Не бойся, ибо Я с тобою

На небо или под землю, или… Да кто бы знал, сказал бы что ли Чтобы мне тут не мучиться Ты судьба моя или попутчица

***

Представьте себе бесконечную белую гладь, уходящую за горизонт. Нет, это не снег. Это мрамор. Полированный, прохладный, идеально гладкий. Он здесь повсюду — под ногами, на стенах, на куполах, что взмывают в небо. Привычного неба здесь нет, есть только свод, который светится мягким, ровным золотом. У этого света нет источника, он просто есть. Он разлит в воздухе, как вода в океане. Города Эмпирея парят. Они висят в воздухе на невидимых нитях, соединенные между собой мостами из стекла, такого чистого, что кажется, будто идешь по пустоте. Внизу — бесконечное молочное море облаков, но туда никто не смотрит. Смотреть вниз неприлично. Здесь смотрят только вверх или вперед. Жители этого мира носят одежды, которые струятся. Белый шелк, серебряная парча. Никаких ярких цветов — они считаются крикливыми, грубыми. Походка у всех плавная, почти невесомая. Они редко касаются друг друга. Объятия — слишком интимно. Поцелуи — вульгарно. Улыбки есть, но они одинаковые. Вежливые, белозубые, ничего не значащие. Словно маски, которые снимают только в тишине своих спален. И тишина здесь особая. Не та, что бывает в лесу или перед грозой. Здесь тишина плотная, звенящая. В ней слышно, как бьется твое собственное сердце, и это считается недостатком — слишком громко, слишком живо. Сердце должно биться ровно, как метроном. По улицам льется музыка. Ее играют арфы, но мелодии всегда минорные, тягучие. О счастье здесь не поют — о нем говорят шепотом. Каждое утро жители Эмпирея приходят в Храм Отражений. Огромное здание из цельного куска кварца, где стены — это зеркала. Но они показывают не лицо, а душу. Если на зеркале есть хотя бы одно темное пятно или трещина — значит, ты согрешил. Никто не знает, что такое настоящая боль. Здесь не болеют, не умирают. Здесь просто… перестают существовать. Исчезают в золотом свете, если уровень чистоты падает ниже допустимой отметки. Это называется «Вознесение в иное», но все понимают: это прощание. Страха здесь нет. Запрещено бояться. Страх — это слабость, сомнение, грех. И поэтому здесь все улыбаются. Всегда. В Эмпирее нет запахов. Точнее, есть один — легкий аромат ладана, который сочится из вентиляционных решеток. Он призван маскировать все остальное. Человеческий пот, еду, цветы — все это считается «животным», недостойным чистого мира. Поэтому жители почти не чувствуют друг друга. Они не знают, как пахнет любимый человек. Они не вдыхают запах дождя, потому что дождя здесь не бывает. Вода льется из фонтанов в виде идеальных, математически выверенных струй, но пахнет она только металлом. Если закрыть глаза, кажется, что ты стоишь в пустоте. В стерильной, обработанной, безопасной пустоте. И только когда просыпаешься ночью, в этом вакууме можно услышать тихий, почти неслышный шепот. Это люди молятся в своих постелях. Не потому, что их заставляют. Они просто боятся, что завтра их зеркальное отражение окажется не таким, как вчера. Они молятся о том, чтобы остаться. Выжить. Не исчезнуть. Никто не знает, что за пределами Сферы есть что-то еще. Учебники учат: «Только Эмпирей достоин существования. Все, что за ним, — мрак и забвение».  Но, несмотря на все его странности и жесткие правила, Эмпирей нельзя назвать жестоким миром. Здесь действительно нет страданий в привычном смысле этого слова. Люди не знают голода, холода или болезней. Никто не просыпается утром с мыслью о том, где найти деньги на еду или как оплатить жилье. У каждого есть дом — красивый, просторный, теплый. У каждого есть место, которое он может назвать своим. Здесь не существует бедности. Нет бездомных, нет тех, кому нечего терять. Каждый ребенок получает образование, каждый человек может выбрать дело, которое ему нравится. Талант замечают, способности развивают, мечты помогают воплощать. Если кто-то хочет стать художником — ему дают материалы и место для творчества. Если кто-то хочет изучать науки — перед ним открываются все знания мира. Если кто-то хочет создавать что-то новое — Эмпирей даст ему для этого всё необходимое. Здесь каждый получает именно то, о чем когда-то мог только мечтать. Долгая жизнь — не привилегия избранных, а право каждого. Годы не забирают красоту, тело не стареет, а смерть не приходит внезапно. Ты можешь прожить сотни лет, окруженный комфортом, безопасностью и спокойствием. В Эмпирее никто не боится завтрашнего дня. Здесь нет войн, преступлений, случайных трагедий. Никто не просыпается от страха, что может потерять всё за одну ночь. Мир заботится о своих жителях так, как никакой другой мир не смог бы. Все желания могут исполниться. И именно поэтому Эмпирей кажется раем. Потому что разве можно назвать плохим место, где тебе никогда не будет больно? Где у тебя есть всё, кроме, возможно, права быть неидеальным. Александр вырос в этом мире. Он умел улыбаться правильной улыбкой и носить правильную одежду. До тех пор, пока однажды не позволил себе поднять руку на человека.  Его уровень чистоты упал. Наставник покачал головой: «Таков порядок. Ты выбрал путь вниз.»

