Девять жизней для одного поцелуя

Т/и всегда считала, что приметы — это чушь для бабушек на лавочке. Черная кошка? Просто перейди дорогу, и ничего не случится. Рассыпанная соль? Просто вытри. Но в тот промозглый четверг она поняла, что есть силы, которые шутят по-крупному. Торопясь на подработку в цветочный магазин, она сократила путь через заброшенный сквер. Дождь только что закончился, листья пахли горечью, а в лужах отражалось свинцовое небо. На скамейке сидела старуха в бесформенном плаще. Сгорбленная, с лицом, похожим на печеное яблоко, и глазами — два болотных огонька. Т/и почтительно обошла её по широкой дуге. Но гнилая доска мостовая предательски хрустнула. Девушка споткнулась и — чисто рефлекторно — шагнула прямо в лужу перед ногами старухи. Грязные брызги окатили подол длинной юбки колдуньи. — Ах ты, недотёпа! — прошипела та голосом, скрипучим, как несмазанная дверь. — Не посмотрела, куда прешь? — Извините, ради бога, — пробормотала Т/и, пытаясь вытащить кроссовку из расщелины. — Я не специально. — «Не специально»… — старуха ухмыльнулась, обнажив единственный жёлтый клык. — А дорогу старой Ирме переходить — специально? Не видела, что ли, что я сижу? Не обойти? Т/и нахмурилась. Ей стало неловко, но где-то внутри шевельнулась необъяснимая тревога. Она быстро кивнула и побежала прочь. Уже на выходе из сквера мир качнулся. Сначала поплыла картинка — как под водой. Затем уши пронзил звук: сверхчувствительный, как настройка тысяч радиоволн сразу. Т/и вскрикнула, но вместо крика из горла вырвалось тонкое, жалобное «мяу». Она упала на четвереньки. Нет. На три точки — одна рука ещё пыталась удержать сумку. Но сумка стала огромной. Мир взлетел вверх, как на аттракционе. Т/и взглянула в лужу. Из воды на неё смотрела чёрная кошка с белой отметиной на лбу, похожей на рваную звезду. Своими собственными глазами. Первые три часа Т/и провела в истерике — насколько это возможно в теле кошки. Она носилась по подворотням, пыталась нацарапать на стене когтями своё имя (получалось «Т» и кривая загогулина) и дважды чуть не попала под машину. Хорошо, что инстинкты нового тела работали на ура. К вечеру голод и паника сменились ледяной ясностью. Она вспомнила о Чине — Рэйне. Лучшем друге с восьми лет. Рэйн (дома и в узком кругу — Чина) был высоким, вечно взлохмаченным парнем с глазами цвета тёмного мёда. Он работал флористом (та самая подработка Т/и была в его магазине «Корни и Кроны») и жил в скромной квартире-студии на первом этаже старого дома. И главное — Рэйн был клиническим кошатником. Он брал с улицы каждого хвостатого бродягу, откармливал, пристраивал в добрые руки. У него самого жил пятнистый ветеран Барсик, но Рэйн постоянно говорил: «Для второго кота у меня слишком маленькая площадь». Т/и знала: если она придёт к нему в образе кошки, он её не выгонит. Вечером на подкашивающихся лапах она доковыляла до знакомой синей двери с покоцанной табличкой «Рэйн. Без стука». Поскреблась. Через минуту дверь открылась. Рэйн был в растянутой футболке с отпечатком кошачьей лапы и мятых джинсах. Увидев грязную, дрожащую кошку с умными и странно знакомыми глазами, он сначала замер, потом медленно опустился на корточки. — Эй, маленькая, — мягко сказал он. — Ты откуда? Заблудилась? Т/и хотела крикнуть: «Это я, дурак!» — но получилось только жалобное «Мяу». Тогда она шагнула вперёд, потёрлась головой о его колено и замерла, всем видом показывая: я своя. Рэйн поднял её на руки. Т/и прижалась к его