Miserere (Помилуй)

Холод пробирался сквозь толстые каменные стены часовни, заставляя пальцы неметь даже в шерстяных перчатках без пальцев — тех самых, что вязала мать перед тем, как отправить его сюда шесть лет назад. Арсений стоял на коленях, выпрямив спину, как и подобает примерному воспитаннику Сент-Эдмундской школы для мальчиков. Губы его шевелились в такт латинским псалмам, но мысли были далеки от Бога. Они были на три ряда впереди, где Антон Шастун, чуть ссутулившись, делал вид, что усердно молится. Арсений знал, что тот не молится. Знал по едва заметному подрагиванию плеч, по тому, как Антон то и дело проводил рукой по коротко стриженому затылку — привычка, выдававшая нетерпение и внутреннее напряжение. За шесть лет, проведённых в этих стенах, Арсений выучил Шастуна до мельчайших деталей. До того, как тот прикусывает губу, когда нервничает. До того, как его голос, низкий и звучный, слегка надламывается, когда он читает вслух запрещённые стихи в дальнем углу библиотеки. Miserere mei, Deus, secundum magnam misericordiam tuam… — Помилуй меня, Боже, по великой милости Твоей… Арсений опустил глаза на молитвенник, но строки расплывались перед глазами. Вместо латыни он видел лицо Антона. Вместо святых образов — его руки с длинными, изящными пальцами, перебиравшими чётки. Вместо мысли о спасении души — мысли о том, что он хочет прикоснуться к этим рукам. Хочет переплести свои пальцы с его. Хочет поднести их к губам и согреть дыханием, потому что в этой проклятой часовне всегда так холодно. Грех. Грех. Грех. Слово билось в висках, словно колокольный звон. Отец Игнатиус, их духовный наставник, говорил об этом часто и с особым, почти чувственным отвращением. «Порок содомский», — шипел он на исповедях, и каждый раз Арсений чувствовал, как к горлу подступает тошнота. Он никогда не исповедовался в этом. Ни разу за шесть лет. Он нёс свою тайну молча, запечатав её где-то глубоко в груди, и с каждым годом она становилась всё тяжелее. Только однажды, прошлой зимой, он почти сорвался. Тогда Антон заболел. Жестокая лихорадка, гулявшая по дормиторию, уложила половину учеников в лазарет, но Шастуна она скрутила особенно сильно. Арсений, сам едва оправившийся, ночами просиживал у его койки, когда сестры-монахини уходили. Он менял компрессы, поил его водой с лимоном, держал за руку. И в одну из таких ночей, когда Антон метался в бреду, весь горячий и беззащитный, Арсений, повинуясь неосознанному порыву, прижался губами к его пылающему лбу. Это был не поцелуй. Просто прикосновение губ. Но он запомнил его как самое страшное и самое прекрасное мгновение своей жизни. Антон тогда что-то пробормотал в бреду, схватил его за запястье и не отпускал до рассвета. Арсений просидел так до утра, парализованный, боясь пошевелиться. А когда Антон открыл глаза — мутные, но уже осознанные — и увидел его, то улыбнулся так, что у Арсения внутри всё перевернулось. — Ты здесь, — прошептал Антон. — Мой ангел-хранитель. С тех пор это слово — «ангел» — жгло Арсения калёным железом. Какой он, к дьяволу, ангел? Он — сосуд греха, притворяющийся праведником. Он стоит на коленях в часовне, прямой и благочестивый, но в мыслях его — сплошная мерзость. Он думает о том, как Антон смотрел на него вчера в трапезной, когда их взгляды случайно встретились над тарелками с овсянкой. Думает о том, как Антон, проходя мимо, едва ощутимо коснулся плечом его плеча — и по всему телу разлилось тепло, неуместное, постыдное, невыносимое. Месса закончилась. Ученики начали подниматься с колен, креститься, выходить из часовни. Арсений задержался, делая вид, что углублён в молитву. Он ждал, когда поток схлынет. Ему не хотелось идти вместе со всеми, ловить на себе косые взгляды, участвовать в ничего не значащих разговорах. Ему хотелось тишины. Хотя бы на несколько минут. — Попов, ты идёшь? Голос ударил в спину. Арсений вздрогнул, но не обернулся. Он узнал бы этот голос из тысячи. — Иди, Шастун. Я догоню. Но Антон не ушёл. Вместо этого Арсений услышал шаги — тяжёлые, гулкие, приближающиеся по каменному полу. Через мгновение Шастун уже стоял рядом, и Арсений чувствовал его присутствие каждой клеткой своего тела, хотя между ними было не меньше фута. — Ты опять здесь сидишь