Чёрное и белое

Джулиан выбросил кинжал в море и сидел во дворце, не выходя из него, до самой зимы, — но за ним так и не пришли, и он успокоился, хотя и оставался несколько настороже. Стражи вообще не пришли, хотя до Роменны и дошли слухи, что Древо срубили вовсе. Исилдур так и лежал в забытье, между жизнью и смертью, больше месяца, — но потом в один день произошло сразу два события: росток Древа проклюнулся, а Исилдур очнулся. С того дня его жизнь была вне опасности. Это был день Эрухантале, — конец осени. Джулиан был рад, что всё закончилось благополучно. Тёмными осенними, а затем и зимними вечерами он постепенно учил Мелиан тому, что она должна была знать. Объяснил про устройство мира, — памятуя разговор с Анарионом, он использовал вместо «настоящего» и «ненастоящего» слова «оригинальный» и «вторичный», говоря о тенях, — рассказал о своих братьях и сестрах: всё, от истории рождения до официальных цветов, от характера и отношений с другими до роли в событиях недавнего времени, насколько она была известна ему. Рассказал всю историю, начавшуюся с исчезновения Оберона: борьба за трон, коронация Эрика, Чёрная дорога… И всё же ещё оставалось очень многое, что Мелиан должна была узнать. Она оказалась прилежной ученицей, — записывала рассказы Джулиана и старалась запомнить всё; заодно запоминала и слова нового для неё языка, — по словам Мелиан, уже шестого, который ей предстояло знать в совершенстве: кроме адунаика и эльфийских, она учила языки тех южных земель, куда собиралась отправиться со своей миссией. — Я перед помолвкой не спрашивала, некогда было… а какой должна быть свадьба по вашим обычаям? Или тебе всё равно, и наши тоже подойдут? — поинтересовалась Мелиан в середине зимы. — Ваши обычаи подойдут. Мне действительно не важно, а в Амбере действительны браки, заключённые в тени по обычаям тени. Но может статься, что нам понадобится ещё раз сыграть свадьбу уже в Амбере, чисто в качестве демонстрации, если слишком многие будут сомневаться. — На самом деле, и мне не очень важно, — развела руками Мелиан. — Мы признаём браки, заключённые по любым законам, если это брак. Но мне было бы радостно, если бы смогли пожениться по нашему обычаю, пусть даже не поднявшись на Гору — как было у Анариона. Что до второй свадьбы, — хорошо, если это необходимо. — Я понимаю, — кивнул Джулиан и слегка улыбнулся, — и с радостью женюсь на тебе так, как ты этого хочешь, по обычаям Нуменора. С амберскими свадебными обычаями у меня связаны не лучшие воспоминания… Он был на множестве пышных аристократических свадеб, но самыми запоминающимися в его жизни были две. На Харле Оберон женился где-то в тени, причём, кажется, чтобы скрыть факт двоеженства, — но были ещё Дибелла и Паулетта… На первой из этих свадеб Джулиан не испытывал ничего, кроме отвращения, и в конце концов напился до состояния, близкого к скотскому, — а на второй ему вдруг стало жаль хрупкую светловолосую девушку с широко распахнутыми глазами, стоявшую у алтаря Единорога. Жаль, потому что свою часть свадебной клятвы Паулетта произносила невероятно искренне. — А, и нам в любом случае нужно будет составить и подписать брачный договор, — вынырнув из воспоминаний, добавил он. — Зачем? — опешила Мелиан. — Во-первых, это принятая формальность, но её-то при желании можно было бы обойти: бумага, конечно, должна быть, но посмотрел бы я на того, кто осмелится потребовать её увидеть. Другое дело, что это нужно для того, о чём я говорил с твоим отцом тогда, в день помолвки. В договоре будет указано, что брак со мной даёт тебе титул леди Амбера, указано, что в случае моей смерти получишь ты, а что, — наши дети… и, — вздохнул