Miserere (Помилуй)

Арсений больше не мог молиться. Это случилось не вдруг. Это подкрадывалось постепенно, как болезнь, которую он отказывался замечать. Он всё ещё становился на колени в часовне. Всё ещё складывал ладони. Всё ещё шевелил губами, повторяя заученные латинские формулы. Но слова больше не имели веса. Они были пустыми оболочками, сухими листьями, которые ветер уносил прочь, не донося до небес. Потому что между ним и небесами теперь стоял Антон. Прошло два дня после бани. Два дня, за которые Арсений успел прожить целую жизнь. Они больше не прикасались друг к другу — осторожность, страх, да и сама школьная рутина не давали такой возможности. Но между ними поселилось что-то новое. Тайна. Общий секрет, который связывал их крепче любых цепей. Каждый взгляд теперь имел значение. Каждое случайное касание в коридоре отдавалось электрическим разрядом. Антон смотрел на него через всю трапезную, и его зелёные глаза говорили больше, чем любые слова. Я помню. Я хочу. Я жду. Арсений отводил взгляд первым, но не потому что не хотел отвечать. А потому что боялся: если он посмотрит дольше, то не выдержит, встанет и подойдёт к нему прямо там, на глазах у всей школы. Эта пытка была изощрённее любой епитимьи, которую мог бы наложить отец Игнатиус. Особенно тяжело становилось ночами. Арсений лежал в темноте, уставившись в потолок, и его тело горело. Оно помнило. Оно помнило каждое прикосновение Антона там, в бане. Помнило, как его пальцы скользили по спине. Помнило, как их бёдра соприкоснулись, как их возбуждённая плоть прижалась друг к другу — горячая, скользкая, трепещущая. Воспоминание было настолько ярким, настолько осязаемым, что Арсений чувствовал вкус той воды на губах. Чувствовал запах мыла и разгорячённой кожи. Его рука снова скользнула под одеяло. Снова сжала ноющую, истекающую влагой плоть. Он двигал ладонью медленно, мучительно, представляя, что это пальцы Антона обхватывают его. Он вспоминал, как Антон двигал бёдрами, притираясь к нему, и подражал этому ритму — медленный толчок в собственный кулак, ещё один, ещё. Перед глазами стояло лицо Антона — его приоткрытые губы, его потемневшие зелёные глаза, его мокрые ресницы. Он кончил, захлебнувшись стоном, который удалось заглушить подушкой. Семя выплеснулось на его собственный живот — горячее, липкое, — и несколько мгновений он лежал, тяжело дыша, чувствуя, как стыд уже поднимается откуда-то из глубины груди, чтобы захлестнуть его. Но сегодня стыд не пришёл. Вернее, пришёл, но какой-то другой. Не тот острый, режущий, к которому он привык. А тупой, фоновый, как боль в мышцах после долгой работы. Он больше не мог ненавидеть себя за это. Слишком много сил уходило на саму борьбу. На то, чтобы не подойти к Антону днём. На то, чтобы не смотреть лишнюю секунду. На то, чтобы не выдать себя перед другими. Он повернул голову. Антон лежал на своей койке, в нескольких футах от него. Он не спал — Арсений видел отблеск лунного света в его глазах. Видел, как ритмично движется одеяло в районе его бёдер. Антон делал то же самое. Их взгляды встретились, и Антон не остановился. Его рука продолжала двигаться под одеялом — быстрее, отрывистее, — и его губы приоткрылись в беззвучном стоне. Арсений смотрел, заворожённый, как лицо Антона искажается гримасой наслаждения, как его голова откидывается на подушку, как на шее проступают жилы. Он смотрел, как Антон кончает, — и это было самым откровенным, самым интимным, что он когда-либо видел. Они лежали, разделённые холодным полом дормитория, и смотрели друг на друга. Дышали тяжело, почти синхронно. Между ними снова не было сказано ни слова. Но в эту ночь Арсений впервые за долгое