Мокрые перья и косички

Знакомый запах мясной лавки уже не надоедал – он приелся, как надоедливая муха, жужжащая где-то позади, на заднем плане. Но назвать это мухой тяжело, скорее, это крайне габаритная и пернатая муха, которая решила искупаться в луже крови от мяса, что лежало у какой-то хозяйки в миске на столе, размораживаясь. Я чувствую его позади себя, прошло немало времени с первого его появления, сегодня ровно год, как мы «познакомились». Было множество событий за это время, я начал ходить к психологу и психотерапевту, пил успокоительные, снотворные, начал выходить в социум, но моя тревога, даже не так – паника по поводу чужих жизней не утихала, но наши встречи с гадёнышем стали реже, намного реже. Я лишь мог уловить рядом лёгкий шлейф крови вперемешку с мясом. Да, многие бы сказали: «Ну и что с того? Может, рядом есть мясная лавка или магазин?» Но нет, этот запах я узнаю из тысячи, он насыщенный, никогда не затхлый, всегда воняющий металлом и свежим мясом. Я щёлкаю по клавиатуре пару раз, моя новая удалённая работа была прекрасной. Я окончательно переехал в отцовский дом, который перешёл мне по его давнему завещанию, продал свою квартиру и живу себе, поживаю, имею небольшой огород и маленький садик с парой яблонь, одной вишней и двумя грушами. Конечно, здесь был сарай, подпол, даже курятник с тремя курицами и оборзевшим петухом, который всегда кидается на меня, как только я подойду. Запах мясной лавки перебивался комнатными растениями, по типу фиалок и орхидей, недавно политых мной, ну и свежим вечерним воздухом. Я оборачиваюсь – было неожиданно видеть его спустя достаточно долгого количество времени после инцидента со столом, этого хватало, чтобы немного позабыть о деталях того случая. С того времени я понял: этот пернатый придурок не просто ангел, он вестник смерти, сопровождающий в чистилище, и я, возможно, единственный, кто смог заполучить его внимание. — Чего пришёл? Я не собираюсь здесь убиваться, можешь пиздовать обратно. Я отвечаю неожиданно грубо, но я не зол, мне незачем злиться на существо, что исполняло свою работу или чью-то волю. Он клонит голову в левую сторону, напоминает мне щенка. Его рот закрыт, теперь вечного крика в стенах этого дома нет, а его белые волосы, словно снег, слипались из-за крови на них, переплетаясь в безобразие. Это всегда меня бесило. Я не знаю, что будет, если я, например, отмою его, вся кровь перестанет течь? Или же потечёт сильнее? Да кто ж его знает-то. Я поворачиваюсь к столу, рядом лежит пачка влажных салфеток. Я шуршу ею пару секунд, чтобы вытянуть одну салфетку и развернуться к пернатому «дуругу», ну или «любовнику», а его так можно вообще называть? Я подхожу ближе, доски под ногами настойчиво скрипят. Этот придурок стоит как танк в голом поле. Стоило мне поднести салфетку к его лицу, как он недовольно отворачивается. Почему недовольно и как я это узнал? Да его рожа говорила сама за себя! Я пытаюсь поднести салфетку ещё ближе, чтобы вытереть его грязную щёку, но тот продолжает вертеть головой, даже в какой-то момент отходит назад. Я удивлённо посмотрел на него и подошёл ближе, а он отступил назад на пару шагов. Это повторялось до того момента, пока я не зажал его между стеной и собой. Он больше не двигается, вжался в стену так, будто бы я его сейчас убивать буду! Дотрагиваясь до его фарфоровой кожи мокрой салфеткой, я вижу его лицо, внимательно наблюдавшее за моими действиями, пока я вытирал его окровавленную щёку. — Вроде ангел, а чистым быть не любишь. Пытаюсь пошутить я, но ничего не слышу в ответ, да, как всегда, впрочем. Но тут же задаюсь вопросом, который я, как думал раньше, не будет меня волновать. — Ты вообще разговаривать умеешь? Или язык оторвали? Салфетка в моей руке полностью в крови, она летит в ближайшую маленькую мусорку, а ангел ничего не отвечает, стоит и смотрит, ну правда, как баран на новые ворота! Это даже временами бесило, хотелось ему глаза завязать и отправить восвояси покорять луга, желательно полные хуёв, чтоб не возвращался ближайшие пару сотен лет, но, к сожалению, эта пиявка так легко от меня не отлипнет. — Тебя нужно отмыть, желательно побыстрее... Вслух тихо проговариваю я, но, не успев договорить, он тут же попытался выскользнуть и убраться подальше. Но нет, я прижимаю его своим телом к стене, плотно зажимая между ней и собой, пока он нервно расправляет свои окровавленные, даже немного грязные крылья, трепещет ими, будто бы был загнан в ловушку с концами. А я ведь всего лишь хочу его помыть, что плохого в этом? Я пристально