертеться. — Ты любишь, когда тебя кусают, м-м?              Вместо ожидаемого смущения Чанбин сам протягивает ей руку и просит:              — Сделай так еще раз. Ты... мало выпила.              Мало выпила, как же. Минхо фыркает, посмеиваясь над ним, и отталкивает уже не такое интересное запястье. Чанбин не успевает удивиться ни скрежету ножек стула, ни тяжести на бедрах, ведь Минхо легко задирает платье и забирается к нему на колени. Она жмется грудью к его, дает ощутить ее вес в полной мере, и делает то, о чем фантазировала не так давно — кусает румяное ушко.              К бедру прижимается чужая твердость, и Минхо дразняще виляет тазом, притираясь к спрятанному в штанах члену. Юркий маленький язык цепляет мочку, затем его сменяют передние крупные зубы. Минхо определенно его сожрет.              — Ты не сильно сопротивлялся, — бормочет она в кудрявый висок, приподнимается лишь для того, чтобы задрать подол еще сильнее и ухватиться за нитки трусов.              — Потому что ты была голодной! — вяло оправдывается Чанбин. — Кем я был бы, если бы просто отказал?              Минхо на это мягко мурлычет «идиотом» и с трудом стаскивает белье. Стринги издевательски застревают на бедрах, впиваются в бледную кожу, и Минхо раздраженно рычит. Больше никаких, блять, стрингов. Пусть лучше все видят ее просвечивающиеся через одежду нормальные трусы, чем это...              — Помочь не хочешь?              — Я уже много чем помог, — Чанбин не так уверенно спорит, признается сразу же, — сейчас... мне тяжело делать несколько вещей одновременно.              — Бедняжка, — канючит Минхо и сама кладет его ладони на свои бедра, сжимает покрепче, как любит, — во всем такой?              Чанбин отмалчивается и впивается пальцами в неожиданно горячую кожу. Мнет, не веря ни себе, ни своим рукам.              — Ты... горячая.              Минхо хихикает с его реакции. Как же он удивится, когда попробует войти. Небось ожидает, что будет заниматься сексом с морозильной камерой или что-то вроде того.              — Спасибо, я знаю, — она усмехается и постукивает по смуглым пальцам, тонко намекая, что им пора начать что-то делать. — Мы не всегда такие ледышки... тело нагревается, когда мы сыты, — управляя им, Минхо стаскивает надоедливые трусы-нитки до колен, — или хотим трахаться.              Они делят стон на двоих — Чанбин наконец заползает обеими руками под подол платья и сжимает мягкую задницу, а Минхо так удачно приседает прямо на член. Из-за джинсы немного натирает кожу, но она чувствует такое необходимое сейчас давление, так что легонько объезжает его через одежду.              Одежда, одежда... да кому она вообще сдалась сейчас?              Откровенно пользуясь его неумелостью, Минхо сама расстегивает его ширинку. Она шлепает по бедру, приказывая привстать и спустить лишние вещи, и довольно мычит, когда ей прилетает встречный шлепок. По Чанбину не скажешь, что он фанат округлостей, но он безостановочно мнет ее бедра и ягодицы...              Недолго думая, Минхо отстраняется и спускает тонкие лямки атласного платья по плечам, оголяя грудь.              — Займись этим, если тяжело, — советует-командует Минхо, направляя кудрявую голову ближе к себе.              Чанбин прихватывает губами торчащий сосок, осторожно втягивает его внутрь. Он так сильно старается поиграть и со вторым, наглаживает и слегка сжимает, но в конечном итоге оставляет ладонь поверх теплой кожи, лишь поддерживая грудь. Минхо не смеется только из-за твердого толстого члена, так хорошо растягивающего ее после долгого затишья в личной жизни.              — Чувствуешь, как горячо? — она опускается все ниже и ниже, путаясь пальцами в его волосах, откидывает голову назад и подставляет шею, будто теперь кусать будут именно ее. — Можешь гордиться собой, щеночек, потому что это ты так постарался для меня.              Чувствительный к похвале Чанбин мычит, отлипая от уже красноватого соска, и коротко облизывает припухшие губы. Хорошенький, правда хорошенький волчок, и Минхо хочет сказать это без слов, постепенно ускоряя темп. Бедра приятно горят и напрягаются, становятся румяными, как после отличной тренировки.              Ох, дай бог каждому такую тренировку.              — Ты такая красивая, — Чанбин может говорить только потому, что его так умело объезжают, — я, м-м, я думал, что ты вернулась со свидания... но так и не учуял никого, кроме Хенджина.              — Ага-а, — тянет Минхо, — именно с ним и было свидание, да... ах.              — Серьезно?...              Минхо неожиданно останавливается и смотрит на него как на реального идиота.              — Понял, я понял, — тут же исправляется Чанбин, придерживая за бедра и толкаясь навстречу. — Минхо... ах, Минхо...              — Да-да?              — Нет, ничего... я просто... — такой милый, такой трогательный. Интересно, что с каждой такой мелочью Минхо лишь разыгрывается. — Хотя...              Чанбин прекращает толкаться и тянется рукой к влажному от пота затылку. Он прихватывает осторожно, как умеет, и Минхо следует за его рукой. Она наклоняется, касается его губ и хихикает с гримасы Чанбина — так он реагирует на привкус своей крови.              Почему-то некоторые мужчины вообще странно реагируют на свой вкус во время поцелуя. Минхо наоборот такое заводит: ей нравится пробовать себя на чужих губах, когда особо внимательный любовник сползает ниже и вылизывает ее чуть ли не часами, и нравится брать в рот, уже зная, что она точно разделит остатки смазки или спермы с партнером.              