Я бы никогда не сказала ему “нет”

2008 год Дорогая Гермиона. Я жил с мыслью о том, что твоё сердце принадлежит Рону. И даже, возможно, умру с ней. Но, прошу, хотя бы не забывай меня. Навсегда, Фред.

***

Письмо было сложено вчетверо. Бумага успела пожелтеть, а края — потемнеть от времени. Размашистый, немного небрежный почерк был до боли знаком. Именно таким Фред подписывал коробки в магазине, когда в спешке выводил очередное «Проверено лично» или оставлял Джорджу какую-нибудь дурацкую приписку. Гермиона перечитала четыре короткие строки. Потом ещё раз. И ещё. До тех пор, пока буквы не начали расплываться перед глазами. — Где... ты это взял? Гарри долго молчал, не решаясь поднять взгляд. — После битвы Джордж нашёл его среди вещей Фреда. Мы тогда вместе разбирали магазин. Гермиона осторожно провела пальцами по пожелтевшему листу. Ей вдруг показалось страшным, что все эти десять лет он существовал. Ждал её. — Почему... он не отдал его мне? — Не знаю, - он ненадолго замолчал. — Помню только, что тогда Джордж сказал: «Фред хотел бы, чтобы сначала его прочитал ты». Гермиона нахмурилась. — Ты? Гарри медленно покачал головой. — На это у меня тоже нет ответа. Может быть, он догадывался, что между нами состоялся какой-то важный разговор. А может быть... просто почувствовал, что это письмо каким-то образом связано со мной. Он тяжело выдохнул и продолжил. — Я прочитал. А потом попросил Джорджа ничего тебе не говорить. Ни о письме... Он поднял на неё глаза. — Ни о том, что я понял в тот день.

***

2 мая 1998 года Замок дрожал. С потолка осыпалась каменная крошка. Со всех сторон гремели заклинания. Гарри укрылся за колонной, ловя минутную передышку от очередной атаки Пожирателей. Там он и наткнулся на Фреда, державшегося за свежую рану на плече. Но несмотря на ранение, Фред смеялся. Конечно смеялся, как же иначе? — Если переживём всё это, — крикнул он, поправляя рукав мантии, — я наконец-то ей признаюсь. — Кому? Он закатил глаза. — Гарри, до тебя иногда очень туго доходит. Гарри действительно ничего не понимал. Он внимательно посмотрел на Фреда, ожидая продолжения, уверенный в том, что сейчас последует очередная нелепая шутка. Фред фыркнул, смотря на растерянное лицо друга, но через секунду улыбка исчезла с его лица. Было непривычно видеть его настолько серьёзным. Он смотрел куда-то мимо Гарри, туда, где в разбитых окнах вспыхивал зелёный свет заклинаний. — Я знаю, что она любит Рона. — Он пожал плечами. — Всегда знал. «Он сейчас что, говорит о Гермионе?» — Гарри все никак не мог ухватить нить разговора, абсолютно не понимая, почему вдруг Фред говорит с ним о его лучшей подруге. Но продолжал внимательно слушать. — Но если конец света всё-таки отменят... —... я хотя бы один раз позволю ей самой сказать мне «нет». Гарри хотел было ответить, но в последний момент его отвлекло заклятие, брошенное в их сторону Пожирателем. Несколько минут спустя, когда вокруг стало немного тише, Фред окликнул его снова. На этот раз необычно тихо. Без привычной улыбки. — Гарри... — Да? — Если мы отсюда не выйдем... — Выйдем, Фред. — Подожди, прошу, не перебивай меня. Фред на мгновение замолчал. Его привычная беспечность исчезла так внезапно, что Гарри невольно насторожился. Он покачал головой, словно мысленно спорил сам с собой, и только тогда Гарри понял: Фред боится. Но это не было ни страхом смерти, ни страхом боли. Он словно боялся не успеть. Гарри нахмурился. Что такого важного он боялся не успеть? — Передай Гермионе... Опять Гермиона. Гарри всё ещё не понимал, почему именно сейчас, посреди битвы, Фред вдруг говорит только о ней. Фред осёкся. Слеза неожиданно сорвалась с его ресниц. Он тут же стёр её ладонью и рассмеялся. Слишком громко. Слишком нарочито. — Вот до чего война людей доводит. Уже реву, как сопливая первокурсница. Он хлопнул Гарри по плечу. — Забудь. Гарри тогда был уверен, что это просто нервы. Что впервые за всю войну Фред позволил себе представить собственную смерть. А уже через несколько часов после этого разговора... Фред погиб.

