Последняя смена

— Сорок третий столик, — Джордж кивает, забирая поднос, и старается игнорировать ноющую боль в руке после тринадцати часов работы. В помещении тихо играет джаз с колонок под потолком, которые расположены чётко рядом с камерами — Расселл помнит их расположение наизусть. Взгляд скользит по знакомым лицам и незнакомым силуэтам, которые освещены тёплым освещением разных светильников, ведь основной свет не включали никогда во время работы ресторана. На памяти Джорджа за всё время его работы здесь, а это уже год, администрация всегда трепетно относилась к клиентам, их желанием, комфорту, иногда совсем забывая о персонале. На зарплату Джордж не жаловался: как-никак уже год работает здесь не просто так. Моментами лишняя тысяча фунтов перекрывала даже наплевательское отношение начальства — особенно когда вырос в семье, где каждая копейка была на вес золота. — Хорошего вечера, — он улыбается посетителям, и чувствует тепло в груди, когда ему улыбаются в ответ. Хотелось бы, чтобы таких людей было немного больше, чем два процента от общего количества посетителей. — Хорошая работа, малой, — улыбается ему бармен, когда Расселл позволяет себе на пару минут присесть. Он наливает ему воды, не спрашивая, и осматривает с пониманием в глазах. — Потерпи ещё немного. Ты столько вытерпел, а здесь остался всего час, ну? Не расклеивайся, куплю тебе шоколадку завтра. Макс Ферстаппен очаровательный. Он обаятельный, добрый, отзывчивый, пусть к незнакомцам относится крайне осторожно. Когда Джордж начал работать здесь — Макса уже все знали и уважали, собственно, он и помог Расселлу влиться в коллектив. Они никогда близко не общались, не знали друг друга достаточно хорошо, чтобы зваться друзьями, но уважали друг друга, и Джордж соврёт, если скажет, что не скучает за Максом во время отпускных и выходных. Иногда его действительно очень не хватает. — Лучше бутылочку коньяка, — Расселл фыркает, и падает лбом на глянцевое покрытие стойки. — Не дорос. Вот будет хотя бы... Двадцать пять — тогда и поговорим, — он старательно натирает стакан, хотя тот и так сверкает, как хрусталь. — Ты старше меня всего четыре года. — Аж на четыре года! Видишь, я работаю с алкоголем, а тебя к нему не допускают, — Джордж поднимает взгляд и смотрит в насмешливые глаза Макса. — Я тебя ненавижу, — хотя выражение лица говорит об обратном. Он поднимается со стула и потягивается. Выравнивает спину, натягивает улыбку на лицо, и юрко проскальзывает в основной зал, принимая оплату сразу у нескольких посетителей. Уже около двух часов ночи, так что неудивительно, что помещение всё больше пустеет. Его подзывают к очередному столику, за которым сидят два мужчины — один изрядно пьян, а второй уже наготове. Джордж, в ожидании просьбы про чек, улыбается ярче, и немного кланяется, когда подходит. — Скажите пожалуйста, — мужчина цокает, широко расставив ноги. Он крутит в руках вилку, и поднимает недовольный взгляд на Джорджа, хотя тот сомневается, что незнакомцу видно что-то из-под одеяла пушистых бровей. — А у вас так и принято — идти двадцать минут к посетителю. Да? — Простите? — Джордж наклоняется ближе к мужчине, сделав вид, что не услышал. Он присел буквально на две минуты, когда он мог упустить, что его звали? — Это действительно моя вина. Если Вы желаете, я могу попросить сделать Вам скидку, или предоставить... — Хочу, чтобы на ответственную работу перестали нанимать безответственных и малолеток — Прошу прощения, — Джордж снова кланяется. Уже дома, в кровати, он обязательно подумает о том, насколько это унизительно, но сейчас волнение засосало под ложечкой, что заставило дыхание сбиться, и в голове красным горит мысль о том, чтобы это все поскорее закончилось. — Мне в жопу твоё прощение не сдалось! — мужчина бросает ложку и его голос гремит по залу, отскакивая от