[ПОДФИК] Сияние неба

      Джон даже не понял как именно до этого дошло.       Нет, то есть, он помнил свалившегося на него в буквальном смысле, как снег на голову, крылатого. И помнил, как маленький мальчик, лет пяти, серьезно на него смотрел. Даже его сверстники, десятилетние, так не смотрят!       По крыльям можно было определять, какой вид у крылатого, обращая внимания на цвет и размер. По так называемым вкраплениям, другого раскраса от остальных перьев, можно понять насколько сильный крылатый. Вернее, какой Потенциал.       Вот сам Джон был Ниберием, со своей белой, достаточно большой парой крыльев и зеленым переливом. Хотя ему говорили, что это необычно. «Очень красиво», - повторяла мама. А мамы, они всегда правы.       По крыльям мальчика же, черным и большим для такого возраста, но с торчащими во все стороны мягким пухом, можно было понять, что перед- эм, на нем — Фардон… или Мастен… Джон тогда не понял, ведь их так легко спутать!       Цвета летнего неба перья, затерявшихся вкраплениями у непроглядного черного, было по восемь на каждом крыле. По восемь! Этот мальчик был с самым сильным Потенциалом из Фардонов/Мастенов (он все еще не понял), что Джон видел в жизни.       Мальчик залез на дерево, чтобы его не смог найти старший брат. Вроде как. Высокий, уже выше Джона (а это было достижение! В его классе он возвышался над всеми почти на голову!) По еще круглому лицу казалось, что тот младше, но в карих глаза таилась тоска, которую нес с собой каждый взрослый. У Гарри во взгляде тоже есть что-то похожее.       Брат мальчика был с такими же огромными черными крыльями, но с вкраплениями, словно медь. И их было восемь.       Эх! Если бы у него, Джона, была такая разница с Гарри, они бы наверное, постоянно грызлись, кто лучше. Сейчас тоже бывало, да, но это лишь легкая забава… все же хорошо, что она скоро уедет к своей подружке за город.       Джон моргнул, когда старший мальчик стал кричать что-то. Он пропустил. Тот сгреб в кулак охапку первостепенных маховых перьев. Даже смотреть больно.       Неожиданно, маленький мальчик вскочил с распластавшегося на земле Джона, и с неожиданно веселым пиратским «Ааааггг» бросился наутек.

–

      Джон помнил, спустя несколько лет произошло что-то похожее.       В городском парке — который вообще должен был зваться сквером, но табличек никто не читал — Джон снова увидел маленького крылатого. Тот только что вывалился из куста, внимательно смотря на что-то в пухленьких детских ладонях. Формы лица все еще оставались круглыми, глаза такими же блестящими. На нем теперь была школьная форма, серые штаны и белая рубашка с короткими рукавами… ну как, белая… была когда-то такой. И его, как оказалось, богатый синий перелив был замаран комочками грязи. Так, будто мальчик вначале хорошенько покатался в пыли, а потом сиганул в воду.       Джон даже немного позавидовал. Младшим детям хорошо. Они могут и лазить где хотят, и делать что хотят. А что самое главное — крылья не нужно было держать под Манипуляцией прозрачности. Не нужно было их складывать и делать неосязаемыми. «Ты должен вести себя прилично!»       Его одноклассник говорил, это все чушь собачья, придуманная, чтобы всякие Панримы и отбросы-Вермены могли расхаживать по улицам, не прогибаясь под крыльями могущественных видов: Фардонов, Мастенов и Нибериев. Джон дал этому однокласснику в нос. Мама его долго ругала, хотя потом вздохнула и сказала, что этот кретин несет полную чушь и лучше бы ему рот с мылом помыть. Возможно не такими словами, но суть такая же.       И все же Джону тоже хотелось, чтобы правило отменили. Не потому, что ему надо превосходство там какое-то над кем-то. А потому что тогда даже дышать свободнее! Можно крылья раскрыть высоко над головой, ощущать ветер в передних маховых, общую легкость и свободу.       Джон осторожно подошел к мальчику. Казалось, напрасно подкрадывался — на него и так не обращали внимания. Тот держал в руке странного вида медяную монетку. То есть, она была круглой, обычной, но выбит на ней был квадрат в сеточку, что обычно не встретишь. Наверное, одна из коллекционных. Больше Джон рассмотреть не смог.       — Ты что, в фонтан залез? — спросил удивленный Джон у Фардона.       Теперь он был уверен, что у Фардона, ведь ему хотелось стать врачом, а такие вещи нужно знать. Дедушка, сам хороший доктор, так говорил.       — Вижу, не зря тебя хотят взять в колледж, раз такой умный, — сказал Фардон быстро, пряча монетку в стертый карман.       У Джона даже челюсть отпала. Мальчик подозрительно осмотрел его с ног до головы.       — Все же зря, — вот наглец! — Ты же почту несешь, дурень, а там печать!       — Эй!       Перелив мальчика вдруг блеснул ярко-голубым. Фардон развернулся и, перелетая пару футов быстрыми взмахами крыльев, оказался на противоположной улице.       — Ты чего?! — прокричал напоследок Джон, вроде и не злясь по-настоящему, а недоумевая, что только что произошло.       Ему показалось, или Фардон обернулся и показал язык?