***

2008 год — Тогда, — тихо сказал Гарри, — я все не мог понять, о чём он говорил. — Почему? — прошептала Гермиона. — Почему ты не сказал мне? Она сама удивилась тому, как прозвучал её голос. Не сердито. Почти умоляюще. Гарри долго молчал. Так долго, что ей стало не по себе. Наконец он снова поднял на неё глаза. — Потому что ты жена моего лучшего друга. Она вздрогнула. Этого ответа она не ожидала. Но, видимо, Гарри и сам был не убежден своим словами, а потому устало провёл ладонью по лицу.

— Нет... не так, — он покачал головой. — Дело было совсем не в Роне. Точнее, не только в нем. Гарри на несколько секунд замолчал, подбирая слова. — Как я сказал, я тогда действительно ничего не понял. Пока не увидел тебя в Большом зале. Он устало прикрыл глаза. Гермиона поняла, что мыслями он вновь был далеко не с ней. Он снова был там.

***

2 мая 1998 года POV Гарри Когда я увидел тебя возле Фреда, мне, как и всем остальным, не показалось в этом ничего странного. Правда. Вы выросли вместе, вместе учились, вместе прошли войну, вместе столько раз едва не погибли, что я давно перестал считать. А ещё, он был старшим братом Рона и Джинни. Разве было удивительно, что ты плакала? Нет. Мне казалось совершенно естественным, что ты стоишь рядом с ним, не решаясь приблизиться. Перед тобой были все члены семьи Уизли. Джордж снова и снова пытался поднять Фреда, будто одного раза было недостаточно, чтобы поверить в невозможное. Будто стоило встряхнуть его ещё раз — и брат откроет глаза. Джинни плакала так, что Молли едва удерживала её на ногах. А ты просто стояла рядом, молча глотая слезы. Не вмешивалась. Не говорила ни слова. Тогда я решил, что ты просто ждёшь своей очереди попрощаться. Когда они наконец отошли, ты медленно поднялась и подошла ближе. Я до сих пор помню, как ты посмотрела на него. Почти сразу отвернулась, словно пыталась убедить себя, что всё это ошибка, дурной сон, который вот-вот закончится. Потом посмотрела снова. Уже дольше. Осторожно коснулась его плеча, словно боялась причинить ему боль даже теперь, а затем вдруг начала трясти его и что-то тихо говорить. Я не смог разобрать ни слова, но мне казалось, что ты просишь его проснуться. В тот момент ты сильно походила на Джорджа. Он всего несколько минут назад делал то же самое. Так же пытался поднять Фреда. Так же не хотел верить в то, что это конец. Я не видел в твоём поведении ничего необычного. Все вокруг видели девушку, потерявшую друга. И я видел то же самое. Но потом ты подняла на меня взгляд всего на несколько секунд. И именно он заставил меня замереть. Не слёзы. Не дрожащие руки. Не то, как ты цеплялась за него. Взгляд. Я слишком хорошо его знал. Потому что однажды уже видел его в зеркале, когда погиб Сириус. Видел в отражении окон Большого зала, когда стоял над телом Ремуса. Видел его в отражении твоих глаз, когда впервые оказался перед могилой своих родителей в Годриковой Лощине. Я слишком хорошо знаю этот взгляд. Так не смотрят на человека, которого просто потеряли. Так смотрят тогда, когда вместе с ним заканчивается какая-то часть собственной жизни. И только тогда слова Фреда впервые обрели для меня настоящий смысл. Они наконец встали на своё место, словно последний кусочек пазла. Это было его признание. Его единственная попытка оставить после себя правду о своей любви. Хотя бы одному человеку. А следом я понял кое-что ещё. В тот момент я впервые позволил себе усомниться в том, во что мы все так долго верили. Во что верил лично я. Во что верил Фред до своего последнего вздоха. «— Я знаю, что она любит Рона, — он пожал плечами. — Всегда знал.» Фред… а что, если ты ошибался? Что, если мы оба ошибались?