он, — то же самое в случае развода. Это ситуация, которая никогда не случится, но мы-то с тобой это знаем, а вот все остальные, — нет. Нам нужна эта бумага. — Хорошо, если нужен договор, — пусть будет. У вас нет закона, который защищал бы вдову и детей? — Закон есть, но с детьми в нём всё сильно лучше, чем со вдовой. Если в брачном договоре не значится иное, вдова только распоряжается имуществом несовершеннолетних детей, пока они не вырастут. И Джулиан, изучавший все эти законы давным-давно, как-то совершенно не задумывался, что в этом могло быть что-то не так. — Звучит ужасно, — нахмурилась Мелиан. — У нас вдова наследует в равных долях с детьми, если иное не указано в завещании, не может получить только фамильные земли мужа и наследные должности. И, конечно, сохраняет всё приданое в любом случае. — Приданое, конечно, сохраняет и у нас, — кивнул он. — Но ты права, странный закон. Джулиан всегда считал, что в Амбере женщины свободнее, чем в большинстве теней, — они могли делать что угодно, спать с кем угодно и сколько угодно, выходить или не выходить замуж, разводиться, рожать или не рожать. А здесь, в Нуменоре, женщина даже могла стать королевой, — правящей, не консортом, — чего в Амбере и представить себе было невозможно. Даже Фиона вряд ли целилась на трон для себя. — А свадьба… На самом деле, с обязательной частью всё очень просто. Клятвы приносят в храме или часовне Единорога, или ещё прямо в Роще Единорога, и обмениваются кольцами: не обязательно золотыми, они могут быть любыми, и носят их на безымянном пальце левой руки. Обычно всё это сопровождается церемонией, но на самом деле даже присутствие жреца не обязательно, достаточно двух свидетелей. А празднуют кто во что горазд, это вопрос моды. В Амбер неизбежно стекаются обычаи из самых разных теней, так что модно устроить «свадьбу в бегмийском стиле», — или в кашфийском, или в китайском, или в ганешском… в общем, что молодоженам больше нравится, — тряхнув головой, вернулся он к вопросу о второй свадьбе. При упоминании Единорога Мелиан чуть нахмурилась, но согласилась всё же: — Если придётся, мы повторим свадьбу в Амбере. В любом стиле, в каком захочешь, наверное, всё равно будет красиво — ведь любой народ старается сделать свадьбу как можно прекраснее. — Единорог, — это священная покровительница Амбера, — поспешил пояснить Дэулиан, зная о религиозности невесты. Не то чтобы ей пришлось менять веру! — Говорят, она подарила моему отцу Камень Правосудия, королевскую регалию и могущественный артефакт. Единорога иногда видят в Амбере и в Арденском лесе, её появление, — добрый знак. В Амбере её почитают, и клятва её именем, — самая страшная; на местах, где её видели, строят часовни. Уже в ближайших тенях Золотого Круга всё это превращается в полноценный культ, но в Амбере это скорее… дань уважения, что ли. Людей, видевших Единорога, тоже особенно уважают, и они могут выступать жрецами на церемониях в её честь; я, кстати, тоже могу, просто за счёт принадлежности к королевской семье, хотя я Единорога никогда не видел. — Уважение я готова проявлять, — согласилась Мелиан, посветлев. — А ты бы хотел увидеть её? — Наверное, хотел бы. Это всегда к добру, да и… Джерард сказал, они с Корвином видели её, когда ходили в Рощу Единорога за телом Каина. Странное время она выбрала, чтобы появиться, но Джерард так её описывал… Это должно быть совершенно невероятное зрелище. Такое, которое стоит увидеть хотя бы раз. Мелиан сжала его руку: — Может быть, она прощалась с твоим братом? — Может быть, — кивнул Джулиан. — Если она правда так связана с нашей семьей… К Эрику она не приходила, но кто знает, — может, пришла уже к