окон. Рамы тех, кажется, задрожали. Все начали перешёптываться и осматриваться на происходящее, пока Расселл плотно закрыл глаза. «Только бы не ударил», — всё, о чём сейчас может думать парень. — Мне действительно очень жаль, я могу списать Ваш ужин со своей личной зарплаты, — но его снова нагло перебивают: — Ты месяц будешь отрабатывать то, на сколько я сегодня наел! Молоко на губах не высохло, а уже пытаешься пробиться в люди, работая здесь. Хотя, сомневаюсь, что ты работаешь, судя по всему. — У него хотя бы молоко, а вот у тебя, видимо, сперма, — Джордж вздрагивает, когда слышит голос со спины. Он резко оборачивается и видит Макса, который с раздражением скидывает форменный жилет ресторана, вытирая руки белым полотенцем. — Закрываемся, прошу на выход. — Ты, — у посетителя, кажется, сейчас пена изо рта пойдёт — настолько он зол. — Щенок... Совсем не имеешь понятия уважения?! — А ты? — Ферстаппен лишь склоняет голову к плечу. — Он не сможет выплатить твой ужин не потому что у него маленькая зарплата, а потому что ты ешь как пылесос. Посмотри на себя, — Макс с отвращением осматривает мужчину напротив, даже не скрывая своих истинных эмоций. — Ты как рубашку застёгиваешь вообще? Тебе на улице беременные от жалости место уступают? Он извинился перед тобой раз пять, предложил полностью оплатить сегодняшний вечер, чего ещё хочешь? — Макс! Немедленно остановись, тебя уволят! — Джордж пытается загладить ситуацию, и оборачивается к бармену, но тот лишь отмахивается и даже не смотрит на младшего. — Да ему только в проститутки идти работать! А тебя пристрелят где-то за углом за такой длинный язык, уж поверь мне, — мужчина фыркает, и поднимается, пытаясь морально надавить на Макса, видимо, используя внешнюю мощь. Макс, между прочим, ни капли не хуже — он и ростом не мал, и сам по себе собран хорошо, от чего без особых сомнений сам подходит ближе. — Ты за неуважение тоже побегать можешь, — Ферстаппен склоняет голову к плечу, пока Расселл чувствует ком, подступающий к груди. Руки дрожат, когда он отходит на шаг, обнимая себя за плечи. Макс всегда был ярким, постоянно с шутками, держал на плаву весь коллектив, и видеть его настолько агрессивным непривычно, даже страшно, что пробивает и без того ранимого Джорджа на эмоции. — Пойдём, поговорим. Они выходят из ресторана, и парень хочет поспешить за ними, но администратор ресторана его останавливает. — Ты достаточно натворил, — она шипит это ему на ухо, до боли сжимая плечо. Джордж понимает, что это, скорее всего, его последний рабочий день, пока Кэндл — администратор, — выводит второго мужчину, чтобы заказать ему такси. Парень просыпается через минуту, закрывает смену (ведь надежда на то, что его не вышвырнут, ещё теплится в груди), и спешно выходит через задний вход во двор ресторана спустя минут двадцать. На бетонной плите у мусорного бака сидит Макс со струйкой крови под носом, которая стекает всё ниже. Полицейские окружили мужчину, выписывая протокол, но Расселлу сейчас было полностью плевать на них — он видел только Макса. — Макс! Господи, Боже мой, ты как?.. — он наклоняется над старшим и берет его за щеки, рассматривая израненное лицо. — Болит? Что произошло? — Поучил его манерам пару минут. Всё хорошо, — парень отмахнулся, отстранившись от холодной ладони. — Ты-то сам как? — Неважно. Тебя же теперь уволят, — он смотрит на разбитые костяшки и кровь на загоревшей коже, когда садится рядом. — Без тебя здесь совсем дерьмово будет. — Я увольняюсь. Последнюю свою смену закончил и сделал то, о чём мечтал последние два года, — Ферстаппен тихо смеется, поднимая голову к небу. Сигарета между пальцами тлеет всё ближе к фильтру. — Увольняешься? — Джордж раскрывает рот и остро ощущает отсутствие воздуха в лёгких. Это он больше не увидит Макса? Это он снова будет одинок? — Увольняюсь. Предложили