***

2008 год Гарри вновь ненадолго замолчал, вырываясь из пучины воспоминаний. А когда наконец заговорил, голос его стал тише. — А потом были годы. После того дня в Большом зале я решил просто наблюдать. Наверное, потому что хотел убедиться, что ошибся. Я очень этого хотел, Гермиона. Очень. Как бы сильно я ни любил Фреда, я молился, чтобы мои догадки оказались ложью и ты не разделяла его чувства. Это, наверное, звучит ужасно эгоистично... но я не хотел, чтобы тебе пришлось жить с такой болью. Он невесело усмехнулся. — Я видел, как ты окончила университет. Видел, как начала работать в Министерстве. Видел, как постепенно стала тем человеком, которым всегда мечтала стать. Потом вы с Роном начали встречаться. Я ничего не сказал. Потом была свадьба. Потом родилась Роза. Со стороны всё выглядело именно так, как должно было выглядеть. Вы были семьёй. У тебя была работа, дом, дочь. Казалось, что жизнь наконец победила войну. Он покачал головой, будто сам с собой не соглашался. — Но чем дольше я смотрел на тебя, чем дольше следил за тобой, тем сильнее понимал, что ты не живёшь. Ты словно существуешь по какому-то заранее написанному сценарию. Будто у тебя был список того, какой должна быть счастливая жизнь, и ты просто добросовестно выполняла каждый пункт. Хорошая работа. Муж. Ребёнок. Дом. Но... счастья в этом списке так и не появилось. Гермиона не перебивала. — Знаешь, что пугало меня больше всего? Я почти не помню, чтобы ты плакала после войны. Даже когда ты не смогла вернуть родителям память. Даже после бесконечных похорон. Ты принимала всё с каким-то страшным спокойствием. Иногда только пожимала плечами и говорила: «Ну... значит, такова жизнь». И именно тогда я понял, что ошибался и еще кое в чем. Он посмотрел ей прямо в глаза. — В тот день в Большом зале умер не только Фред. Я понял, что вместе с ним умерла и ты. Всё, что осталось после, просто научилось дышать. Он глубоко вздохнул. — И тому было слишком много подтверждений. Каждый год второго мая ты исчезала. Каждый раз, когда кто-то случайно произносил имя Фреда — а мы все старались этого не делать, особенно при Джордже, — ты словно переставала быть здесь. Ты избегала магазина. Никогда не говрила о войне. И я видел всё это. Потому что слишком хорошо тебя знаю. Он ненадолго замолчал. — Иногда мне хотелось всё тебе рассказать. Впервые — когда вы объявили, что встречаетесь с Роном. Тогда мне хотелось встряхнуть тебя и закричать: «Гермиона, что же ты делаешь?! Очнись! Он любил тебя. И ты ведь тоже любишь его». Но ты так робко улыбалась, пока Рон с гордостью рассказывал семье о ваших отношениях... И я подумал: а вдруг? Вдруг именно так выглядит человек, который наконец начинает жить дальше? Я не имел права отнимать у тебя эту надежду. Гермиона опустила глаза. Он сказал это. Без колебаний. «Ты любишь его». Не «любила». Любишь. И она даже не попыталась возразить. Слишком поздно было лгать. — Поэтому я промолчал, когда Рон сделал тебе предложение. Поэтому так скупо поздравил вас на свадьбе. Помнишь, ты тогда даже немного обиделась на меня? Прости. Я просто... не смог радоваться так, как радовались остальные. А потом была Роза. И я снова промолчал. Каждый раз я говорил себе одно и то же: если ты смогла построить жизнь, значит, не имею права разрушать её правдой, которая уже ничего не изменит. Гермиона долго молчала. Она сама не понимала, что сейчас чувствует. Ей хотелось злиться на Гарри. Накричать на него. Обвинить. Но вместо этого она чувствовала только бесконечную нежность. Потому что впервые за десять лет поняла: всё это время рядом был человек, который видел её насквозь. Который носил её боль вместе с ней. Молча. — А Рон? — наконец спросила она. — Думаю, он тоже многое чувствовал. Не про Фреда. Нет. До этого он бы никогда не додумался. Но он всегда чувствовал, что есть часть тебя, до которой никогда не сможет дотянуться. И всё равно любил тебя. Так, как умел. Наверное, надеялся, что однажды его любви хватит вам обоим. Он грустно усмехнулся. — Но, кажется... не хватило. Гермиона опустила взгляд. Перед глазами вспыхнула их последняя ссора. Рон кричал. Она молчала. Он обвинял её в равнодушии, в том, что она давно перестала чувствовать хоть что-нибудь. Она слушала. Спокойно. Почти безучастно. Тогда он хлопнул дверью. Потом перестал приходить домой. Потом появилась Лаванда. А затем — документы о разводе. И только теперь Гермиона вдруг поняла, почему Гарри пришёл именно сейчас. — Ты ведь понимаешь, — тихо сказал он, — если бы я рассказал тебе всё тогда... десять лет назад... я потерял бы Рона. Она молча кивнула. Но то, что она услышала дальше, вызвало неожиданный прилив ярости. — Но даже бы, если я нашёл в себе силы обо всем рассказать, я знаю, что Рон бы справился. Он бы разозлился. Может быть даже бы возненавидел меня и никогда не простил. Но смог бы это пережить. Он замолчал. — А вот ты... Мне казалось, второго такого удара ты уже не переживёшь. Поэтому я промолчал. Не ради него. Ради тебя. Больше всего я боялся потерять тебя. После этих слов Гермиона резко поднялась. — Замолчи. Он не двинулся. — Замолчи... Её голос дрожал. — Почему сейчас? Она почти сорвалась на крик. — Почему спустя десять лет? Она смотрела на него так, будто ненавидела его в тот момент. — Ты должен был сказать мне раньше! — Для чего, Гермиона? - тихо спросил Поттер. Она растерялась. Гарри переспросил уже громче: — Для чего я должен был сказать тебе раньше? — Чтобы я знала! — Что именно, Гермиона? — Он остановился совсем рядом. — Чтобы ты знала, что человек, которого ты любила, любил тебя тоже? — Да! — И что бы ты сделала с этой правдой? — впервые за весь разговор самообладание изменило Гарри. — Что бы это изменило? Ты перестала бы любить его? Нет. — Перестала бы оплакивать? Нет. — Смогла бы вернуть? И снова нет. Она бессильно опустилась обратно на диван. — Потому что... — голос сорвался. — Если бы я знала... я хотя бы перестала думать, что всю жизнь любила человека, который никогда не любил меня. После этих слов она замолчала. Гарри вдруг понял, что не помнит её такой. Даже после войны. Даже после похорон. Даже тогда, в Большом зале, она плакала, цепляясь за Фреда, словно ещё могла удержать его здесь. Сейчас же она просто молчала. Вся злость, которой ещё минуту назад звенел его голос, исчезла без следа. Её место занял страх. Страх, что он снова ошибся. Что, пытаясь уберечь Гермиону десять лет назад, он всё-таки потерял её сейчас. Гермиона медленно поднялась. Несколько секунд она просто смотрела на него. Гарри выдержал этот взгляд с трудом. Ему казалось, что он видит в её глазах вселенскую обиду. И, наверное, он был готов её принять. Но вместо этого Гермиона едва заметно покачала головой. Совсем чуть-чуть. Будто отвечая на вопрос, который он так и не решился задать. Она отвела взгляд. Глубоко вздохнула. И тихо сказала: — Мне нужно увидеть Джорджа.