склепу, просто никто не видел. — Раз ты хочешь, я пожелаю, чтобы ты смог её увидеть… Я читала когда-то, что единороги жили в Валиноре, — но мало, очень мало кто из квенди видел их. Они жили в садах Лориэна. Может быть, и теперь живут. — Вот как? — до сих пор ему казалось, что животные в Арде были примерно те же, что на земле. Впрочем, нет, были ведь огромные орлы… — Не знал. Я не только нашу Единорога не встречал, но и вообще не находил единорогов ни в одной тени. Впрочем, я и не искал, а то нашёл бы. Находить животных в тенях, — в точности таких, каких хотел, — Джулиан умел лучше всего. — В Валиноре живут многие келвар, которых никогда не было в иной Арде; так пишут в книгах, — пояснила Мелиан. — Да, наверное, ты нашёл бы, — ведь ты сам говорил, что в тенях можно найти всё. Но это же была бы ненастоящая? — Ну, это не была бы наша Единорог, наша покровительница. Но был бы это настоящий единорог или нет, — вопрос глубоко философский. Настоящий ли Фламберг? Я нашёл его в тени, нашёл по очень конкретным, чётко заданным параметрам всего, что мне нужно от коня. Настолько чётким, что проще сказать «создал», чем «нашёл». Но ненастоящий ли он? — И правда философский… Я имела в виду, — это был бы просто единорог, не ваша, та, что с заглавной буквы. А ваша способность творить тени… ты иногда кажешься мне кем-то вроде айну. Только не светлым, прости. — Надеюсь, что и не тёмным тоже! Но я понимаю, о чём ты. Только вот в самом Амбере от этой силы никакого толку: на истинной земле играть с тенями не выйдет. — Нет, не тёмным, — улыбнулась она. — Есть множество серых айнур, — тех, кто не пожелал остаться в Валиноре, но и к Тьме не примкнул, а просто живёт. — Хорошо, на серого айну я согласен, — хмыкнул Джулиан. — Смесь чёрного и белого, да? — посмотрела ему в глаза Мелиан. — Я иногда думаю, что ты не случайно выбрал эти цвета. В тебе очень много светлого… а было и много чёрного. Теперь уже меньше. — Я не думал об этом с такой стороны, если честно… Но что-то в этом есть. — Но вообще-то я имела в виду твоё могущество в вашем мире. Ты не человек, — все вы; вы из ряда вон. Как творцы своих миров. Но Амбер… Там вы просто среди равных? — В Амбере… — задумался Джулиан. — Нет, не то чтобы совсем среди равных. Мы сильнее, быстрее, лучше регенерируем. Мы можем пройти Лабиринт, — я ещё не успел рассказать, это место, сила которого и даёт нам власть над тенями. У Лабиринта есть и другие способности, так что даже в самом Амбере способность пройти его отличает нас. Опять же, ещё только у нас есть козыри. А Бранд, Фиона и Блейз ещё и учились у Дворкина магии, и я не знаю точно, на что они на самом деле способны. — Вот как… Учитывая, что сейчас делает Бранд, — он… очень опасен, да? — Да, — помрачнел он. — Он очень опасен. Фиона тоже, но если и правда это она держала Бранда в заточении, — есть шанс, что с тёмными силами она завязала… Про способности Бранда я многое слышал: дескать, и мысли он читает, и перемещаться может, как живой козырь, — но что в этом правда, не знаю. Такие рассказы быстро обрастают ложными подробностями. Но в том, что он опасен, сомневаться точно не приходится. — Звучит тревожно, — покачала головой Мелиан. — Я понимаю, почему ты непременно хочешь вернуться домой. Когда висит такая угроза… — Да, именно. И я начинаю жалеть, что сам магии не учился, хотя мне всё это никогда не было интересно. Джулиан невесело усмехнулся: а ведь начали этот разговор они с обсуждения свадьбы! — Иногда приходится учиться и тому, что неинтересно, но нужно. Так я училась владеть мечом, хотя не хочу сражаться никогда в жизни! — Ты права. Жаль, что раньше я куда хуже понимал это… — Ты был молод.