работу получше. Тоже барменом, но уже в ночном клубе. Условия комфортнее, начальство более человечно, а зарплата — мечта, — он улыбается, и переводит взгляд на младшего. Несколько секунд молчит, и его зрачки едва заметно расширяются. Он мягко подталкивает британца плечом. — Малой, хочешь со мной? Не хочу, чтобы ты без присмотра был. — Так как мужчина был под наркотическим опьянением, Ваши действия расцениваются как крайняя мера самозащиты, — к ним подходит полицейский и делает пометки в блокноте. — Имя, фамилия. — Макс Эмилиан Ферстаппен, — голландец, кажется, совсем не выглядит разочарованным или испуганным фактом произошедшего. — Обвинения с Вас сняты, но больше чтобы такого не повторялось. Так как Вы не являетесь жителем страны это может сработать против Вас и довести до депортации. Там никто разбираться особо не будет, поверьте мне, — Макс лишь кивает, и тушит сигарету о бетонную плиту под собой. Его лицо не выражает совершенно никаких эмоций. — Пойдём, я хотя бы раны тебе обработаю, — Джордж говорит тихо, когда поднимается и протягивает старшему руку. Они добираются до комнаты персонала только спустя двадцать минут, выслушав лекцию от администратора и заветное «Уволены. Оба». Джордж видел, как дрогнул уголок губ Макса в этот момент. — Больно! — Макс вскрикивает, от чего Джордж вздрагивает и кричит сам — он едва ли коснулся ваткой разбитой брови. Комната наполняется хриплым смехом Макса, пока Расселл с возмущением осматривает его. — Ты, сука, идиот! — ладонь Джорджа легко хлопает по плечу голландца, от чего тот наигранно шипит. — Не смешно. — Ай-ай-ай! Ударил в плечо, но попал в самое сердце! Значит я тебя защищаю, как принцы из сказок, а ты меня бьёшь? Старший смеётся снова, когда видит, как Джордж всё же пропускает смешок. Последний прикусывает губу, пока пытается максимально аккуратно обработать раны каким-то антисептиком из аптечки, который просто адски воняет, и он не удивился бы, если б старшему действительно было больно от этой таблицы Менделеева в жидком виде. Он не хочет этого, но мысли всё равно из раза в раз возвращаются к тому, почему они вообще здесь и что произошло. — Не стоило тебе лезть в драку, правда. — Ого-о-о, — тянет Ферстаппен и недовольно цокает. Он мягко тычет пальцем прямо в лоб Расселла, смотря ему в глаза. — Малой, выброси эти мысли из своей кудрявой головешки. Понял? Главное, что ты в порядке, а каким путём — плевать вообще. Он улыбается и отстраняется, и от этой улыбки все тревоги действительно уходят на второй план, и хочется улыбнуться самому. — Ты говоришь об этом так спокойно. — Я нервничаю и кричу только когда вижу пауков. И красивых мальчиков. Мне начинать? — Макс набирает в лёгкие побольше воздуха, чтобы как следует повысить голос, но Джордж тут же испуганно закрывает ему рот ладонью. — Ты как белка в колесе, ты знаешь? Я всю жизнь думал, что ты серьёзный, а ты как ребёнок на самом деле. За тобой глаз да глаз нужен, ни то ещё сломаешь себе что-то. — Себе неинтересно. А вот твоим обидчикам — возможно, — он улыбается довольно, как Чеширский Кот, и его глаза сияют, когда руки неуверенно ложатся на тонкую талию Расселла. — Даже жаль, что ты не видел, как я ему вписал. Ты бы стоял и кричал: «Макс, давай, ты мой герой!». — Мне кажется, что ты флиртуешь, — Джордж фыркает, когда аккуратно заклеивает рану на брови пластырем. Взгляд на секунду цепляется за то, как дрожит кадык Макса, когда тот сглатывает. — Сколько ты тут работаешь? — Год. — Ну вот последний год я и флиртую. Спасибо, что заметил, — Расселл застывает на секунду, и закатывает глаза, пусть раздражения он не испытывает. Только дурацкое волнение и предвкушение чего-то, чего он сам не понимает. На улице уже светлеет, когда они выходят из здания. Прохладный воздух пробирает до костей, из-за чего хочется дышать чаще, а