смотрю ему в глаза, пытаюсь рассмотреть там хоть что-то, помимо невинной, омертвевшей белизны, но ничего, кроме небольшой вспышки непонимания. Взяв за руку это подобие чучела и сжимая её, я отошёл от него, потянув за собой, выпустив из «смертельного» зажима. Ткань домашней футболки медленно потянулась вместе со мной назад. Прекрасно, теперь и я был весь в крови, она была тёплой, даже горячей, прилипала к телу и ощущалась невероятно знакомо, но очень отвратительно. Я тяну его за собой, он упирается ногами, с неохотой начиная плестись за мной к ванной, в которой я только недавно сделал ремонт. Я щёлкаю выключателем, белоснежный свет ванной ослепляет, заставляет зажмуриться не только меня, но и моего «драгоценного» окровавленного петуха. Внутри было прохладно, под ногами – холодный кафель, а сама ванная встречала своей белизной. Я закрываю дверь на защёлку, отпускаю руку пернатого, когда же он, в свою очередь, забивается в угол комнаты, пытаясь слиться с пространством вокруг него, но он слишком грязный, чтобы у него это получилось. Ну как можно постоянно быть таким грязным? Когда он вообще в последний раз мылся? Вода бьётся о чугун ванны, она едва тёплая, я не могу понять, любит ли он холод или предпочитает тепло. Пара капель геля для душа добавляет пены, а вода прекращает течь из крана. Я с важным видом поворачиваюсь к ангелу, обнаруживая, что его на месте нет, даже кровавых следов нет, только лёгкий запах мяса. Я сжимаю зубы до скрипа, тихо выдыхая и пытаясь не заорать во всё горло от злости, для кого я вообще это всё готовил? Ах да, это я готовил для себя, чтобы утихомирить своё желание отмыть чумазого гадёныша. Дверь была приоткрыта. Он что, серьёзно решил слинять от меня? Ну уж нет, у него это не получится сделать, я ему это гарантирую. Мои шаги были слышны по всему дому, с такой силой и яростью я искал этого пернатого олуха, который не хотел попросту помыться, это же не пытки, чтобы убегать от этого! Злость закипает, в висках начинает неприятно пульсировать, но я ищу, продолжаю настойчиво искать и нахожу его. Да, по запаху, но он сам виноват, что не моется. Он оказывается на улице, в саду, ходит, бродит между деревьев, как потерянный, словно работы у него совсем не было. Я выхожу на порог, спускаюсь по ступенькам вниз в своих старых домашних тапочках. Он замечает меня сразу, останавливается, смотрит своими пронизывающими белыми глазами, а я подхожу ближе и ближе, хорошо так укоротив дистанцию между нами лишь с одной целью на уме... помыть его. — Ты сейчас серьёзно? Ты, взрослый человек, точнее, ангел, весь грязный, как непонятно что, а когда помыться надо, тебе страшно? Ты надо мной издеваешься или просто шутишь? Руки упираются в бока, иногда мне эта поза напоминала мою злую мать, что чуть ли не матом кричала на меня с моими друзьями, когда я лез на очередное дерево за яблоками соседа. Мне жаль моих соседей, что могут услышать это, а после увидят, как я ору на пустоту, посчитают сумасшедшим и сплавят в дурку всей деревней. Ангел не хмурится, но голову он почти незаметно опускает, как щенок, которого отругали за обоссанные тапки. Он медленно идёт ко мне обратно, его крылья в защитном жесте прижались к спине, перья, что смешно топорщились, колыхнулись на тёплом ветру, подёргиваясь. Когда он остановился передо мной, мне даже стало его немного жаль, он выглядел настолько виновато, насколько мог, в принципе. — Не хочешь мне что-то сказать, а? Строго, как родитель, спрашиваю я его, на что получаю лишь жалобный взгляд. Я тихо застонал от усталости с пониманием того, что этот опасный «вестник смерти» свалился мне на голову на долгие годы, может, даже десятилетия. Взяв это пернатое чудо-юдо под руку, я потащил его обратно в дом, порой от него слышалось тихое, возмущённое дыхание. Я снова щёлкаю защёлкой, вижу, как гадёныш напрягся, стоило мне только подойти к нему немного ближе и взяться за его одежду руками. Парой нелёгких движений я всё же смог снять её с него и кинуть на пол, как ненужную тряпку, стоило купить ему новую одежду, получше. Передо мной открылась достаточно неожиданная картина. Я часто задумывался, какое же у него телосложение, но сейчас увидел: даже сквозь крылья, которыми он укрылся, чтобы избежать моего взгляда, его тело было как у римской мраморной статуи – подтянутое, накачанное (что было для меня ахуеть каким открытием), где-то виднелись шрамы – маленькие и большие, ярко-серого цвета, – и кровь, много крови, потёки и пятна, что скатывались по грудной клетке к животу, а ниже я смотреть не стал, всё