время уснул почти спокойно. На следующий день отец Игнатиус объявил об обязательной исповеди. — Завтра, после утренней мессы, — его голос, низкий и скрипучий, разносился под сводами часовни, заставляя мальчиков вжимать головы в плечи. — Каждый из вас предстанет перед Господом в таинстве покаяния. И я ожидаю, что ваши души будут чисты. Никаких утаек. Никаких недомолвок. Помните: Господь видит всё. И то, что вы скроете от меня, вы не скроете от Него. Арсений сидел на своей скамье, прямой как струна, и чувствовал, как внутри всё холодеет. Исповедь. Он не исповедовался по-настоящему уже несколько лет. Он приходил, называл какие-то мелкие грехи — лень, зависть, непослушание старшим, — и получал стандартную епитимью. Но сейчас... Что я скажу? «Простите, святой отец, я согрешил содомским грехом. Я целовал другого мужчину. Я прижимался к нему голым телом. Я каждую ночь оскверняю себя мыслями о нём. И я не раскаиваюсь. Я не раскаиваюсь ни на секунду»? Он опустил глаза. Его пальцы, сжимавшие молитвенник, побелели. После мессы, когда все выходили из часовни, Антон догнал его в коридоре. Вокруг толкались другие ученики, поэтому он не мог взять его за руку — только пошёл рядом, чуть ближе, чем позволяли приличия. — Ты пойдёшь? — спросил он тихо. — У меня нет выбора, — ответил Арсений, глядя прямо перед собой. — Ты же не собираешься... — Антон запнулся. — Не собираешься рассказать? Арсений резко остановился и повернулся к нему. На мгновение они оказались лицом к лицу — слишком близко, неприлично близко. Арсений видел страх в его зелёных глазах. Тот же страх, что душил его самого. — А ты? — спросил он. Антон покачал головой. — Я не могу. Меня выгонят. Нас выгонят. — Значит, мы оба будем лгать на исповеди, — горько усмехнулся Арсений. — Прекрасное дополнение к списку грехов. Лжесвидетельство. — Арс... — Не здесь, — оборвал его Арсений, заметив приближающегося отца-надзирателя. — Не сейчас. Они разошлись. Но весь оставшийся день Арсения не отпускала мысль об исповеди. Она сидела в груди, как холодный камень. Он представлял тёмную кабинку, решётку, за которой — невидимый силуэт отца Игнатиуса. Представлял, как опускается на колени на жёсткую скамеечку. Представлял, как открывает рот и... что? Что он скажет? Вечером, после отбоя, когда дормиторий погрузился в темноту и дыхание спящих мальчиков наполнило комнату, Арсений не выдержал. Он бесшумно поднялся с койки, накинул поверх ночной рубашки форменный пиджак и, крадучись, вышел в коридор. Он не знал, куда идёт. Знал только, что не может больше лежать в темноте и слушать собственные мысли. Библиотека встретила его запахом пыли и старой бумаги. Лунный свет лился сквозь высокие окна, рисуя на полу бледные квадраты. Арсений сел за дальний стол, где они с Антоном часто делали уроки, и опустил голову на скрещённые руки. Он не слышал шагов. Только почувствовал — сначала тепло, потом запах, а потом уже знакомую ладонь, которая осторожно легла на его плечо. — Я знал, что ты здесь, — тихо сказал Антон. Арсений поднял голову. Антон стоял над ним — взъерошенный, в расстёгнутой ночной рубашке, которая открывала его грудь, — и смотрел с такой тревогой и нежностью, что у Арсения перехватило горло. — Как ты ушёл? Тебя не хватились? — Мне плевать, — Антон сел рядом, и их плечи соприкоснулись. — Я не мог заснуть. Знал, что тебя нет. Несколько минут они сидели молча. Библиотечные часы тикали где-то в темноте, отсчитывая секунды. Потом Антон заговорил снова: — Завтра... на исповеди... Что ты будешь делать? Арсений закрыл глаза. — Не знаю. Я больше не могу врать, Антон. Я устал. Но я и не могу сказать правду. Потому что если я скажу... — Тебя