груди, вдыхая знакомый запах розмарина и кофе. — Странно, — прошептал он. — У тебя взгляд Т/и. Такой же… колючий и растерянный одновременно. Сердце Т/и забилось быстрее. Он узнал? Нет, просто совпадение. Но от этого совпадения стало тепло. Он забрал её внутрь. Сказал Барсику: «Братан, принимай гостей». И следующие три дня Т/и привыкала к новой жизни. Рэйн не пытался её выгнать. Он поставил вторую миску, купил новый когтеточку и называл её «Звёздочка» — из-за белой отметины на лбу. По ночам Т/и сворачивалась клубком у него на подушке и слушала, как он дышит. Она отчаянно хотела рассказать правду, но язык не повиновался. Только мурлыканье. Через неделю начали приходить друзья. Амир — низкий, коренастый, с вечно подведёнными глазами. Рокер, игравший на бас-гитаре. Он попытался взять Т/и на руки, но она сделала дикую морду и выпустила когти. «Она что, бешеная?» — хмыкнул Амир. Т/и фыркнула и ушла под диван. Рэйн только усмехнулся: «Не трожь, она меня любит». Кас — высокий, худой, с вечным блокнотом для комиксов. Он попробовал нарисовать Т/и, подкрался с игрушечной мышкой. Кошка посмотрела на него с таким презрением, что Кас обиделся на полдня. «У неё лицо как у моей бывшей», — сказал он. Рэйн рассмеялся и погладил Т/и за ухом. Она замурлыкала. Жан — улыбчивый, в очках-стрекозах, мастер делать сэндвичи. Он кинул Т/и кусочек ветчины. Кошка подошла, понюхала и… демонстративно вылила миску с водой. «Ну и характер», — развёл руками Жан. Но когда Рэйн взял её на руки, Т/и тыкнулась носом ему в щёку, и это увидели все. «Собственница», — покачал головой Кас. Гриша — молчаливый гигант, работавший в такси. Он не пытался её гладить. Просто сел на пол, положил перед собой ладонь и ждал. Т/и подошла, понюхала пальцы, чихнула и ушла спать на рэ‌йновскую куртку. «Уважаю, — сказал Гриша. — Кошка знает свои границы». Друзья привыкли. Они звали кошку «Теневая фея Рэйна». Она никому, кроме него, не доверяла. Садилась только ему на колени. Спала только на его вещах. И когда кто-то повышал голос — шипела в его сторону. Рэйн гладил её и говорил: «Ты как будто меня охраняешь». «Потому что я твоя Т/и, идиот», — думала она. Но однажды случилось то, что изменило всё. Это был вечер субботы. Друзья только что ушли, оставив после себя гору банок из-под колы и смех, который до сих пор звенел под потолком. Рэйн сидел на диване, обложившись подушками. Т/и лежала у него на груди, положив голову на ключицу. Он гладил её от макушки до кончика хвоста — медленно, задумчиво. За окном шёл дождь. В квартире пахло масляным чаем и старыми книгами. — Знаешь, Звёздочка, — вдруг сказал Рэйн негромко. — Ты ведёшь себя совсем как человек. Ты не ловишь мышей. Ты смотришь новости вместе со мной. И когда я врубаю «Нирвану», ты не убегаешь, а ложишься на колонку. Это странно. Т/и приоткрыла один глаз. Он смотрел на неё — серьёзно, с той смесью нежности и недоумения, которая раньше предназначалась только людям. — И ещё, — он провёл пальцем по белому пятну на её лбу. — Ты напоминаешь мне одного человека. Она пропала десять дней назад. Её звали Т/и. Мы работали вместе, а потом она просто исчезла. Полиция говорит — ушла сама. Но я не верю. Т/и замерла. Сердце колотилось так, что, наверное, было видно под шерстью. — У неё были такие же глаза, как у тебя. — Рэйн усмехнулся. — Глупо, да? Сравнивать кошку с девушкой. Но ты — единственная, кто позволяет мне о ней говорить. Он замолчал. Потом наклонился и — легко, как делал это с Барсиком — поцеловал Т/и в макушку. И мир взорвался. Тепло разлилось по позвоночнику, как расплавленный мёд. Т/и почувствовала, как кости тянутся, хрустят, перестраиваются. Шерсть втянулась в поры. Четыре лапы склеились в две длинные ноги. Хвост — этот чёрт хвост! — свернулся и исчез. Она упала на Рэйна, уже не кошка, а восемнадцатилетняя девушка — голая, дрожащая, с мокрыми от слёз глазами. Рэйн заорал. Барсик, спавший на шкафу, слетел вниз с воплем, достойным оперной певицы. Сам Рэйн отшатнулся, ударился спиной о подлокотник и уставился на Т/и широко открытыми глазами. — Т/и?! — голос его сорвался. — Как?! Она разрыдалась. — Не кричи, пожалуйста, — только и смогла выдавить она, натягивая его свитер, который висел на спинке стула. — Это я. Настоящая. Следующий час они просидели на полу, потому что на диване свитер промокал от слёз быстрее. Т/и рассказала всё — про старую колдунью Ирму, про переход дороги, про грязную лужу, про превращение. Рэйн не перебивал ни разу. Только сжимал её ладони в своих — широких, мозолистых от земли и цветочных горшков. — Ты всё это время была здесь, — тихо сказал он, когда она закончила. — Смотрела на меня кошачьими глазами. Слушала, как я говорю друзьям, что скучаю по тебе. — Я не могла говорить! — всхлипнула Т/и. — Но ты… ты всё равно догадался. Про взгляд. Про отметину. — Отметину? — Рэйн коснулся её лба. Белое пятно в форме звезды никуда не делось — только съехало на бровь, превратившись в крошечный шрам. — О господи. Я целовал кошку. Которая оказалась моей… моей… Он замолчал. — Кем? — шёпотом спросила Т/и. В комнате стало так тихо, что слышно было, как дождь перестал. Капли замерли на стекле. Рэйн посмотрел на неё — на испуганную, растрёпанную, в его любимом свитере, который она всегда хотела украсть, но стеснялась. — Ты была единственной, — сказал он. — И когда тебя не стало, я почти сошёл с ума. Каждый день проходил через тот сквер, где ты пропала. Каждую кошку на улице проверял — не ты ли. А ты жила у меня на подушке. Он усмехнулся, но глаза оставались влажными. — Я, конечно, любил кошек. Но тебя я люблю гораздо дольше. Т/и не выдержала. Она бросилась ему на шею, и они оба чуть не опрокинули торшер. Рэйн обнял её так крепко, как будто боялся, что она снова станет кошкой и убежит в форточку. — Только не говори Амиру, — пробормотала она ему в плечо. — Он назовёт меня мурчащей невестой. — Слишком поздно, — раздался голос с лестничной площадки. Оказалось, что на крик Рэйна прибежали соседи. А за ними — Кас, который ночевал в гостях у Жана через два дома и услышал шум в общий чат. Кас стоял в дверях с телефоном, нажимал «Запись» и ухмылялся. — Продолжайте, ребята. Я уже созвал всех. Амир поставил будильник. Гриша берёт такси. Эпилог Прошло три месяца. Колдунья Ирма, испугавшись, что её заклятье рассеялось через искренний поцелуй (в старых гримуарах это считалось грубой ошибкой), сама пришла к Т/и извиняться с мешком конфет и молитвой. Т/и не простила, но обещала не жаловаться городским ведьмам. Рэйн сделал ей предложение в том же сквере, на той самой гнилой доске. На память о дне, когда всё изменилось. — Если ты снова превратишься в кошку, — сказал он, надевая кольцо на её палец, — я всё равно буду тебя целовать. — А если я останусь человеком? — улыбнулась Т/и. — Тогда тем более. Амир, Кас, Жан и Гриша были свидетелями. И когда они кричали «Горько!», Т/и шепнула Рэйну на ухо единственную кошачью тайну, которую сохранила навсегда: — Мур. Конец.