же неловко как-то становится. Стоит ли мне говорить, как я запихивал его в ванную? Думаю, нет, но это был, откровенно говоря, кошмар. Когда он, наконец-то, сидел в тёплой ванне (в которую мне, к слову, пришлось добавлять больше тёплой воды), я намываю его волосы шампунем, пытаясь вымыть кровь и грязь, даже пару перьев случайно оторвал, но ему, вроде бы, было всё равно. Какими только уговорами мне пришлось его заставлять намочить и вымыть крылья – это нужно было слышать и видеть, как ребёнок, ей-богу! Вода окрашивается в глубоко-бордовый цвет, мне приходится спустить её, заново набирая который раз, чтобы вымыть всё тело пернатого передо мной. Мои руки скользят по его торсу, недавно купленная мочалка оттирает его молочную кожу от кровавых пятен на ней. Она выглядела манящей, невинно-белоснежной под слоями кровавых пятен. Я упираюсь руками в бортик ванны и выдыхаю, спина болит до жути, я будто бы пропахал три гектара огорода. Когда я разгибаюсь, чтобы встать ровно, то слышу пронзительный хруст своего же позвоночника и ощущаю на себе взгляд любопытных глаз, что не переставали за мной следить даже сквозь длинные локоны мокрых волос на бледном личике. Я наклоняюсь ещё раз, смываю душем пену с кровью, а та красными каплями стекает по телу гадёныша. Ну как у такого ублюдка может быть такое тело? Зависть жабой душит, а ещё мне стоило задуматься о своей ориентации на досуге. Его крылья тяжелеют от воды, перья выглядят получше, чем были до купания, но темнее благодаря той же воде. Он наклоняется ближе, упираясь грудной клеткой в бортик ванны, и раскрывает свою спину. Я аккуратно смахиваю его волосы в сторону, чтобы пальцами пройтись по мягкому пуху в скрытом от моих глаз месте. Это было... пушисто и до невозможности нежно, я будто бы потрогал маленькое облачко – холодное, но такое мягкое, податливее шёлка. Я как заворожённый оглаживаю каждое пёрышко, слыша тихие тяжёлые вздохи. Чувствуя, как чужая мокрая макушка утыкается мне в живот, дышит горячо, прерывисто, стонет так тихо, что я еле как могу это услышать, моё лицо начинает гореть, как под жарким летним солнцем. Я сразу же отдёрнул руку, пальцы задрожали от смущения, которое так тяжело признать, а ком слюны встал поперёк горла. Стоило сделать пару вдохов и выдохов, чтобы пульс перестал так бешено биться. Мои попытки сосредоточиться легко прерываются из-за лёгких толчков головой мне в живот, я не могу удержаться от его попыток получить желаемое. Я кладу руку ему на мокрые волосы, аккуратно перебирая их и поглаживая, он же вцепился мне в штаны, обнимает за бёдра руками и продолжает ластиться, мешая мне работать, получая свою маленькую порцию какой-никакой, но любви. Я не могу отказать ему в паре минут ласк, глажу по голове, смахиваю капли крови со щёк и, немного пригнувшись, целую в приоткрытые губы. Теперь вкуса и запаха мяса не было, был лишь яркий аромат клубничного шампуня и вкус воды. Он не возражает, продолжает держать, но уже за плечи, когда я сполз на кафельный пол, чтобы поцеловать его, сжать мягкие, но израненные губы, попробовать на вкус его кровь, что просочилась из маленькой раны чересчур тонкой кожи. Мне приходится оторваться от поцелуя, когда лёгкие болезненно начали жечь от недостатка кислорода, а язык порезался об один из клыков «ангелочка». Голова совсем немного кружилась, как после карусели, слюна, что мостиком протянулась между губами, сразу же оборвалась. Неловко прокашлявшись, мне показалось, что сейчас я выгляжу как провинившийся перед кем-то школьник, отводивший взгляд от пакости, которую он натворил. Пару секунд моего бездействия были замечены легко и встречены вопросительным взглядом, будто бы он спрашивал: «Почему ты прекратил?» Щёки краснеют сильнее, я это чувствую, когда поднимаюсь с ноющих колен на ноги, подбирая ярко-красное полотенце, лежащее на стиральной машинке, кинув его гадёнышу на голову. — Вытираться будешь уже сам! Быстро бросаю я пернатому придурку, выбегая за дверь, громко захлопнув её, чтобы в ту же секунду скатиться по стене напротив неё на пол, закрыв ладонями глаза. Ну же, Серёжа, ты взрослый мужик, а тебя смущает обыкновенное мужское тело?! Нет-нет, это не обыкновенное тело, это, блять, настоящий ангел, мало ли что может быть с ним так или не так! Мои мысли кажутся мне странными, они как хаос, как резкие порывы ветра жарким летним днём, обдавали всё тело и внутренности, оставляя желать лучшего полурасплавленному мозгу, который функционировал лишь на остатках здравого смысла, что потихоньку начинал утекать куда-то в Нарнию.