***

Гарри был прав. За десять лет после войны она переступала порог Волшебных Вредилок от силы пять или шесть раз. И почти никогда — по собственной воле. Обычно это случалось, когда Рон просил занести ему забытые дома документы, обед или какие-нибудь бумаги для магазина. Гермиона быстро передавала всё через прилавок и почти сразу уходила, стараясь не задерживаться ни на минуту дольше необходимого. Во всех остальных случаях она обходила магазин стороной. Почти кощунством казалось, что это место продолжало жить. Что дети всё так же выбегали отсюда с карманами, набитыми кровавыми леденцами. Что над дверью по-прежнему висела яркая вывеска. Что один из его создателей уже десять лет лежал под холодным камнем, а магазин каждое утро открывался так, словно мир ничего не потерял. Поэтому каждый раз, проходя мимо, Гермиона ускоряла шаг. Но дело было вовсе не только в самом магазине. Она боялась человека, который продолжал жить внутри него. Джорджа. В первый год после войны она почти ничего о нем не слышала. Лишь обрывки рассказов, которые иногда приносил домой Рон. Например, о том, как Джордж неделями не выходил из комнаты. Как закрывался изнутри, не отвечая ни на чьи просьбы. Или как Рон каждый вечер оставлял тарелку с едой у двери и с облегчением замечал наутро, что тарелка пустая, ведь это означало лишь одно - Джордж всё ещё был жив. Гермиона часто думала, что должна была прийти. Почему-то она была уверена: если бы он и открыл дверь, то только ей. Эта мысль преследовала её годами. И все же, несмотря на весь удушающий страх, иногда вечером, соврав Рону, что задержится в Министерстве, она трансгрессировала к магазину. Подолгу стояла перед дверью, то поднимая руку, то снова устало ее опуская. Снова поднимала, пытаясь заставить себя нажать на ручку. Но никогда не могла. Она не понимала, почему. Почему ей, женщине, которая после войны без страха разговаривала с родственниками погибших, поддерживала незнакомых людей, помогала им пережить самые страшные дни их жизни, оказалось невыносимо трудно протянуть руку помощи близкому человеку. В один из таких вечеров, ей вдруг показалось, что она слышит, как он дышит прямо за дверью. Совсем тихо. Она уже собиралась уходить, вновь не найдя в себе силы постучать, как услышала едва различимый шёпот. — Пожалуйста... —...зайди. Она застыла, решив, что ей послышалось. А потом... Ушла. И с тех пор этот шёпот преследовал её во снах.