Тогда ангел не знал, что «вниз» — это не метафора.

***

Опустись. Резко, камнем вниз. Через слой облаков, которые на поверку оказываются не молоком, а кислым, едким туманом. Еще ниже — и ты чувствуешь, как воздух становится тяжелым, влажным, вязким. Он липнет к коже, оседает на волосах. Это Серая Бездна. Здесь небо — это вечный пепельный полог, сквозь который никогда не пробивается свет. Вместо солнца — гигантские газовые факелы, которые выбрасывают вверх оранжевые языки пламени. Они дают тепло, но не греют. Они дают свет, но превращают тени в чудовищ.  Город Хаоса не строили — он вырос сам. Из труб, из металла, из забытых Богом кирпичей. Здесь нет планировки, нет широких проспектов. Есть улочки, которые сужаются настолько, что приходится идти боком. Есть переходы, висящие над пропастями на ржавых цепях. Есть мосты, которые качаются при каждом шаге. Все вокруг покрыто копотью. Руки пачкаются, стоит только коснуться стены. Следы на камне не стираются — они въедаются навсегда, как память о каждом, кто здесь прошел. Запахов здесь слишком много. Они смешиваются в адский коктейль: запах мазута, горелой резины, старого пива, пота и еще чего-то кислого, металлического, что трудно описать словами. Это запах свободы. Запах жизни, которая не пытается быть совершенной. Она просто есть. Грязная, громкая, настоящая. Здесь никто не улыбается по принуждению. Зато смеются так, что слышно за три квартала. Матерятся так, что воздух краснеет. Дерутся до первой крови, а потом мирятся за бутылкой мутного самогона. Здесь есть страх. Настоящий, животный. Умереть здесь легко — от ножа, от пули, от несчастного случая на заводе, где в котлах кипит расплавленный свинец. Умрёшь — и никто не заметит. Тело просто сбросят в реку, и она унесет его в никуда. Но, несмотря на весь этот хаос, Серая Бездна никогда не была просто адом. Потому что здесь есть то, чего никогда не было наверху — свобода. Здесь никто не скажет тебе, кем быть. Никто не проверит твои мысли, не измерит твою душу, не поставит отметку напротив твоего имени. Здесь нет Храма Отражений, нет зеркал, которые решают, достоин ли ты существовать. Ты можешь быть кем хочешь. Хочешь — рисуй на стенах, которые завтра могут снести. Хочешь — пой музыку, которую никто не одобрит. Хочешь — люби того, кого выбрало твое сердце, даже если весь район будет против. Здесь никто не заставит тебя улыбаться, когда тебе больно. Никто не потребует быть идеальным. Здесь можно кричать. Можно плакать. Можно злиться. Можно ошибаться. Здесь тебе разрешено быть человеком. В Безднах нет правил, которые диктуют, как правильно жить. Нет запретов на чувства, на желания, на мысли. Твоя жизнь принадлежит только тебе. Но именно поэтому она так легко может быть отнята. Потому что там, где нет порядка, каждый сам становится судьей. Здесь не существует справедливости в привычном смысле. Ее не спускают сверху, ее не ищут в священных книгах. Ее вершит тот, у кого больше силы. Кто-то защищает слабых, а кто-то пользуется ими. Кто-то отдаст последнее ради друга, а кто-то заберет последнее ради себя. Здесь можно встретить человека, который спасет тебе жизнь. И человека, который заберет ее без малейшего сожаления. В Серой Бездне есть преступления, о которых наверху даже не смогли бы представить. Здесь убивают из-за