исключат, — закончил Антон. — И меня тоже. Мы окажемся на улице. С позором. Наши родители... Моя мать не переживёт. — Моя тоже, — прошептал Арсений. Антон повернулся к нему. Его лицо было совсем близко. В лунном свете оно казалось вырезанным из мрамора — бледным, прекрасным, нереальным. — Может быть, — начал он, и его голос дрогнул, — может быть, это и есть наш грех? Не то, что мы чувствуем. А то, что мы врем. Что мы прячемся. Что мы стыдимся того, что... того, что не выбирали. У Арсения сжалось сердце. — Я не выбирал это, Антон. Я не хотел... — он осёкся, понимая, что лжёт. — Нет. Хотел. Хочу. Каждую минуту. И это самое страшное. Что я не могу раскаяться в этом. Я не чувствую, что это неправильно, когда ты рядом. Я чувствую только... Он не договорил. Антон подался вперёд. Их губы встретились. Этот поцелуй был не таким, как в бане. Там были отчаяние и голод — дикие, неконтролируемые. Здесь, в тишине библиотеки, это было что-то другое. Медленное. Глубокое. Почти благоговейное. Губы Антона были сухими и тёплыми. Он целовал Арсения так, будто пил его — медленно, внимательно, до дна. Его руки легли на лицо Арсения, большие пальцы гладили скулы, стирали невидимые слёзы. Арсений отвечал, закрыв глаза, чувствуя, как внутри что-то отпускает. Как узел, который он затягивал годами, начинает понемногу распускаться. Антон углубил поцелуй. Его язык осторожно раздвинул губы Арсения и проник внутрь — горячий, влажный, настойчивый. Он исследовал его рот медленно, почти лениво, и это было так интимно, что у Арсения закружилась голова. Он вцепился в плечи Антона, притягивая его ближе, и почувствовал, как тот застонал ему в губы — тихо, сдавленно. — Я люблю тебя, — прошептал Антон, отрываясь на мгновение. Его дыхание было горячим и рваным. — Слышишь? Я люблю тебя. И это не может быть грехом. Не может. Арсений не ответил — не смог. Вместо этого он поцеловал Антона снова, ещё глубже, и его руки сами собой заскользили по его спине, пробираясь под ночную рубашку. Кожа Антона была горячей, гладкой, и под пальцами Арсения перекатывались мышцы. Антон вздрогнул и прижался ближе, и тогда Арсений почувствовал его возбуждение — твёрдое, упиравшееся в бедро сквозь тонкую ткань ночной рубашки. Он не отдёрнулся. Вместо этого он сам двинул бёдрами вперёд, притираясь, и они оба застонали от этого соприкосновения. — Мы не можем... здесь... — выдохнул Антон, но его руки уже скользили вниз по спине Арсения, сжимая его ягодицы сквозь ткань, притягивая его ещё ближе. — Знаю, — прошептал Арсений, покрывая поцелуями его шею, кадык, ключицу, которая выглядывала из-под расстёгнутой рубашки. Он чувствовал вкус его кожи — солёный, тёплый, живой. — Знаю. Но я не могу остановиться. Антон вдруг замер. Отстранился — ровно настолько, чтобы заглянуть Арсению в глаза. Его зрачки были огромными, почти поглотившими зелень радужки, дыхание — сбитым и горячим. — Я хочу... — он осёкся, сглотнул. На его щеках проступил румянец, заметный даже в лунном свете. — Я хочу попробовать. Сделать тебе... ртом. Я читал об этом. В одной книге... которую нельзя читать. Но я не знаю, как правильно. Я никогда... Он замолчал, уткнувшись лбом в плечо Арсения. Его пальцы вцепились в ткань его пиджака — судорожно, отчаянно. — Ты будешь первым, — прошептал он в плечо Арсения. — Первым, с кем я... хоть что-то. Вообще. Я никогда ни с кем, только мечтал, и всегда о тебе. И я ужасно боюсь сделать что-то не так. Боюсь, что тебе будет неприятно. Боюсь, что ты разочаруешься. У Арсения сердце пропустило удар. Он поднял руку и запустил пальцы в волосы Антона — мягкие, чуть влажные у корней. Прижал его голову к своей груди. — Я тоже