Чанбина ждет то же самое, если он и дальше будет так кривиться и голодно целоваться.              Правда, вскоре его запал снова подходит к концу, и их поцелуй превращается в поцелуй Минхо. Так даже лучше: она сама себе хозяйка, так что может одновременно прыгать на члене и кусать аппетитные губы. Стоны Чанбина вибрируют у нее на языке, и Минхо улыбается новой капельке крови.              — Я думала, тебе нравится Черен, — она зализывает маленькую ранку на нижней губе, смакует сахарную терпкость.              — М-м, — отзывается Чанбин, — я ее люблю...              Минхо непроизвольно сжимается на нем, и Чанбин плаксиво стонет, ударяясь затылком о стену:              — А-а... В смысле, как сестренку, как младшую сестренку!... Минхо...              — Тогда формулируй мысли получше.              К счастью, кроме стонов и рыков из этого маленького рта больше ничего не вылетает. Минхо придерживается за его плечи и насаживается на член до тех пор, пока Чанбин не задрожит, готовый кончить.              «Хочу в тебя» звучит вместе с «можно внутрь». Хорошо воспитанный оборотень обнимает Минхо и поглаживает выступающие позвонки, пока она туго обхватывает его в последний раз. Особое внимание он уделяет мягкому животу, лаская и шрам у ребер, и безволосую часть снизу, ближе к пупку.              Минхо слишком уставшая, чтобы придавать этому какое-то значение и различать заботу или первобытное желание округлить живот еще больше.              Правда, не настолько уставшая, чтобы проигнорировать раздувшийся у основания члена узел. Пальцы ненавязчиво касаются чувствительной кожи, проверяя плотность. Чанбин шипит себе под нос.              — Эта штука бесполезна вне гона? — Минхо нехотя убирает ладонь. — Когда он у вас, зимой? Осенью?              — Кхм... о таком обычно не спрашивают, — бухтит Чанбин.              — Да? Совсем ничего? — искренне удивляется Минхо.              — Чаще всего спрашивают про полную луну, знаешь. Она, кстати, скоро.              — А-а-а... так вот почему ты был таким дерганным.              Она в курсе, что еще есть целый ряд причин, но ей становится так лень разговаривать. Да и двигаться тоже, но член внутри потихоньку опадает, а затекшие бедра ноют, так что Минхо собирает последние силы в кулак и приподнимается. Она доверяет рукам, что придерживают ее и помогают усесться на диван.              Что удивляет — Чанбин застегивается и с таким же уставшим вздохом встает, чтобы взять со стола бумажные полотенца и начать вытирать перепачканные бедра. Он присаживается на корточки, старательно собирая всю лишнюю липкость, и Минхо почти согласна на второй раунд от одного только вида Чанбина у ее ног.              — Я все еще предлагаю свое полотенце, — Чанбин криво улыбается, подглядывает из-под взъерошенной челки. — Можешь идти в ванную, я все принесу.              — Отнеси сам, мне лень ходить, — Минхо очень не хочет подпитывать эго волка, но, похоже, уже поздно. — И дай трусы, я больше этот веревочный ужас не надену.              Несмотря на удивленную рожу, Чанбин слушается — и несет в ванную, заботливо отпуская уже на пушистый коврик у душевой кабины, и возвращается с охапкой вещей, притаскивая не только обещанное полотенце и трусы, но и свою домашнюю одежду.              — Из князи в грязи, — беззлобно отшучивается Минхо, расправляя рукава черной футболки.              Ткань мягкая, на теле, должно быть, ощущается как облако. Минхо не представляет, как будет объяснять упырятам, каким образом ее атласное платье превратилось в широкую футболку, но... А с чего это она вообще должна объясняться? Она вышла на охоту, она отлично поужинала и трахнула оборотня. Ликси и Хенджин могут либо поддержать ее и скрасить свою ночь, либо тихо позавидовать.              И если она понятно о чем задумывается, так и не исчезая за прозрачной дверью душевой кабины, то зависание Чанбина в дверях объяснить невозможно. В чужую голову Минхо, как и обещала самой себе раньше, не лезет, так что спрашивает прямо так:              — Ну? Чего встал-то?              — Мне нельзя посмотреть на красивую вампиршу?              Минхо оценивала себя выше, гораздо-гораздо выше, но этот нелепый оборотень умудряется одним кривым комплиментом сделать с ее неподвижным небьющимся сердцем что-то... чудаковатое. Она прищуривается, делает шаг к нему навстречу.              — Просто на красивую вампиршу? — допытывает Минхо, смущая и почти касаясь своим носом его.              — Очень красивую вампиршу? — пробует Чанбин еще раз, не теряя прежнего напора. — Нет! Мою красивую вампиршу.              Баланс между дурачеством и влюбленностью достаточно хрупкий. Минхо фыркает на его слова, отстраняется быстрее, чем его невнимательные глаза заметят красную от внезапной робости шею, хватает полотенце и шлепает его по руке.              Укус, кстати, уже начал затягиваться. даже жаль.              Чанбин не настаивает, выходит из комнаты и, вероятно, торопится отмывать диван. Его бормотание слышно приглушенно из-за двери, так что Минхо делает все, чтобы ее голос звучал очень четко и ясно, и кричит из душевой кабины:              — И все-таки когда у вас гон? Зимой?              Вода заливает уши, но Минхо клянется — грохот раздался точно из кухни.