***

Зима сменилась весной, и с помолвки миновал год. Пришло время свадьбы. Обручальные кольца он всё-таки заказал, а не выбрал готовые. Золотые по обычаю элендилей, — изначально эльфийскому, как сказала ему Мелиан, — их было сложно сделать в его цветах… но не невозможно. На ободке белого золота — круглый чёрный бриллиант. На более тонком женском кольце был выгравирован узор в виде морских волн, создавая ассоциацию с каменным утёсом посреди моря, — или с островом… На чуть более широком мужском узор был в виде ветвей, и оправа оплетала камень этими ветвями. Для любого непосвящённого, включая ювелира, эти ветви должны были указать на имя Эктелорна, но на самом деле намекали на Арденский лес. Эти кольца, — надеялся Джулиан, — им предстояло носить вечно. Свадьбу праздновали в парке: на большом лугу поставили шатры, столы и скамьи; собрались все, кто поддерживал семью опальных. Амандил понимал, что провести свадьбу незаметно не выйдет, но приложил много усилий к тому, чтобы были только элендили. В назначенный день собирались с утра. Играла музыка, слуги разносили закуски. Семья сидела за центральным столом; посередине его были оставлены два трона, увитые цветами, — для жениха и невесты. Мелиан надела белое платье из парчи и шёлка; оно было довольно закрытым, по традиции. Волосы зато были уложены высоко причёской, тоже усыпанной цветами, — бело-розовыми альстромериями. Джулиан, сам в белом парчовом камзоле, замер, увидев её, и просиял. У него самого в петлице тоже была такая же альстромерия, — и они не сговаривались. — Ты невероятна, — прошептал он, предлагая ей руку. Вместе они вышли к собравшимся, прошли в центр поляны и остановились, так, чтобы все могли видеть их. Слуга в чёрно-серебряном держал на подушечке кольца. Вокруг всё цвело, по парку плыла совершенно безумная смесь цветочных запахов; на небе не было ни облачка. Редкостный день среди гроз и бурь, — точно сама природа поздравляла их. По обычаю, брак должны были благословить отец жениха и мать невесты, но жених был сиротой, и обряд сократили, — достаточно было и взаимных слов при свидетелях. Остановившись, Джулиан повернулся к Мелиан и взял её за руки. Снова, как и год назад на помолвке, он на долгие мгновения забыл, что на поляне был хоть кто-то, кроме них. Стояла тишина, только пели птицы; где-то над их головами и чуть в стороне раздавался писк: кажется, у кого-то уже вылупились птенцы… Он смотрел Мелиан в глаза. — Я, Эктелорн, сын Белега, — собственный голос звучал непривычно ясно, непривычно чисто, непривычно светло, — при свидетелях и под небом Нуменора беру в жены тебя, Мелиан, дочь Итильвен. И да благословят нашу любовь владыка Манвэ, и владычица Варда, и все Стихии Запада. — Я, Мелиан, дочь Итильвен, при свидетелях и под небом Нуменора, беру тебя, Эктелорн, сын Белега, в мужья, — Мелиан умела говорить громко, чтобы слышали все, хотя ей и не приходилось учиться командному голосу для битв. — И да благословят нашу любовь Манвэ и Варда. Мелиан, а за ней и Джулиан, обернулись к Горе: нужно было целую минуту промолчать, глядя на неё, раз уж невозможно было подняться. Он не очень хорошо понимал, что должен был думать, глядя на неё, и потому просто вспоминал тот единственный раз, когда поднимался туда. Вспоминал покой, его окутавший, вспоминал, как посмотрел на самого себя, ничего от себя не пряча. Не с того ли дня он начал медленно меняться, не тогда ли началось то, что Мелиан обозначила словами «в тебе было много чёрного, теперь уже меньше»? Если так, то — спасибо. Эти перемены вызвали много сложностей, а вызовут ещё в тысячу раз больше, но — спасибо… На какие-то мгновения Джулиану даже показалось, что он сумел уловить тот же покой, сумел погрузиться в него, — но это ощущение быстро, почти сразу, исчезло. Мелиан снова повернулась к нему, Джулиан — к ней. Он не улыбался, но глаза сияли, а на лице было что-то похожее на вдохновение и трепет одновременно. Его жена… Он взял с подушечки