***

Гермиона моргнула несколько раз, избавляясь от внезапного воспоминания. Сегодня всё было иначе. Она почти влетела в магазин, ведомая злостью, которая за одну ночь успела сменить отчаяние. На Гарри. На Джорджа. За то, что молчали. На Фреда. За то, что умер. На себя. За то, что позволила ему умереть с мыслью, будто она никогда не смогла бы его полюбить. Однако даже сейчас, в считанные секунды перелетев порог, она вдруг почувствовала, как чувство вины тяжёлым камнем опустилось куда-то под рёбра. *** Джордж молча ставит перед ней кружку чая. Гермионе кажется, будто он совсем не удивился её приходу, будто все это время ждал. Не только сегодня, но и все эти десять лет. Она достает письмо и молча кладет его на прилавок. Джорджу хватает одного взгляда, и он сразу закрывает глаза, выдыхая: — Всё-таки рассказал... — Почему? — её голос звучит неожиданно резко. Она была уверена, что Джорджу не составит труда понять, о чем она спрашивает. Ведь если Гарри узнал обо всём за несколько часов до битвы, то Джордж... Джордж точно знал и раньше. А если и не знал, то точно догадывался. Он же был его близнецом. И всё же тоже решил промолчать. Джордж молчит и сейчас, продолжая вертеть чашку в руках. Опять это молчание. Гермиона вдруг с раздражением поняла, что начинает ненавидеть тишину. Фред молчал. Гарри молчал. Теперь молчал Джордж. Словно весь мир решил, что самое страшное всегда должно приходить после долгого ожидания. Она повторяет: — Почему вы все, черт возьми молчали? — Потому что он попросил. Джордж отошёл к окну. Солнце ложилось ему на плечи. Гермиона впервые увидела, что за эти годы он возмужал. Стал старше и красивее. Но в данную секунду он вдруг показался ей бесконечно уставшим. — Перед самой битвой он сказал мне: «если со мной что-нибудь случится... прошу, ничего не говори ей». Я тогда только усмехнулся, бросив в ответ что-то вроде «нашел о чем просить, Фордж. После победы ты сам побежишь искать свою Всезнайку. Так что помолчи лучше». Когда же он погиб, я не мог не уважить его последнюю просьбу, хоть и думал, что это чертовски не справедливо по отношению к тебе. Поэтому и решил, что расскажу тебе все, если ты попросишь сама. И вот... ты здесь. Гермиона закрыла глаза. Слов больше не осталось и все, что она смогла из себя выдавить, это вновь: — Почему? Её голос едва слышался. — Почему... Джордж грустно улыбнулся, той самой улыбкой, которая появляется только в те моменты, когда человеку слишком больно. — Потому что он любил тебя больше, чем хотел быть любимым. И в этот момент что-то внутри Гермионы окончательно обрывается. Она огибает товарную стойку и медленно подходит к Джорджу. Останавливается совсем близко. Так близко, что со стороны могло показаться, будто сейчас она ударит его. Или наоборот обнимет. Но она лишь поднимает глаза. На одно короткое мгновение сердце предательски сжимается, пока она рассматривает его лицо. Такие же голубые глаза. Та же улыбка. Те же черты лица. Но перед ней стоял Джордж. Не Фред. В следующую секунду, она тихо произносит: — Прости меня. Джордж хмурится. — Простить? Простить за что, Гермиона? — За то, что не пришла, когда он умер. За то, что не пришла после. За то, что оставила тебя одного. Он долго и внимательно смотрит ей в глаза, словно пытаясь что-то для себя понять. А потом неожиданно качает головой. — Не обманывай меня, Грейнджер. Врунья из тебя всегда была никудышная. Гермиона недоуменно смотрит в ответ. — Ты ведь приходила. Сердце пропускает