денег, из-за мести, из-за минутной вспышки ярости. Здесь люди исчезают в темных переулках, и иногда никто даже не спрашивает, куда они делись. Здесь существует насилие. Существует страх. Существует жестокость. Ты никогда не знаешь, сколько тебе осталось. День? Год? Сотня лет? Ты можешь проснуться утром, выйти на улицу и не вернуться домой. Опасность может ждать за каждым углом: в подворотне, на заводе, в толпе незнакомых лиц. Бедность — одна из самых больших ран Бездны. Многие живут в старых, полуразрушенных домах, где зимой холодно, а летом нечем дышать. Кто-то работает до изнеможения, лишь бы получить еду на следующий день. Кто-то рождается в нищете и никогда не узнает, что такое настоящая безопасность. Но даже среди всего этого люди продолжают жить. Продолжают смеяться. Продолжают любить. Потому что в Серой Бездне никто не обещал им вечного счастья. Зато здесь никто не отнимал у них право чувствовать. Здесь можно быть грязным. Можно быть сломанным. Можно быть неправильным. И никто не заставит тебя извиняться за то, что ты существуешь. Алексей родился здесь. Он знает каждый переулок, каждую крышу, каждую дверь, за которой можно спрятаться от погони. Он такой же шершавый и колючий, как этот мир. Он не ждет милостыни и не просит прощения. Он привык выживать. Цепляться ногтями за край. Он никому не верит. Потому что вера — это роскошь, которую он не может себе позволить. Но иногда, по ночам, когда факелы гаснут и наступает самая сильная тьма, чёрт смотрит вверх. Туда, где за пеплом, если очень долго вглядываться, можно увидеть слабый, едва заметный золотистый отблеск. Он думает: что там? Правда ли там так хорошо? И каждый раз он сплевывает сквозь зубы и говорит себе: «Не верь. Это ловушка».  Но тьма не отвечает. Она просто смыкается над головой, как всегда.

***

Они назывались «Искупившимися» — те редкие, очень редкие счастливцы, кому удавалось выбраться из Бездны обратно в Эмпирей. Саша видел их раньше: они ходили по улицам Белой Сферы с опущенными глазами и странной, надломленной улыбкой. Их уровень чистоты восстанавливался, но зеркала всё равно показывали трещины. Маленькие, едва заметные, но они были. Никто не говорил об этом вслух, но все знали: однажды искупившийся — навсегда отмечен. Он уже не будет таким, как все. Он будет чужим. Искупившиеся доказали, что могут быть чистыми. Но Эмпирей никогда не забывал, что однажды они были грязными Александр наблюдал за ними с детства. Ему было любопытно. В учебниках писали, что «Искупившиеся» — это пример великой милости Сферы, доказательство того, что любой грешник или чёрт может встать на путь истинный. Но Саша видел другое. Он видел, как они вздрагивают от громких звуков. Как подолгу смотрят на фонтаны с живой водой, будто пытаются напиться и не могут. Как избегают любых прикосновений. Как по ночам, если пройти мимо их дверей, слышен плач — тихий, сдавленный, но отчаянный. В тот день он возвращался из Храма Отражений. Его уровень чистоты был стабилен — девяносто четыре балла. Почти ангел. Мать ждала его дома с ужином, младшая сестра готовила подарок ко дню его совершеннолетия. Он был счастлив. Свернул в боковую аллею — короткий путь. И увидел их. Мальчик лет семи, в белой тунике, которая уже была изодрана в клочья. Он лежал на мраморе, закрывая голову