кольцо, осторожно надел его Мелиан на палец и легко коснулся её пальцев губами, не сводя глаз с её лица. Потом снял своё кольцо помолвки. Теперь то же самое сделала и Мелиан: надела на него кольцо, сняла своё помолвочное. За столами послышался одобрительный гул, аплодисменты, крики радости, — но до Джулиана всё это долетало не громче птичьего пения. Моя жена, думал он, переплетая пальцы с её пальцами так, что кольца оказались рядом. Моя жена, думал он, притягивая Мелиан к себе за талию и вдыхая тонкий, ненавязчивый цветочный запах её духов. Моя жена, думал он, целуя её уверенно и почти жадно, целуя уже на правах мужа, а не жениха. Ему казалось, что если бы не поцелуй, — он закричал бы это «моя жена!» во весь голос. Джулиан прижал Мелиан к себе, совершенно не желая отпускать, — а потом с лёгкостью подхватил за талию и закружил вокруг себя. Мелиан не тяжёлая, так что это не подозрительно, это и смертный мог бы сделать, — но для него её вес почти не ощущался. Кругом кричали здравицы, а семья и лорды подошли поздравлять молодых; крестьяне и простые горожане, ремесленники, учёные люди, — кто приходил на такую свадьбу своих лордов, подарков не дарили, приносили только цветы, которыми и украшали столы. Амандил и Итильвен крепко обняли сначала Мелиан, потом Джулиана. — Да будут благословенны ваши дни и ночи, дети мои, — улыбался Амандил тепло и радостно. — А дары — на память. Даров было немало, — ларец длиной в фут и глубиной дюймов семь, полный украшений. Когда откинули крышку, они вспыхнули всеми цветами радуги, — а сверху лежал тот огромный звёздный бриллиант, который раньше носил сам Амандил. Джулиан уже достаточно прожил в Нуменоре, чтобы оценить количество и качество украшений, но Элендилмир говорил ещё больше: это не только свадебный дар, это приданое. То, что Мелиан сможет, — в отличие от земель или титулов, — забрать с собой из Арды. Продуманно. Мелькнула мысль — сёстры иззавидуются: в тенях можно найти любые самоцветы, но этот внутренний огонь не подделать. Такого Джулиану видеть не доводилось. После родителей поздравляли Элендил и Алфирин, — они тоже, не сговариваясь, выбрали драгоценности: парные крупные браслеты для Джулиана, изумрудную парюру для Мелиан. Исилдур протянул тёте роскошную брошь, а Джулиану — пару кинжалов. — Эй, я же говорил, — не списывай в точности! — громко возмутился Анарион, тоже державший пару кинжалов. Джулиан расхохотался: он подозревал, что это было сделано специально, но менее смешно от этого не становилось. Поблагодарив Исилдура, Джулиан хлопнул Анариона по плечу, утешая сквозь смех: — Ничего, пригодятся! — Уж надеюсь! Если не тебе, так тёте! — весело подмигнул Анарион. Когда Джулиан повёл Мелиан в первом танце, в какой-то момент, когда движения свели их так, что они оказались очень близко друг к другу, он прошептал ей на ухо, едва слышно: — Я, Джулиан, сын Оберона, беру в жены тебя, Мелиан, дочь Итильвен, и да благословят нашу любовь Манвэ и Варда. Вот так. Он должен был это сказать, сказать так, сказать правильно. А со стороны пусть думают, что он просто шепчет ей нежности. Мелиан вздрогнула и посмотрела ему в глаза: — А я, Мелиан, дочь Итильвен, беру в мужья тебя, Джулиана, сына Оберона, или Эктелорна, сына Белега, неважно, как бы ни звался ты, — выдохнула она. Джулиан улыбнулся и легко, едва коснувшись, поцеловал Мелиан в губы. Они танцевали, потом сели за стол, потом танцевали снова, и день казался Джулиану бесконечным, как целая жизнь, — безоблачная и счастливая. Казалось, что за всю предыдущую жизнь он столько не улыбался и не смеялся. От Мелиан он не мог оторваться, целовал ей руки, целовал в щёки и в губы; он чувствовал себя пьяным ещё до того, как сделал первый глоток вина. Его жена, его Мелиан… Наступил вечер, в парке зажгли огни, а праздник продолжался. Их так и не разогнал ни дождь, ни холодный ветер, — настоящее чудо по нынешним временам. А потом Джулиан подхватил Мелиан на руки и понёс во дворец.