удар. — Не знаю, почему ты это делала. Но я каждый раз слышал, как ты стояла за дверью. Он горько усмехается, взъерошивая ярко рыжие волосы. — Иногда по десять минут. Иногда по полчаса. А я все ждал. Каждый раз думал: «Ну же... ещё немного... тебе нужно лишь нажать на эту чертову ручку.» Он опустил взгляд. — Наверное, это прозвучит эгоистично, но, зная, как сильно Фред тебя любил, мне очень хотелось, чтобы ты все же смогла переступить порог этого магазина. Он едва заметно улыбнулся. — Мне казалось... Фред хотел бы этого. После короткой паузы он тихо добавил: — И, наверное, я тоже. И Гермиона вдруг с болезненной ясностью наконец поняла. Всё это время она была права и как же именно сейчас ей до боли хотелось обратного. Джордж действительно ждал её. Не потому, что знал. Потому что надеялся. Но дверь так и не открылась. Гермиона делает шаг назад. Потом еще один, на следующем, она быстро разворачивается на каблуках, пытаясь убежать от всепоглощающего чувства вины. Но в последний момент, она вдруг останавливается: — Джордж... Она сглатывает. — Я хочу, чтобы ты знал. Он вопросительно смотрит на неё, в ожидании продолжения. Гермиона закрывает глаза, словно мысленно признавалась не ему, а человеку, который уже никогда этого не услышит. — Если бы... Голос все же срывается. — Если бы он тогда всё-таки спросил, я бы никогда не сказала ему «нет». Джордж замирает, будто перестает дышать. А потом медленно закрывает лицо ладонью. Его плечи дрогнули. Сначала Гермионе показалось, что он плачет. А потом она поняла, что он смеется. — Вот ведь идиот. Всю жизнь... Всю жизнь боялся услышать от тебя нет. Он дает себе секунду отдышаться от приступа смеха, и когда продолжает, то его голос ломается вместе с ним. — А оказалось... Он закрывает глаза. —... ты всё это время собиралась сказать да. *** Спустя несколько дней она стояла перед белым камнем. Гермиона впервые за десять лет пришла к его могиле одна. Без министерской делегации. Без цветов от коллег. Без семьи Уизли. — Знаешь... Ветер шевельнул траву. — Какие же мы оба были идиоты. Она тихо засмеялась сквозь слёзы. — Ты думал, что я люблю Рона. А я думала, что ты никогда не посмотришь на меня иначе, чем на подружку своего младшего брата. Она покачала головой. — Десять лет, Фред. Она садится напротив надгробия и достает из сумки его письмо, разгладив пальцами пожелтевшую бумагу. Взгляд снова задержался на последних словах. Но, прошу, хотя бы не забывай меня. Она улыбнулась сквозь слезы. — Как ты вообще мог подумать... Ее пальцы коснулись высеченного имени. — ...что я хоть на секунду смогла бы тебя забыть? Она глубоко вдохнула, пытаясь говорить сквозь удушающие слезы. — Я помню о тебе каждый день. Я слышу тебя в каждом смехе. Вижу в каждой рыжей макушке. В каждом мае. В каждой искре, вылетающей из волшебной палочки. Слышу в каждом человеке, который смеется слишком громко. Она закрыла глаза. — И мне так невыносимо жаль, что я просто не знала... что ты тоже любил меня. Она прижалась лбом к холодному камню и прикрыла глаза. Ответом ей была только тишина. Та самая, которая преследовала её вот уже десять лет. — Какая жестокая шутка, Фред. Мы оба прожили жизнь, боясь разбить друг другу сердце. И в итоге разбили его сами. Ветер подхватил сухие листья. Где-то совсем рядом раздался смех детей. А Гермиона впервые за десять лет позволила себе оплакать не погибшего друга. Она оплакивала любовь. Любовь, которой хватило всей жизни, но не хватило одного признания.