тело немного дрожит. Запах мокрого асфальта и озона всё ещё витает вокруг, мягко напоминая о вечернем летнем дожде, который закончился совсем недавно. Они идут рядом друг с другом, как-то не сговариваясь, в одну сторону. Понимают, что молча разойтись по домам и забыть сегодняшнюю ситуацию никто не сможет. Голова гудит от усталости, адреналина и недосыпа. Всё произошедшее кажется немного нереальным — крики в зале, кровь на лице Макса, полицейские мигалки, увольнение. Будто это случилось вовсе не с ним, будто он просто слишком долго не спал. Джордж забирает из губ Макса недокуренную сигарету, чтобы сделать затяжку, и, почувствовав облегчение, закинуть голову к небу. — Малой, да ты совсем распоясался, — Макс хмыкает, но сигарету не забирает. Поднимает ладонь Расселла к своему лицу, и делает затяжку с его пальцев, пока британец завороженно наблюдает за этим. — Я? Не-а, вполне себе культурный мальчик, — Джордж, по привычке, заворачивает к автобусной остановке, но его мягко разворачивают за плечи. — Тихонько, нам в другую сторону. Я живу во-о-он там, через дорогу, — Макс тычет пальцем в одну из множества многоэтажек. — А почему мы идём к тебе? — А почему нет? — Джордж кивает — и правда, компания ему бы не помешала сейчас, да и домой возвращаться не хотелось совсем. — Не хочу оставлять тебя в одиночестве после такого бурного вечера. Закажем доставку, посмотрим фильм. Ради тебя я даже достану новую постель! Просто, прости уж, но свою я согласен делить только с клопами. Они там прижились, выгонять их как-то совсем грубо будет. — Фу, — Расселл кривится — сам он чистоплотный до мозга костей, и после последних слов идея побыть у себя дома не кажется ему такой уж плохой. — Они за аренду и коммуналку платят? Зачем тебе такие жильцы? — Макс хмурится, видимо, задумавшись, а после всё же кивает. — Я обговорю с ними этот вопрос. В отличие от ожиданий — квартира у Макса уютная и довольно-таки чистая. Пахнет приятно: древесный запах, с фоновым ароматом какого-то освежителя для воздуха. Первым делом Ферстаппен идёт в душ, а после вытягивает какие-то свои вещи, чтобы в душ сходил уже Джордж. Он, может, и выше, но намного костлявее от старшего, поэтому те сидят на нём свободно. — Я заказал фастфуд, потому что от карбонары и прочего бреда для мажоров меня уже откровенно тошнит, — Джордж кивает, и медленно садится за стол. Берёт телефон, отписывает пару сообщений Льюису, а потом замечает на себе пристальный взгляд Макса, от которого по спине проходит рой мурашек. — Что-то не так? — Красивый пиздец. Таких как ты только на свидания и водить. Пойдёшь? Со мной, — Ферстаппен тянется к стакану с водой и отпивает, ни на секунду не разрывая зрительного контакта, от чего внутри Расселла всё замирает. Он нервно хмыкает, перебирая пальцами подол футболки, и не выдерживает — опускает взгляд в пол. — Только не в ресторан. На лице Макса расцветает такая улыбка, какой Джордж ещё не видел. Тот всегда работал — эмоций на его лице почти никогда не было видно, и иногда казалось, что Ферстаппен не в настроении. Теперь можно было понять, что он просто не показывает эмоции не тем людям, и Джорджу всё ещё тяжело осознать, что ещё днём они были коллегами, а вот теперь он уже знает о симпатии Макса к себе и, почему-то, совсем не хочет её отвергать. — Я на балкон. Ты со мной? Макс поднимается со стула, и Расселл тут же поднимается следом. Он не пришел к Максу домой просто так, а пришел потому что не хотел быть в одиночестве, а значит даже на кухне одному сидеть сейчас сравнимо с пыткой. На балконе тихо, первые лучи солнца освещают стену дома за спиной. Перила покрылись тонким слоем росы, некоторые капли которой размеренно стекали вниз под собственным весом. Возле пепельницы лежало четыре зажигалки — разные дизайны, разные цвета, одна именная, видимо, подарок. Джордж