***

Их никто не беспокоил, — ни ночью, ни утром. К середине ночи снова разыгрался шторм, налетела буря, — но к утру всё утихло, хотя небо осталось свинцово-серым. С трудом подавив желание не выбираться из комнат, — и вообще из постели! — ещё с неделю, Джулиан к полудню всё-таки взял себя в руки и предложил: — Пойдём прогуляемся? — Пойдём, — улыбнулась Мелиан и принялась одеваться. Им отдали несколько комнат в том же крыле, где раньше жил Джулиан, и туда перенесли уже вещи Мелиан из её комнат. В такой день для прогулки следовало одеться потеплее, но холод её уж точно не пугал. Но, едва выйдя из комнат, они столкнулись с Анарионом, мрачным, как ночная буря. Он постарался изобразить на лице улыбку, кивнул и попытался ускользнуть, но Джулиана эта попытка не обманула: — Что случилось? — он чуть помедлил и переформулировал: — Что-то серьёзное? Если это снова те новости, что каждый день неизбежно стекались во дворец, то можно было не расстраивать Мелиан. Но если что-то новое, то это, вероятно, стоит узнать. — Серьёзное, — мрачно признал Анарион, посмотрел на Мелиан, но та кивнула, и он выдохнул: — Храм достроили. Дней пять назад, дед туда ездил. Сегодня рассказал… Древо сожгли в жертву Морготу. А теперь жгут людей — тоже жертвы! — его голос сорвался. Джулиан резко побледнел и неосознанным движением притянул Мелиан к себе, словно пытаясь закрыть и защитить от этой новости. Человеческие жертвы. Через сожжение. Как раз, когда казалось, что стать существенно хуже общественная жизнь Нуменора уже не могла… — Твари, — выплюнул он с отвращением. — В качестве жертв, я полагаю, выступают те, кто не понравился Тху? — Официально — государственные преступники. Это теперь возможность искупить грехи, — в голосе Анариона звенела ненависть. Мелиан прижалась к Джулиану, спрятала лицо у него на плече, и он погладил жену по волосам, — а в ледяном взгляде горело холодное пламя. Если это не заставит Амандила действовать, — не заставит ничто. Пора уже наконец поговорить с ним! — Спасибо, что рассказал. Такое лучше знать сразу. — Такого лучше не знать вовсе! — бросил Анарион. — Я… испортил вам день. Простите. Даже если и лучше знать. Он ушёл, а Мелиан выпрямилась: — Значит, мы вернулись к Дому-на-холме. — Они вернулись, — возразил Джулиан. — Здесь нет никакого «мы», Мелиан. — Они. И всё-таки «мы». Мы один народ, Джулиан. — Знаю… Но это очень опасное «мы». Опасное — потому что про врагов нельзя говорить «мы». Начнёшь, и тут же окажется, что никакие они не враги, а так, оппоненты в споре. И это свяжет тебе руки. — Зато честное, Джулиан. Те, с кем я вместе училась, работала, танцевала, общалась, — сейчас и среди палачей. Нужно было поговорить с Амандилом, но не прямо сейчас. Прямо сейчас он был нужен Мелиан. — Пойдём, — мягко напомнил он, решив увести её и дать отвлечься. — Мы хотели прогуляться. Мелиан взяла его под руку, и вдвоём они вышли в сад. От вчерашнего праздника остались лишь натянутые шатры, — да множество цветов. Мелиан касалась их рукой, пытаясь радоваться, — и, кажется, ей становилось легче. Ему не становилось, и тогда он напомнил себе, что заберёт её отсюда. Даже если лучше, чем сейчас, в Нуменоре