допоздна, — тихо сказал Антон. В его голосе не было насмешки, только странная, мягкая озабоченность. — Скоро отбой, а ты даже не ужинал. Я тебе булку стащил, между прочим. Арсений невольно улыбнулся, не разжимая губ. Это было так по-антоновски — стащить булку, заботиться, приходить. — Я не голоден. — Врёшь. Антон сел рядом на скамью, и Арсения обдало запахом — дешёвого мыла, которым они все пользовались, старой шерсти от форменного пиджака и чего-то ещё, тёплого, живого, присущего только Шастуну. От этого запаха у Арсения перехватило горло. — Посмотри на меня, — вдруг попросил Антон. Арсений не шевельнулся. Он боялся. Боялся, что если посмотрит, то Антон увидит всё. Увидит грязь, что запрятана внутри. Увидит, как дрожат его руки, сжимающие молитвенник. Увидит, как расширены зрачки. — Арс, — рука Антона осторожно легла поверх его руки. — Ты белый как мел. И дрожишь. Что с тобой происходит? Ты сам не свой уже неделю. Ты почти не спишь, я слышу, как ты ворочаешься по ночам. Что случилось? Вот он — момент, когда можно всё рассказать. Когда можно просто открыть рот и выплеснуть наружу то, что душило его годами. «Я люблю тебя, Антон. Я люблю тебя так, что мне страшно. Я думаю о тебе днём и ночью. Ты — моё искушение и моё проклятие. Я боюсь, что из-за этого я попаду в ад. Но ещё больше я боюсь, что ты сейчас отдёрнешь руку и уйдёшь». Но слова застряли в горле. Они всегда застревали. Арсений резко выдернул руку и встал. Скамья предательски скрипнула. — Ничего не случилось, — голос прозвучал холодно, почти грубо. — Я просто хочу помолиться. В одиночестве. Уйди, пожалуйста. Он не видел лица Антона, но кожей почувствовал, как в воздухе что-то изменилось. Теплота, исходившая от Шастуна, сменилась недоумением, обидой, болью. Арсений знал, что делает ему больно. Знал и ничего не мог с собой поделать. Это было как инстинкт — отталкивать, прятаться, кусаться, когда подходят слишком близко. — Хорошо, — медленно произнёс Антон, и голос его был чужим, пустым. — Хорошо, Попов. Молись. Я пойду. Шаги удалились. Хлопнула тяжёлая дверь часовни. Арсений остался один. Он опустился обратно на колени, но молитва не шла. Перед глазами стояло лицо Антона — то, каким он его себе представлял. Растерянное, с тенью обиды в тёплых глазах, с чуть приоткрытыми губами, словно он хотел что-то сказать, но передумал. Что я делаю? Зачем я это делаю? Арсений закрыл лицо руками и впервые за долгое время позволил себе заплакать. Слёзы были горячими, быстрыми, и он глотал их, боясь, что кто-нибудь услышит. Перед глазами плыло лицо Христа, смотревшего на него с распятия над алтарём. Он не знал, что видел в этом взгляде — осуждение или скорбь. «Помилуй меня, Боже, по великой милости Твоей…» Но будет ли ему милость? Или он уже давно проклят? В дормитории Антон лежал на своей койке, отвернувшись к стене. Когда Арсений, крадучись, вошёл в спальню, стараясь не скрипеть половицами, он увидел, что на тумбочке рядом с его подушкой лежит та самая булка — чуть помятая, завёрнутая в чистый носовой платок. Рука Антона, которую он протянул ему в часовне. Булка, которую он стащил для него, рискуя получить наказание. Забота, пронизывающая каждое его действие, даже когда его отталкивают. От этого Арсению стало ещё больнее, и он тихо, почти беззвучно, прошептал в темноту: — Прости меня, Антон. Прости, пожалуйста. Но Антон не ответил. То ли спал, то ли делал вид, что спит. За окном завывал ветер, и казалось, что сама природа скорбит вместе с ними. Где-то далеко, в башне, пробили часы, отсчитывая время до нового дня. До нового дня, который, Арсений знал это точно, не принесёт ему ни облегчения, ни ответов. Только новые мучения и новый виток бесконечного, сводящего с ума круга. Завтра я должен что-то решить, — подумал Арсений, засыпая. — Завтра или никогда. Но завтра наступило, и ничего не изменилось. Кроме одного: Антон больше не подходил к нему во время перемен. Не садился рядом в трапезной. Не искал взглядом во время мессы. И Арсений понял, что возможно, своё «никогда» он уже получил. Эта мысль была страшнее ада. Страшнее Божьего гнева. Потому что ад — он не под землёй. Ад — это когда человек, без которого твоя жизнь лишена смысла, перестаёт смотреть в твою сторону.