берёт ту самую именную, рассматривая её. Крутит в тонких пальцах, цепляясь взглядом за золотистую надпись на чёрной матовой поверхности: «Het resultaat vereist inspanning». — «Результат требует усилий». Отец подарил перед смертью, — Макс кивает, садится на кресло. Прикуривает, и смотрит то на Джорджа, то на предмет в его руках. — Красивая, правда? Не выбрасываю её, переливаю газ с других зажигалок, только бы жила подольше. Из дома с ней не выхожу, боюсь, что потеряю. — Ты так трепетно относишься к подаркам. — Только от родных, — Макс затягивается, и улыбается уголком губ, от чего сердце Расселла пропускает пару ударов. — Ты на «Тайного Санту» подарил мне серебряную цепочку. Она лежит в тумбе, я её ни разу не надевал. — Откуда ты знаешь, что это был я? — Джордж удивленно поднимает взгляд на старшего, и не задумывается, пока палец гладит приятную матовую поверхность зажигалки. — Ты всегда дарил остальным что-то, что выбивалось из общего бюджета. Даже на день рождения сдавал деньги на общий подарок, но дарил что-то от себя плюсом. Не «потому что надо», а, видимо, ты и правда такой глупый-добрый человек. — Разве глупо — радовать кого-то? — А они радовали тебя? — Джордж дует губы и хмурится. — Ты дарил мне серебряные серьги три месяца назад. — А если кто-то кроме меня? Парень затихает, ведь правда не знает, что на это ответить. На день рождения о нём вообще забыли и даже базовых словесных поздравлений он никогда не слышал от коллег. Только Макс всегда был рядом. — Странно, как я не замечал твоей симпатии раньше. Всё буквально кричало об этом. — А я твою замечал. Ты всегда шёл только ко мне, чтобы поговорить, вместо рабочего чата писал мне отдельно. Ну, и, наверное, стоит упомянуть о том, что ты всегда засматривался на мои руки, — по лицу Джорджа разливается жар, и он раскрывает рот в изумлении. — Неправда! — Неужели? — конечно, Джордж соврёт, если скажет, что не смотрел. Он смотрел, он залипал каждый раз, когда его взгляд доходил до барной стойки. То, как Макс постоянно натирал посуду, которая и так блестела, почему-то каждый раз выбивало воздух из лёгких. Может, это просто Расселл извращенец, но всё же тот, кто скажет, что Макс не привлекательный — явно глупец или даже сумасшедший. — Ну, ладно. Но разве что немного. — Как скажешь, малой. Присядь, чего ты стоишь? — Некуда, — Расселл пожимает плечами, когда Макс хлопает по своим коленям и играет бровями. Это заставляет Джорджа чуть ли не захлебнуться в эмоциях, и он агрессивно кидает в смеющегося Макса какую-то тряпку с перил. — Ты идиот! — Знаю, — Ферстаппен поднимается, и подталкивает младшего к креслу в углу. — Садись, я постою. Конечно, Расселлу приятно, ведь кому не будут приносить удовольствие такие джентльменские действия. Он знает, что красный, как рак, когда садится в кресло и поджимает ноги к груди, пока Макс подходит и садится на пол у его ног. Они молчат несколько минут, и Джордж просто смотрит на копну светлых волос перед собой. Руки дрожат от нервов и неуверенности, но мысли то и дело шумят о том, что Макс уже прямым текстом признался в симпатии, и любое действие будет для него поощрением его чувств, нежели вызовет испуг. Поэтому тонкая ладонь аккуратно зарывается в русые волосы, поглаживая кожу головы. Спасибо Максу, ведь он почти не реагирует на это — лишь наклоняет голову ближе к касаниям. В тишине раннего утра проносится звонок в дверь, будто током освежая мутное потоком мыслей сознание. Макс тут же подрывается, и с тихим «сиди здесь» тушит сигарету и выходит с балкона. Спустя несколько минут возвращается с двумя бумажными пакетами из какой-то забегаловки. Ужинают, или, судя по времени, уже завтракают они в тишине, и, признаться честно, еда оказывается на удивление вкусной. Либо же это стресс и усталость так работают на мозг, заставляя есть всё, что