уже никогда не станет, даже если умудрится стать ещё хуже, — в какой-то момент он заберёт отсюда свою жену, и это больше их не коснётся… От этой мысли легче всё-таки становилось. Не до конца, конечно: Джулиану было дело до Нуменора, да и остальные останутся здесь… Но всё-таки. Мелиан на этих кострах никогда не сгорит. — Спасибо, что ты со мной, — улыбнулась она. — Где же мне ещё быть, — прошептал Джулиан и поцеловал её. Весь этот день они провели вместе, но на следующее утро он уже не смог откладывать. Позавтракав, он пообещал Мелиан, что скоро вернётся, и вскоре стучал в дверь кабинета Амандила, — уже скорее спокойный и собранный, чем мрачный: — Лорд Амандил. Мне нужно с вами поговорить. — Эктелорн, — вежливо встал ему навстречу Амандил, хотя и казался немного уставшим. — Садитесь. Кофе? Вина? — Нет, спасибо, — ответил Джулиан, садясь… и остановил себя. Хватит. Да, он кипел; да, на короля, Тху и прочих была направлена не вся его злость. Но он пришёл не ссориться. Он пришёл поговорить… Джулиан улыбнулся, хотя эта улыбка совсем не выглядела искренней. — Впрочем, от кофе, пожалуй, не откажусь. Амандил привычными жестами отмерил кофе и специи, наполнил джезву водой, поставил в песок, разровнял лопаточкой… Казалось, он тоже нуждается в ритуале, чтобы взять себя в руки. Джулиан дождался кофе, прежде чем посмотреть Амандилу в лицо и сказать: — Анарион рассказал мне, что творится в Храме. Что вы собираетесь делать? — Что делать? — Амандил сел в своё кресло. — Если я скажу «ничего», будет ссора, у вас на лице написано. Вы отчаянно хотите что-то изменить, и вы привыкли действовать. А я лишён возможности действовать. Лучшее, что возможно, — помогать элендилям покинуть Остров. Джулиан покачал головой. — Чем вы лишены этой возможности, Амандил? Он говорил спокойно, и лицо у него тоже было спокойное, даже если спрятать из глаз огонь он действительно уже не мог. — Ну, прежде всего, — слишком явным неравенством сил, — Амандил владел собой куда лучше. — Что вы предлагаете делать, кроме как «что-нибудь»? — Ну, собирать армию и вести её на Арменелос я точно не предлагаю, — усмехнулся Джулиан. — Скажите, я правильно понимаю, что наследник престола Нуменора на данный момент — вы? — Не вполне, — покачал головой Амандил. — Я ближайший родич короля, это правда, но я не объявлен наследником Скипетра. Больше того, я с королём в ссоре. И это значит, что после смерти Ар-Фаразона мы окажемся в ситуации, которой в Нуменоре прежде не случалось: нет объявленного наследника, и даже нет достаточно близкого родича, чтобы право было бесспорным. Вероятнее всего, судьбу Скипетра решать будет полный Совет. Крайне сомневаюсь, что смогу перетянуть голоса на свою сторону, учитывая Первого советника. — Понимаю… Значит, идти придётся долгим путём: перестать быть с королём в ссоре. Как вы полагаете, это возможно? С тех пор, как вы сказали мне, что достаточно извинения, и вы снова будете князем и советником, утекло много воды, это я понимаю. Но и королевский указ в отношении вас и вашей семьи всё ещё действует, даже после кражи плода. — В тот день, когда я вернусь ко двору, в моём вине будет яд, — улыбнулся Амандил. — А