руками. Над ним стоял мужчина. Искупившийся. Саша узнал его по татуировке на шее — такую не делают наверху, её можно получить только внизу, у уличных мастеров. Змея, обвивающая кинжал. Память о том, кем он был. — Ты, мелкий червяк, — говорил мужчина, и голос его был низким, рокочущим, как работа поршней. — Думаешь, если ты родился здесь, ты лучше меня? Думаешь, твоя чистота стоит больше, чем моя боль? Мальчик плакал. Тихо, как учили — не нарушать спокойствия. Но слёзы всё равно текли по мрамору и оставляли на нём тёмные пятна. — Я не… я не хотел… — шептал ребёнок. — Я просто сказал, что… — Что я не заслуживаю быть здесь? — Мужчина наклонился и схватил мальчика за волосы. — А ты заслуживаешь? Ты, который даже не знает, как пахнет кровь? Александр остановился. Внутри него что-то дрогнуло. Правила говорили: не вмешивайся. Конфликты решаются только через Наставников. Ты не имеешь права поднимать руку. Ты не имеешь права повышать голос. Но мальчик смотрел на него. В его глазах был такой отчаянный страх, что Саша не выдержал. — Остановитесь, — сказал он. Голос дрогнул, но прозвучал твёрже, чем он ожидал. — Вы нарушаете правила. Запугивание несовершеннолетнего карается. Мужчина медленно повернулся. У него было лицо человека, прошедшего сквозь пламя — обветренное, в мелких шрамах, с глубокими морщинами вокруг рта. Он усмехнулся. — О, ещё один чистенький. — Он отпустил мальчика и шагнул к Саше. — Ты знаешь, сколько я тут? Два года. А знаешь, что я понял за эти два года? Что вы все — лицемеры. Улыбаетесь, молитесь, а сами боитесь даже дышать громко. — Я прошу вас уйти, — Саша сжал кулаки. Ногти впились в ладони. — Если вы не прекратите, мне придётся вызвать Наставников. — Вызывай. Только они будут здесь через час, а я сделаю всё, что хочу, за минуту. И мужчина развернулся обратно к мальчику. Замахнулся. Саша видел, как его рука поднимается в воздухе, видел, как ребёнок сжимается в комок. И что-то внутри щёлкнуло. Он не думал. Он просто шагнул вперёд и ударил. Кулак врезался в скулу мужчины с глухим, мокрым звуком. Тот пошатнулся, приложился спиной о мраморную стену и сполз по ней. Из разбитой губы текла кровь — алая, яркая, пугающе живая. Она капала на белый пол, и каждый след был как крик. Александр замер. Он смотрел на свою руку. Она дрожала. На костяшках выступила кровь — его собственная. Боль пришла только через секунду, острая, горячая. Он никогда не бил людей. Он даже не знал, что умеет так бить. Мужчина оскалился. В его глазах заплясало что-то тёмное, почти весёлое. Он приложил руку к разбитому рту, посмотрел на кровь на своих пальцах и сказал: — Ты нарушил. Ты. Нарушил. Саша отступил назад. Костяшки саднили. Он никогда не чувствовал этого раньше. Никогда не знал, что такое боль от твоего собственного кулака. — Я не хотел… — начал он. Но слова застряли в горле. Мальчик исчез. Растворился в толпе, которая уже начала собираться вокруг. Лица. Много лиц. Белые, одинаковые, с правильными улыбками. Но в их глазах Саша увидел кое-что новое. Не осуждение. Испуг. Они боялись его. Потому что он был другим. Он сломал хрупкую гармонию. Он сделал то, на что никто не решался. Он сделал то, что все они хотели сделать, но не могли себе позволить. Суда над ним не было. Не было длительных разбирательств, не было адвокатов, не