видишь. — Ты учишься где-то? — Макс вытирает руки салфеткой, когда впервые поднимает взгляд на Джорджа. Тот пока что не съел и половины, поэтому кивает. — Дарвинист. Эволюционный биолог, изучаю эволюцию и всё, что с ней связано. — А мы правда пошли от обезьян? — Макс поднимает сияющий взгляд на Расселла, от чего тому хочется засмеяться — голландец действительно похож на ребёнка сейчас. — Ну учитывая то, что эта теория называется Теорией Дарвина, а я буквально дарвинист, то, да, я придерживаюсь этого факта больше, чем версии об Адаме и Еве. И прочих историй верующих людей. Макс кивает, и Джордж даже не задумывается, когда отламывает половину бургера, и протягивает Ферстаппену. Тот удивлённо, как раненный пёс, смотрит на Джорджа, когда неуверенно наклоняется, и одним укусом с рук Расселла съедает всё. Британцу хочется смеяться сильнее — и этот парень пару часов назад довёл скандал до вызова полиции? — А расскажи какой-то интересный феномен из мира биологии. Прости, эволюционной биологии, — Макс снова смотрит на младшего, и тот видит в его глазах живой интерес,.от чего в груди разливается тепло. Впервые кому-то действительно интересно слушать подобный бред и поддерживать на эту тему диалог. — Ну, судя по строению тела, то онкологией слоны должны болеть с вероятностью в девяносто процентов. Тем больше тело — тем больше клеток, а чем больше клеток — тем больше вероятность их инвалидного развития и разрастания раковой опухоли, — Джордж доедает бургер, и неспеша скручивает упаковку, аккуратно откладывая ее в пакет, чтобы не мусорить. На это время затихает, чтобы правильно и без воды донести свои мысли. — Но при этом раком слоны из всех млекопитающих болеют реже всего. Дело в том, что у человека только два гена р53 — он отвечает за борьбу с «неправильными» клетками. Один ген от папы, и один от мамы. Макс слушает с открытым ртом, не перебивает, и Джорджу от этого так приятно, что он готов расплакаться. Он аккуратно за шею подталкивает старшего, и укладывает его голову на своё бедро, уже увереннее зарывается пальцами в его волосы — И они очень легко могут сломаться. Из-за этого двадцать-двадцать пять процентов людей болеют раком. Если бы у слонов была только одна пара этого гена, как у нас, то они как вид уже вымерли бы. Но у них двадцать пар р53, в отличие от нас. Я вёл все к тому, что даже если каким-то образом цепь ДНК будет нарушена и р53 перестанет справляться со своей ролью, то он выживет, потому что у него существует в организме «зомби-ген» — LIF6. Он вымер давным-давно, но возродился около двадцати миллионов лет назад, чтобы, как раз-таки, предотвратить вымирание вида. Это случилось в момент, когда слоны начали увеличиваться в размерах. — А что он делает? — у Макса сна ни в одном глазу, судя по тому, с каким интересом он ковыряет ранку у себя на костяшке, и как внимательно слушает парня. — Он уничтожает все потенциально опасные клетки. Как пуля делает в них дыры, чтобы они самоуничтожились. Этот процесс называется апоптоз. А ты? Учишься? Ферстаппен затихает на секунду, а после как-то совсем невесело смеётся. — Нет. И не учился. После школы отец умер, денег на учёбу не было, и я приехал сюда к другу как мигрант. Жил-жил, путём взяток заделал себе гражданство и скитаюсь по стране, как идиот, — он сделал паузу, но Расселл не налегал, и молчал, дав время старшему собраться с мыслями. — Стыдно, что рядом с таким умным парнем такой неумный я. — Не говори так, — Джордж фыркает, и его рука останавливает поглаживания. — Если тебе интересна тема биологии, то давай ко мне в университет? Будем учиться вместе. Я помогу тебе подготовиться к экзаменам, и поступишь на бюджет. К следующему набору успеем. — Я уже старый. — Никогда не поздно учиться чему-то новому, разве не так? — Джордж улыбается, и сам не осознаёт, когда под всеми