Элендил никогда не был другом королю. — Разумеется, будет, — согласился Джулиан. — Поверьте, выжить при дворе, при котором большая часть окружающих хотят вас убить, — реальная, хотя и очень трудная задача. Но король не будет хотеть вас убить, и яд в вашем бокале, из которого вы не выпили, сослужит вам хорошую службу. Когда я говорю «долгим путём», я имею в виду действительно долгий. И опасный, очень опасный. — Да, вы правы, и опасность меня не останавливала никогда, — спокойно кивнул Амандил, — но дело, в конце концов, не в этом. Если я вернусь и повинюсь, да, думаю, Ар-Фаразон меня простит. Но, во-первых, наследником не назовёт, — он до последнего будет надеяться на появление сына. А во-вторых… Мне придётся самому поклониться Ар-Мулькеру. Единственная, кому удаётся избежать этого, — королева. Мне не дадут. — Ну, разумеется. — Джулиан жёстко усмехнулся. — Пусть горят костры, пока вам разрешают их не видеть. — Я видел костёр, — сощурился Амандил. — Что до «разумеется»… напомните мне, Джулиан, почему вы не вернулись к леди Долгуфель вести ту игру, что казалась вам разумной? Ради высокой цели, разумеется. Джулиан побледнел. Зашипел кофе на песке, но оба они не слышали этого. — Ставки, Амандил. Ставки. Соотношение цели и её цены. Мы сейчас говорим с вами не о том, попытаются ли купить, — даже не убить, а купить, — кого-нибудь из вашего окружения, чтобы шпионить за вами. Мы говорим о кострах с человеческими жертвами. О Тху, который практически правит Нуменором. Вы действительно видите хоть одну причину, кроме, «разумеется», попытки ударить меня в ответ на мой удар, чтобы проводить эту аналогию? — Я не пытался ударить вас, — покачал головой Амандил, — простите, если показалось так. Но вы не чтите никакого бога, и иного чувства, которое я мог бы привести в пример, у вас нет. Есть вещи, которые невозможно сделать даже ради высоких ставок. Есть то, что нельзя предавать, — ни ради какого итога. Джулиан скривился: — Проще говоря, своё… что вы в этом случае теряете, душу, или как это правильно называется?.. вы цените выше… всего. Тысяч жизней. Собственной родины. — Да. Потому что я не спасу эти жизни, предав. Потому что я изменюсь так, что уже не захочу спасать — да и не смогу. Я стану такой же марионеткой Тху. Не сразу, не в один день, но, ступив на эту дорогу, — я с неё не сойду. И да, — можно отдать жизнь, можно отдать даже совесть, но душу отдавать нельзя. — Вы. От того, что изобразите поклонение. Изменитесь так, что не захотите спасать? Это смешно, Амандил. Было бы смешно, если бы то, что вы всерьёз в это верите, не стоило столько стольким людям. — Это нельзя изобразить, — Амандил посмотрел ему в лицо. — Вы не понимаете. Как нельзя изобразить то, что я привёл в пример, не совершив, так нельзя изображать служение Морготу. Тьма найдёт способ запустить когти в того, кто начнёт с ней играть. Джулиан встал. — О нет, — сказал он с нескрываемым отвращением. — Боюсь, что я как раз всё понимаю. Куда лучше вас самих, потому что вы, к сожалению, лжёте сейчас не мне. Он вышел из кабинета ровным, спокойным шагом, не слишком медленным и не слишком быстрым, и вежливо, аккуратно закрыл за собой дверь.