было права на последнее слово. Было только зеркало. И на нём — тёмное пятно, которое разрасталось как чернильная капля на промокашке. Уровень чистоты упал за один миг. —  Ты не наказан за то, что защищал ребёнка, — сказал Наставник. Его лицо не выражало ничего. Ни грусти, ни гнева, ни разочарования. Только пустая, ровная вежливость. — Ты наказан за то, что решил, будто твоя воля выше порядка. Ты поднял руку на ближнего. Это непростительно. — Но он… — попытался возразить Саша. — Искупившийся имеет право наставлять недостойных, — перебил Наставник. — Таков порядок. Ты вмешался. Ты ударил. Ты выбрал путь вниз. — Я могу исправиться, — сказал Саша. Его голос дрожал. — Я могу покаяться. Я буду молиться. Я… — Молитвы здесь не помогут, — мягко сказал Наставник. Но в этой мягкости было больше жестокости, чем в любом ударе. — Ты нарушил один закон. Единственный, что держит наш мир в равновесии. Ты должен покинуть Эмпирей. Александр закрыл глаза. Он вспомнил мать. Её тёплые ладони, её запах — единственный запах, который он помнил в этом мире. Она пахла хлебом, хотя в Эмпирее не пекли хлеб. Откуда он знал этот запах? Может быть, из прошлой жизни? Из той, о которой тут не говорят? Он вспомнил сестру. Маленькую, с длинными волосами. Ей было пять. Она ещё не умела правильно улыбаться. Она смеялась — искренне, звонко, и её смех всегда был слишком громким для этого мира. Саша учил её молчать. Она не слушалась. — Моя семья, — прошептал Саша. — Я хочу попрощаться. — Это замедлит твой путь. Ты должен отправиться немедленно, — Наставник покачал головой. — Они не увидят меня? Я просто… я хочу сказать, что люблю их. Что я вернусь. Я искуплюсь, я приду обратно. Я обещаю. — Обещания — это гордыня, Александр, — сказал Наставник. — Ты не знаешь, сможешь ли ты вернуться. Ты можешь исчезнуть навсегда. Твоя мать и сестра перестанут существовать для тебя. Такова цена, ты знаешь. Их глаза встретились. Наставник смотрел с той же пустой вежливостью. Саша — впервые — позволил себе гнев. Открытый. Не скрытый. — Ты не даёшь мне проститься, — сказал он. — Потому что знаешь: если я попрощаюсь, я найду способ вернуться. Ты боишься меня? Наставник улыбнулся. Правильной улыбкой. — Страх — это грех, Александр. Я не боюсь. Я просто исполняю закон. Его провожали к краю платформы. Два стражника в серебряных доспехах держали его за руки, но не грубо. Почти нежно. Будто он был гостем, который перебрал с вином, а не изгнанником. Люди на мосту смотрели. Их лица были застывшими, идеальными. Никто не плакал, никто не кричал. Только один раз Саша услышал детский голос, который пробился сквозь тишину: — Саша! — Это была его сестра. Она стояла в толпе, сжимая в руках ту самую серебряную птичку. Её глаза были полны слёз. Она не умела скрывать эмоции. Она была ещё маленькой. — Не уходи! — крикнула она. — Мама! Мама, Саша уходит! Саша дёрнулся. Рванулся назад, чтобы увидеть мать, чтобы сказать хоть что-то. Но стражники держали крепко. Их руки стали железными. — Мам! — крикнул Саша в толпу. — Я вернусь, я обещаю! Но мать не откликнулась. Он не видел её лица в этом море белых, одинаковых масок. Может быть, она была там. Может быть, она плакала. Может быть, она молилась. Но Саша никогда этого не узнает. Стражники разжали руки.

И он упал.

***

Сначала была тишина.