накопившимися эмоциями наклоняется, чтобы оставить поцелуй на тёплом лбу. Оба замирают, но Расселл почему-то не отстраняется, пропуская громкий волнительный выдох. Макс молчит — смущать, или тем более пугать Джорджа не хочется. Он аккуратно поднимает голову и смотрит ему в глаза несколько секунд. Приближается медленно, спрашивает разрешение без слов, и только после того, как младший подаётся навстречу — мягко целует его. Поцелуй с таким активным Максом представлялся совсем иначе в кудрявой голове британца. Никак не неспешным и полным чувств, но в то же время таким нужным им обоим. Пальцы Макса скользнули по оголённым под шортами бёдрам, когда он перевернулся и буквально стал на колени перед Джорджем. От такого зрелища его сердце забилось чаще, и, кажется, громче — в разы. Ему казалось, что Макс может услышать это. — Хэй, крох, всё хорошо? Я могу продолжать? — голландец выглядел действительно обеспокоенным, и Расселл догадывался почему — он наверняка покраснел, а дыхание его сбилось. Вместо ответа он коснулся кончиками пальцев лица Макса, почувствовав, как заиграли желваки под его кожей, но не отстранился. Наоборот — притянул Макса ближе, ведь он действительно хотел этого. Джордж не знает, сколько бы он ни твердил себе про учёбу и работу — это всё ложь. Потому что, когда Макс проводит носом по его шее, в голове не остаётся ни одной мысли о расписании. Только — «почему я не позволял себе этого раньше?» — но эта мысль тонет в чужом дыхании, так и не успев родиться до конца. Он не замечает, когда они перебираются на кровать — губы Ферстаппена, кажется, везде. Он чувствует лишь жар на коже даже после того, как уста Макса ушли. Парень скидывает с себя футболку — потому что ткань мешает, душит разгорячённое тело, — и выгибается в руках старшего, непроизвольно упираясь в чужие ладони сильнее. С каждой секундой вздохи всё чаще срываются на скулёж, а скулёж — на стоны. После укуса где-то на груди с губ срывается имя Макса, от чего тот тихо выдыхает прямо в ухо Расселлу, и хочется заплакать от того, насколько же это хорошо. — Пожалуйста, только не останавливайся, — британец не узнаёт свой голос, когда сжимает между пальцами постель и зажмуривает глаза настолько сильно, что вместо темноты под веками видит свет. — Хорошо, малыш, не буду. Как ты скажешь, — голос Макса осекается на последнем слове, и Джордж чувствует, как чужой пульс отдаётся в его собственных пальцах, сжатых на чужом плече. Макс смотрит так, будто Джордж — единственное, что он видит в этой комнате, и от этого взгляда плавиться действительно хочется. Расселл не контролирует себя, когда стонет громче прежнего, и остаётся совсем нагим перед глазами Макса. Но, почему-то, неловкости он не чувствует вообще, даже гордится, ведь Ферстаппен осматривает его с таким восхищением, каким люди смотрят на искусство в музеях. — Я молюсь, чтобы это был не сон. Если это сон, — Макс прерывается на секунду, чтобы утолить свой голод к этому парню дорожкой засосов у пупка. — То я действительно не хочу просыпаться. — Ты, оказывается, романтик, — парень подавляет в себе смешок, прикусывая губу, но Макс поднимает на него взгляд, от которого хочется растаять. Его глаза тёмные, но блестят каким-то безумием вперемешку с восхищением, и в голове Джорджа пролетает мысль о том, так ли выглядит по-настоящему влюблённый взгляд. Он гладит ладонью щеку Макса, ощущая под пальцами жар его кожи, но длится это недолго, ведь старший поворачивает голову навстречу ладони, и утыкается в неё носом. — Иногда ты выглядишь как пёс. — Надеюсь, как верный пёс. Гавкать ради тебя я готов точно, — парень позволяет себе ухмыльнуться, на секунду замерев, чтобы услышать загнанное дыхание британца. Тот дышит рывками, выталкивая из себя воздух насильно. Момент — дыхание замирает, и Макс хочет продолжить, но его мягко