–

      Кажется, после этого воды утекло не так много. Ведь когда оборачиваешься назад, время летит очень быстро. Пару лет, буквально, как судьба снова притянула черное к белому.       — Ты за мной следишь?       Джон только что вышел из своего дома. В честь его выпуска из школы, родители задумали генеральную уборку. Ну… как, родители? Мама. Папе лишь оставалось слабо протестовать, и в конце с театральным вздохом и парой жидких хлопков оваций от деда, что пришел им помочь, все же согласиться.       Уже совсем взрослому, тринадцатилетнему сыну поручили вынести коробки с хламом на улицу, к мусорным бакам.       У калитки стоял тот самый мальчик. Его кудрявые волосы подстригли, по бокам совсем коротко, лишь сверху они были немного волнистыми, непривычно прилизанными. На нем снова была школьная форма, хотя на улице во всю грело лето. Возможно, на дополнительные занятия ходит?       Юный Фардон покачивал распахнутыми крыльями из стороны в сторону.       — Почему ты тут стоишь? — спросил Джон, поставив коробку на пол.       — А почему у тебя белые крылья? Ты же Ниберий! У них всех они серые, возможно блен-де-блан, но точно не…       — Будь здоров?       — А? — сбился мальчик.       — Блэ-что?       — Блен-де-блан, — проговорил мальчик медленно, и все же сжалился. — Цвет такой. Ладно. Так почему?       — Красная Королева прикажет перекрасить их в красный?       Мальчик нахмурился:       — Издеваешься, да?       Джон даже хотел себя хлопнуть по губам. Хотя на самом деле ничего злого он не сказал, обида в голосе мальчика заставила чувствовать себя виноватым.       — Нет! Я просто… М-мы часто видимся. Будешь моим другом? Меня Джон зовут, а тебя?       — Ш҉е҉р҉л҉о҉к.       Он ходил в школу летом не из-за того, что не догонял. А потому что слишком много скопилось наказаний, дополнительных часов, что учителя, с разрешения родителей, заставляли его сидеть в классе и учиться.       Как-то незаметно, но все воспоминания о его подростковом возрасте были связаны с чернокрылым мальчиком. Джон как-то даже подрался с ним. И из-за него. И за него. Пожалуй, последнее происходило чаще, чем остальное. Но это только потому что в классе Фардона были действительно идиоты.       « — Что за ругательства!       Фардон пожал плечами и незаметно вытер все еще кровоточащую от чужой Манипуляции губу.       — Брат так говорит».       Ш҉е҉р҉л҉о҉к был интересным. Странным, местами даже глупым, совсем ребенком, хоть всячески старался казаться старше. Но он был другом. Искренне другом.       В какие-то вечера они засиживались у дома Фардона за уроками и конечно же просто болтали и играли. Мама мальчика, высокая красивая женщина, приносила им теплое, очень вкусное какао. Правда, выпивали они его уже остывшим, потому что постоянно отвлекались.       Ш҉е҉р҉л҉о҉к, по природе своей любопытный, и после первой просьбы прощупать Потенциал Ниберия, Джона, уже не мог остановиться. После экспериментов с их Потенциалами, у Джона в ухе начинало отчего-то шипеть. Фардон как-то понял, что почему-то это происходит, когда он испытывал сильную эмоцию.       Спустя года, Джон помнил, как злился из-за этого.       Допустим, вот сидите вы в душной аудитории колледжа, в июне, когда последние лекции совсем не хотят лезть в голову. И вдруг чувствуете невнятную радость, понимаете, что ваш друг веселится где-то за городом, потому что сдал экзамены экспромтом. Вы бы точно в таких случаях закатывали глаза.       А ему, Джону, и представлять не нужно было. И еще торчать в колледже миллиард часов! Он раздраженно хлопал себя по уху, словно желая от воды избавиться. Обычно помогало. Или Ш҉е҉р҉л҉о҉к чувствовал, что нужно придержать свои эмоции. Возможно так. И ладно. Они никогда об этом не говорили.       