Не та звенящая, стерильная тишина Эмпирея, от которой звенит в ушах. Другая. Глубокая. Та, что бывает только перед концом света. Александр слышал, как бьётся его сердце — слишком громко, слишком быстро, как у загнанного зверя. И думал: вот оно. Момент, когда дыхание замедляется, и ты словно перестаешь существовать. Он шагнул с края платформы, и мир перевернулся. Белый мрамор ушёл вверх, золотой купол исчез, и вместо него над головой теперь была бездна. Сначала он не понял, что летит. Ему казалось, что он всё ещё стоит на месте, а весь мир падает куда-то вниз, увлекая его за собой. Но потом посмотрел на свои руки — они дрожали, пальцы были сжаты в кулаки, и понял: нет. Это он падает. Ветер ударил в лицо. Сначала он был холодным, чистым, почти таким же, как наверху. Но с каждой секундой он становился теплее, гуще и тяжелее. Он обтекал тело, забирался под одежду, хлестал по щекам невидимыми плетьми. Саша зажмурился, но ветер пробивался сквозь веки, заставляя глаза слезиться. Слёзы смешивались с воздухом и исчезали, не успев упасть. Он летел лицом вниз. Перед ним расстилалась бесконечная белая пелена — облака Эмпирея, которые снизу выглядели иначе. Не молоком, не нежностью. Они клубились, ворочались, как живые существа, и между ними проступали тёмные прожилки, похожие на вены. Саша приближался к ним, и они росли, заполняя собой всё пространство, пока он не врезался в них. Он пробил облачный слой, и мир изменился. Теперь перед ним был только воздух — тёмный, серый, мутный. И свет. Не золотой, ровный свет Эмпирея, а оранжевый, пульсирующий, болезненный. Он бил снизу, откуда-то из глубины, и казалось, что там, внизу, горит гигантский костёр. Саша видел языки пламени, которые взмывали вверх, лизали пепельное небо и исчезали, чтобы через секунду появиться снова. Звуки. Раньше их не было — только ветер. А теперь они навалились разом. Гул. Тысячи голосов, смешанных в один грязный, раздражающий шум. Где-то рядом работали механизмы — лязг металла, свист пара, глухие удары молотов по наковальне. Кто-то кричал — далеко, но пронзительно. Кто-то смеялся — резко, хрипло, почти злорадно. Все эти звуки сплетались в один непрерывный грохот, который бил по ушам, заполнял голову, не давал думать. Саша попытался сгруппироваться, как учили на уроках физкультуры в Эмпирее — на случай падения с моста. Но уроки были теоретическими. На практике падать никто не учил. Его тело болталось в воздухе, как тряпичная кукла, и он не мог контролировать ни руки, ни ноги. Ветер крутил его, переворачивал, бросал из стороны в сторону, как сухой лист. Он увидел землю за секунду до удара. Она приближалась с пугающей скоростью — серая, бугристая, усыпанная острыми камнями и обломками кирпичей. Саша зажмурился, вжал голову в плечи, приготовился к боли. Он знал, что будет больно. Он читал книги, смотрел записи — падения с высоты всегда заканчиваются смертью или страшными травмами. Но удара не было. Был только глухой, плотный звук, будто он упал на что-то мягкое. И сразу — тишина. Собственная, внутренняя, которая наступила после того, как воздух вышибло из лёгких. Александр лежал на спине. Он смотрел вверх, на пепельное небо, и не мог пошевелиться. Тело не слушалось. Руки и ноги казались чужими, словно налитыми свинцом. Он чувствовал, как под его спиной что-то твёрдое и неровное — камни, обломки, острые края, которые должны были бы впиться в кожу, но почему-то не причиняли боли. Было тепло. Даже жарко. Откуда-то снизу шёл пар, влажный и тягучий, и Саша понял, что лежит на какой-то решётке, под которой бурлит вода или что-то более жидкое. Голосов вокруг было много. Они доносились отовсюду — слева, справа, сверху, снизу. Саша не мог разобрать слов, только общий гул, похожий на жужжание насекомых. Но один голос выделялся. Он был ближе всех, почти над ухом, и в нём звучала насмешка. — Ого, смотрите-ка. Ещё один чистенький свалился, — голос был низким, хрипловатым, с лёгкой хрипотцой. — эй, белокрылый. Потерялся? Александр с трудом повернул голову. Шея затекла, мышцы не слушались, но он заставил себя посмотреть в ту сторону, откуда шёл