никогда, — тихо сказал он. — У меня тоже никого не было. Только ты. Всегда только ты. И ты не можешь меня разочаровать. Просто не можешь. Что бы ты ни сделал — я хочу этого. Хочу тебя. Любого. Антон поднял голову. В его глазах блестели слёзы, но он улыбался — робко, неуверенно, но светло. — Тогда скажи мне, если я сделаю больно. Или если что-то будет не так. Обещаешь? — Обещаю. Антон сполз со стула на колени. Его руки подрагивали, когда он задирал ночную рубашку Арсения, обнажая его бёдра. Он замер на мгновение, просто глядя на его возбуждение — напряжённое, подрагивающее, с влажной дорожкой на кончике. Его губы приоткрылись, дыхание стало громче. — Ты такой красивый, — выдохнул он, и в его голосе было почти благоговение. — Я даже не думал, что может быть так... так красиво. Он наклонился и коснулся губами самой головки — легко, почти невесомо. Арсений вздрогнул всем телом. Это было едва уловимое прикосновение, но оно прострелило его насквозь. Антон замер, поднял глаза. — Так можно? — Да, — выдохнул Арсений. — Да, продолжай, пожалуйста. Антон снова наклонился. На этот раз он приоткрыл губы и осторожно вобрал головку в рот. Ощущение было ошеломляющим — влажное тепло, мягкие губы, робкое движение языка. Антон замер, словно осваиваясь с новым чувством, с наполненностью собственного рта. Он дышал часто и неровно, и его горячее дыхание опаляло кожу. Арсений вцепился пальцами в край стула. Прошло несколько секунд. Антон попытался взять глубже — и вдруг Арсений почувствовал резкий, острый укол. Зубы. Антон задел его верхним резцом, провёл по нежной коже слишком сильно. Арсений дёрнулся, не сдержав тихого вскрика. Антон тут же отпрянул. Его лицо исказилось паникой. — Прости! Прости, пожалуйста, я не хотел! Я же говорил, что не умею... — его голос дрожал, он почти плакал. — Тебе больно? Я сделал больно? — Всё хорошо, — быстро сказал Арсений, хотя в месте касания ещё саднило. — Всё нормально. Это не страшно. Просто... чуть осторожнее. Зубы убери. Прикрой их губами. Вот так, да. Он запустил пальцы в волосы Антона, нежно поглаживая его затылок. — Ты всё делаешь правильно. Продолжай. Если хочешь. Антон глубоко вздохнул, собираясь с духом. Его пальцы, всё ещё дрожавшие, обхватили основание плоти Арсения, фиксируя. Он снова наклонился и взял его в рот — на этот раз медленнее, сосредоточеннее, старательно пряча зубы за губами. Его язык неуверенно скользнул по головке, пробуя на вкус выступившую влагу. — Вот так, — прошептал Арсений, и его голос сел от удовольствия. — Да, так хорошо... Подбадриваемый, Антон начал двигаться — сначала совсем медленно, неуверенно, словно запоминая каждое ощущение. Он не мог взять глубоко — не хватало опыта, дыхание сбивалось, и несколько раз он снова почти задел зубами, но вовремя корректировал движение. Вместо глубины он сосредоточился на том, что получалось лучше: его язык выписывал медленные круги вокруг головки, исследовал каждую складочку, каждую чувствительную точку. Он находил их наугад — там, где реакция Арсения была самой сильной, где тот вздрагивал и сжимал пальцы в его волосах, — и запоминал. Арсений смотрел на него сверху вниз, не в силах оторвать взгляд. Он видел, как губы Антона обхватывают его, видел, как двигается его голова — неумело, рвано, но так старательно, что сердце разрывалось от нежности. Он видел, как слёзы, которые стояли в глазах Антона, наконец скатываются по щекам — не от горя, а от переполнявшей его любви. — Я люблю тебя, — прошептал Арсений, сам не зная, говорит ли он вслух или только думает. — Ты всё делаешь прекрасно. Всё, что ты делаешь, — прекрасно. Антон застонал в ответ — вибрация прошла сквозь плоть