останавливают. Расселл аккуратно толкает Макса в плечи, заставляя их поменяться местами, и садится на его бёдра. С этого ракурса Ферстаппен выглядит ещё прекраснее. Джордж поддевает пальцами подол футболки парня и медленно тянет её к верху, заставляя этим старшего приподняться. Картина оголённого впечатляющего торса заставляет Расселла на секунду застыть перед тем, как благоговейно коснуться к ней губами под удовлетворённый вздох. От этого звука мурашки идут по спине, вызывают дрожь по телу, но парень просто опускается ниже, к резинке штанов. Он поднимает взгляд лишь для того, чтобы посмотреть на растрёпанного Макса и не встретить там и доли неуверенности или отвержения, от чего удовлетворённо тащит послушную ткань вниз. Первый стон с губ Макса приносит такое удовольствие, которое не приносит сам процесс. Даже не верится, что Джордж стал причиной стонов такого парня. Он спускается поцелуями вдоль кубиков пресса вниз, пытаясь ухватиться за что-то губами в порыве эмоций. Действия смешиваются, и получается каша с поцелуев, засосов, укусов и ласк языком, что немного смущает. Но все мысли не успевают дойти до нужного места, растворяясь в тумане ощущений — звуков и касаний, от которых жар расплывается по всему телу, а сердце точно останавливается. Джордж не уверен, но это единственное, как он мог бы описать свои чувства сейчас. Пальцы Макса сжимаются в его волосах — резко, жадно, так, что у Джорджа перехватывает дыхание, а кожа на затылке тянет, отдавая приятной болью. И эта хватка вырывает из груди Расселла звук, которого он сам не понимает: то ли всхлип, то ли стон, то ли имя, которое он так и не смог договорить в нетерпении. Да и не нужно, когда касание горячего языка сменяется жаром горла вокруг члена Макса, от чего тот выгибается, прикусывая собственную ладонь. Хватает нескольких минут, чтобы Ферстаппен закончил, в экстазе прошептав имя Джорджа, который только после этого позволил себе отстранится от дрожащего тела. Макс очнулся только спустя несколько секунд, когда звёзды перед глазами рассеялись, и попытался взять себя в руки, ведь его Джордж до сих пор оставался неудовлетворённым. Он касается мокрой оголённой кожи, усаживая парня к себе на колени, и целует длинную, изящную шею, которая не оставляла его в покое последние несколько месяцев даже во сне. Он чувствует губами вибрацию сбитого дыхания, когда его ладонь сжимается вокруг горячей плоти члена, и голландец прикусывает кадык Расселла, чтобы сбитое дыхание переросло в тихие нуждающиеся стоны. А поздно вечером, когда они проснулись, солнца уже не было видно. Первый час вставать из постели не хотелось обоим, они позволили себе нежиться в нагретой телами ткани, лениво целоваться и перекидываться редкими комментариями. — А ты защитил меня из-за личной неприязни к подобным людям, или действительно... Защитил меня? — Я не фанат таких людей, знаешь, — Макс хмыкает, и прижимает Джорджа ближе к своей груди. Переплетает из пальцы где-то под одеялом, и позволяет себе несколько секунд подумать. — Но тебя я бы ни за что в обиду не дал. Неважно — на работе или за её пределами. Последний месяц мне казалось, что я схожу с ума. Смены без тебя казались адом, а когда ты ушел в отпуск — приходил ко мне во снах. Звучит слишком глупо, как дешёвый ромком, но я просто говорю о том, что чувствую сейчас. — Не важно, что было тогда, правда ведь? — Джордж улыбается и медленно поднимается. Он чувствует себя куском желе, когда без сил залазит на Макса сверху, чтобы снова прильнуть к уже измученным губам. — Если мы будем строить будущее вместе. — И правда как сериал для пубертатных восьмиклассниц. — Господи... Джордж смеётся, но внутри понимает, что это его рутина отныне, и он знает, что привыкнет к глупому юмору, сожителям-клопам и своему любимому бармену со всеми его скелетами в шкафу.