Особенно четко в памяти всплывал момент в общежитии, когда Джону оставалось всего ничего, чтобы выпуститься. Вспоминая, спустя столько лет, он понимал – тогда был самый тяжелый год в его жизни.       Экзамены на носу. Нужно учиться, зарабатывать баллы, какие-то задавать вопросы учителям, стараться. Жизнь кипела в конце мая. Снаружи и внутри. Отец Джона умер, а все бежали, спешили, как обычно.       Да, отвратительный был год.       Ш҉е҉р҉л҉о҉к, одиннадцатилетний, ходил по комнате взад-вперед, разбрасывая искры электричества. На ковре наверняка остались выжженные дырки. Он снова поссорился со старшим братом, и как предыдущие тянувшиеся в бесконечность разы, пришел к Джону.       Неважно, куда именно. Раньше это была уже почти пустая комната Джона в родном доме, когда все вещи он успел упаковать в коробки. Теперь же, захламленная комната общежития, которую делили трое парней, просто потому что четвертый бросил учебу незадолго до окончания.       Фардон тогда был еще таким маленьким, светлым и невинным. Такого нужно защищать, а его старший брат сердился и ссорился. Братья всегда, насколько он помнил, себя так вели. Друг за друга готовы кому угодно (и самим себе) крылья вырвать, но если ссорились, так в полную силу. Обзывались, угрожали друг другу, кричали, что горло хрипло — главное, чтобы мама не слышала. А на следующий день мирно желали друг другу спокойной ночи.       Ш҉е҉р҉л҉о҉к стукнулся о край стола и грохнулся на пол, что-то бурча себе под нос. Джон подошел к нему, уже хотел было помочь, как темное крыло пустило искру и его ударило током. Легонько, правда, но реакция была его словно на двести ватт.       — Ай! Синтетика ты. Успокойся.       Не нужно было так злиться, Джону было стыдно за себя. Все из-за скорби, наверное...       Джон думал, понимал ли вообще Фардон, что такое смерть, на самом деле? После похорон ему было трудно общаться с друзьями, улыбаться, быть в курсе событий. Для него будто все немного смылось, замедлилось. Мальчик же, несмотря на хмурые взгляды, на несправедливые огрызания, все равно залезал через окно общежития.       Возможно, не понимал. Потому каждый день молчал насчет его отца, вел себя намного терпеливее и тише, но вроде как обычно. Все же... Тогда Джону казалось, что после всех тех жалких ободряющих речей незнакомых людей, пришедших на похороны, слез всегда стойкой и сильной матери, отдалившейся от них сестры, хмурого дедушки, сочувствующих взглядов друзей, желающих его разговорить… Ни-в-чем-не-бывалость Фардона ощущалась свежим глотком воздуха.       А потом...       Потом дороги разошлись. Было больно поначалу, но жизнь упорно гнула свою историю. Лицо маленького защитника стерлось, имя забылось.       Поэтому Джон Ватсон не понял, как до этого дошло. Это было так давно.       Где-то на подсознании Джон ощущал déjà vu. Словно тогда, сейчас Фардон со своими невероятно черными сильными крыльями, раскрывшимися в полный размах, свалился на него как снег на голову. Теперь в переносном смысле. Еще, теперь это, скорее уж, Джон свалился. Пришел в старую лабораторию в Бартсе, с подругой из университета, что тут работает.       У них случилось Единение, понимаете? Это когда Потенциалы, внутрення сила крылатого, совпадала с друг другом. Это было что-то совсем забытым, редким, оттого драгоценным. Мир вокруг будто потускнел в сравнении с этим событием.       Джон не смел моргнуть, глядя в удивленные светлые серые глаза. Интересно, Фардон тоже вспомнил что-то? Неужели тогда это не странные эксперименты маленького друга довели до шума в ушах и до странных ощущений на душе? Неужто это были отголоски Единения, тогда еще совсем слабого, как и их детские глупые надежды?       Лиза, та самая подруга, тоже была в ахуе. Джон мог сказать и без видимых крыльев — наверняка от растерянности они переливались совсем холодным голубым.       — Имя – Шерлок Холмс.