Арсения волной удовольствия, — и он попытался взять чуть глубже. Это снова вышло неловко: он не рассчитал и чуть не поперхнулся, когда головка коснулась его нёба. Он закашлялся, отстранился, набрал воздуха и бросил на Арсения испуганный, извиняющийся взгляд. Его губы блестели от слюны и выступившей влаги, подбородок был мокрым. Он тяжело дышал, но в его глазах горела решимость. — Я хочу довести тебя до конца, — хрипло сказал он. — Можно? — Да, — выдохнул Арсений. — Да, пожалуйста. Антон снова наклонился. Теперь он двигался ритмичнее, находя темп, который был ему по силам. Одна его рука обхватывала основание плоти Арсения и двигалась в такт губам — там, где рта не хватало, помогала ладонью. Другая лежала на бедре Арсения, сжимая его с такой силой, что наверняка останутся следы. Его глаза были закрыты, ресницы слиплись от слёз, и он был так прекрасен в этот миг — такой беззащитный, такой неопытный, такой преданный, — что Арсений почувствовал, как волна приближающегося оргазма накатывает неудержимо. — Антон, — предупредил он, срывающимся голосом, — я сейчас... Я близко. Если не хочешь... В ответ Антон только сильнее сжал губы и ускорил движения. Его язык заскользил быстрее, ладонь двигалась в том же ритме, и Арсений сдался. Оргазм накрыл его сокрушительной волной — горячей, долгой, вырывающей из груди сдавленный стон. Он кончил прямо в рот Антону, и тот вздрогнул от неожиданности — видимо, теория не подготовила его к тому, что это будет так много, так горячо, так внезапно. Он попытался сглотнуть, закашлялся, часть семени вытекла из уголка его губ и потекла по подбородку. Но он не отстранился до самого конца, пока Арсений не затих, обессиленный и дрожащий. Антон наконец откинулся назад, сел на пятки и вытер рот тыльной стороной ладони. Он тяжело дышал, его лицо было мокрым и красным, волосы прилипли ко лбу. Он посмотрел на Арсения — растерянно, почти испуганно. — Я... я всё испортил? Это ведь должно было быть иначе? — он снова коснулся своих губ, словно не веря, что они только что делали. — Я читал, что можно сглотнуть, но я не смог. Прости. Арсений сполз со стула и опустился на колени рядом с ним. Он обнял его — крепко, прижимая к себе, чувствуя, как колотится его сердце, как вздрагивают его плечи. — Ты всё сделал идеально, — прошептал он в мокрый висок Антона. — Всё. Ты меня слышишь? Ты сделал это для меня. Ты был со мной. Ты был первым. Это самое прекрасное, что у меня когда-либо было. Антон всхлипнул и уткнулся лицом в его шею. — Я люблю тебя. Я так тебя люблю. Я не знаю, что делать завтра. Я не знаю, что говорить на исповеди. Я ничего не знаю. — Завтра мы солжём, — тихо сказал Арсений, гладя его по спине. — Мы будем стоять на коленях перед отцом Игнатиусом и перечислять мелкие, безопасные грехи. Это будет новая ложь. Новый грех. Он помолчал, прижимаясь губами к виску Антона. — Но я не раскаиваюсь. Ни в чём. Ни в одной секунде этого. Они сидели на холодном полу библиотеки, обнявшись, и где-то в груди Арсения распускался странный, хрупкий цветок. Он не знал, как они пройдут через завтра. Не знал, что будет через месяц, через год. Но он знал, что эта ночь останется с ними навсегда. Что она — их общая правда, которую не отнимет никто. Антон наконец поднял голову и поцеловал его — солёно, мокро, нежно. — Ты мой ангел-хранитель, — прошептал он. — Даже если Бог нас проклянёт. Ты всё равно мой ангел. И Арсений, впервые за долгие годы, почувствовал, что это слово больше не режет его. Оно грело. Завтра будет исповедь. Завтра будет ложь. Но сегодня у них была правда. Их общая правда. И никто — ни отец Игнатиус, ни школа, ни сам Господь Бог — не мог её отнять.