голос. Перед ним стоял парень. Он никогда не видел таких людей. В Эмпирее все были чистыми, гладкими, одинаковыми. Этот был другим. С ног до головы — грязным, грубым, живым. Тёмные, растрёпанные волосы —спутанные, с пеплом и гарью. Они торчали в разные стороны, как воронье гнездо. Кожа была бледной, но не с той стерильной бледностью Эмпирея, а нездоровой, сероватой, с синяками и царапинами. На скуле — свежий порез, на шее — золотая цепочка с каким-то символом. Одежда — потёртая чёрная футболка, местами порванная, с пятнами масла, и куртка с заклёпками, которая уже потеряла свой первоначальный цвет. Но главными были глаза. Тёмные, почти чёрные, с золотистыми искрами, которые плясали в глубине, как отражение пламени. Они смотрели на Сашу с любопытством и презрением одновременно. И в них не было ни капли страха. Только насмешка. Только вызов. За его спиной Саша увидел что-то странное. Тень. Но не обычную, а живую, подвижную, которая колыхалась, как пламя. Она была красной — кроваво-красной, пульсирующей, будто у парня за спиной горел огонь. И в этой тени угадывались очертания — то ли крылья, то ли рога, то ли что-то ещё, что Саша не мог разобрать. Аура. У него была аура. И она была темнее, чем у любого, кого Саша видел наверху.  Незнакомец оскалился. Улыбка у него была кривой, почти злой, но в ней не было настоящей злобы. Скорее, это была маска, за которой пряталось что-то другое. Он улыбался широко, показывая зубы, и в этой улыбке было что-то волчье, хищное. — Ну и ну, — протянул он, обходя блондина по кругу. Саша видел его только краем глаза, но слышал каждый шаг — тяжёлый, уверенный. — К нам редко кто падает. Особенно с такой высоты. Ты, наверное, знаешь, что сделал. Но сюда, видишь ли, не за просто так отправляют. Ты либо очень плохой, либо очень глупый. Парень остановился и наклонился над ним, опершись руками о колени. Теперь их лица были на одном уровне, и Саша мог разглядеть каждую деталь. Шрам на верхней губе. Родинка на щеке. И запах — резкий, горький, смесь табака и пота. — Так что, ангел, — сказал парень, и в его голосе зазвенел сарказм, — Готовься. Ты в Аду. Настоящем. И здесь тебя никто не пожалеет. Ты — счастливчик. Потому что я редко встречаю новичков лично. Он выпрямился и протянул руку. Ладонь была грязной, в мозолях, с чёрными разводами масла. — Меня Лёшей зовут. Лёша Деревяшкин. Добро пожаловать в Серую Бездну. Ангел смотрел на эту руку. Грязную. Живую. Настоящую. И вдруг понял, что впервые за свою жизнь видит человека, который не притворяется. Который не улыбается правильной улыбкой. Который такой, какой есть. Он медленно, с трудом, поднял свою руку. Белую, чистую, дрожащую. И коснулся ладони Лёши. Искра. Маленькая, золотая, почти незаметная. Она проскочила между их пальцами в тот момент, когда они соприкоснулись. Алексей дёрнулся, будто его ударило током, и отдёрнул руку. На его лице мелькнуло удивление — быстрое, как вспышка. А потом он снова оскалился, но уже без прежней уверенности. — Ну ты и странный, — сказал он и отступил на шаг. — Прямо как все они. Ладно, вставай. Тут лежать не рекомендуется — по тебе кто-нибудь может пройтись. Или что-нибудь похуже. Саша попытался встать. Ноги дрожали, руки не слушались. Но он поднялся на колени, опёрся о груду камней и встал. Вокруг него кипела жизнь — люди в чёрном, грязные, шумные, они сновали туда-сюда, не обращая на него внимания. Горели факелы, свистел пар, громыхали механизмы. И шатен стоял рядом, смотрел на него и ухмылялся. — Ты как из другого мира, — сказал он. — Буквально. Ну ничего, привыкнешь. Или сдохнешь. Я бы посмотрел на второе, это весело. Тогда я первый в очереди на твои вещи.  Лёша хлопнул себя по карманам, демонстрируя дырявые джинсы.  — Хотя, смотрю, брать с тебя нечего. Белые шмотки на рынке даже даром не берут — слишком пачкаются. Александр оглядел себя. Туника, которая казалась ему идеальной несколько часов назад, теперь висела грязными лохмотьями. Белый цвет превратился в серый, с бурыми пятнами, а ткань на локтях прорвалась. Он машинально провел пальцами по рукаву и почувствовал, как пальцы оставляют на ткани липкий след. — Значит, так, — шатен подошел ближе и щелкнул пальцами перед лицом Саши. — Слушай сюда, ангел. Ты в моем районе. А значит, пока я не решу, что с тобой делать, ты — моя собственность, — Он усмехнулся собственной шутке. — Не дергайся, не пытайся сбежать, не лезь никуда. Иначе… Он не договорил. Просто показал на толпу. Саша проследил за его взглядом и увидел, как двое мужчин тащат третьего за руки по камням. Тот брыкался и орал, но его голос тонул в общем шуме. Над ними нависла тень — огромная, черная, с когтями, которые скребли по стенам. — Кто это? — спросил Саша, чувствуя, как горло сжимается. — Кто это? — Лёша хмыкнул. — Местный. Хотел обмануть какого-то парня на партию угля. Теперь заплатит, — Он пожал плечами. — Не повезло парню. Повезло тебе — ты попал ко мне. Пойдем. Надо сделать вид, что ты не выглядишь как готовый ужин для любого голодного пса. Начнем с того, что надо тебя отмыть. И переодеть. Он развернулся и пошел вдоль улицы, не оглядываясь. Саша с секунду стоял неподвижно, а потом, спотыкаясь, бросился следом. Ноги не слушались, камни норовили выскользнуть из-под ступней, а воздух был тяжелым, горячим, и обжигал горло. Деревяшкин двигался легко, перепрыгивая лужи с какой-то маслянистой черной жидкостью, лавируя между бочками и коробками. Он, кажется, знал этот район — каждый закоулок, каждую дверь. Саша отставал, но шатен время от времени бросал взгляд назад и чуть сбавлял темп. — Смотри под ноги, — бросил он через плечо, когда Саша чуть не наступил на что-то похожее на собаку. Существо зарычало, сверкнуло глазами и спряталось в тень. — Тут тебе не Верхний Мир. Через пару минут они остановились у покосившейся железной двери, державшейся лишь на одной петле — на Божьей помощи, которой здесь не существовало. Шатен пнул её ногой — дверь с визгом открылась, явив взгляду тесную комнату с койкой, столом и парой стульев. В углу горел единственный светильник, и луч от него плясал на стенах, выхватывая из мрака плакаты с девушками и какие-то схемы, нарисованные прямо на штукатурке. — Проходи, не стесняйся, — Лёша махнул рукой и плюхнулся на стул, забросив ноги на стол. Он достал откуда-то пачку сигарет, выбил одну и не глядя кинул её в зубы. — У тебя есть ровно пять минут, чтобы рассказать, кто ты и почему, по твоему мнению, ты здесь. А потом я решу, сдавать тебя Администрации, парням, чтобы они убили тебя, или оставить. Парадеев переступил порог. Внутри было душно, пахло табаком и чем-то металлическим. Он сел на краешек койки — пружины жалобно скрипнули. На секунду ему показалось, что он снова стоит в Храме Отражений, смотрит на своё пятно и не верит. — Меня зовут Александр, — сказал он. Голос звучал хрипло и слабо. — Я не знаю, как я здесь оказался. Я защищал ребёнка. В Эмпирее это считается преступлением. Лёша выпустил клуб дыма и уставился на него с прищуром. — Ну, знаешь, — сказал он медленно. — Я слышал немало баек от падальщиков. Но чтобы кто-то признался, что его скинули за то, что он ударил ради ребёнка... — Он затянулся и с шумом выдохнул. — В это трудно поверить. Но ты выглядишь как человек, который действительно в это верит.  Он постучал пальцем по столу.  — А я, видишь ли, слишком много видел обмана. Так что — расскажи все. Каждую деталь. Если я пойму, что ты мне врёшь, я вышвырну тебя отсюда голым посреди ночи. Если нет… — он подмигнул. — Может, я научу тебя здесь выживать. Парень сжал край койки, чувствуя, как старые пружины впиваются в ладонь. На секунду ему показалось, что он слышит голос сестры — маленькой, испуганной. «Саша! Саша, не уходи!» Александр говорил долго. Сначала сбивчиво. Он сам слышал, как его голос ломается на некоторых словах, как он делает паузы там, где в Эмпирее никогда не позволял себе молчать. Он рассказал про Храм Отражений. Про зеркала, которые показывали не лицо, а душу. Про белые улицы, где никто не повышал голос. Про людей, которые улыбались даже тогда, когда им хотелось кричать. Рассказал про правила. Не кричать. Не злиться. Не спорить. Не причинять вреда. И самое главное — никогда не ставить себя выше порядка. Деревяшкин всё это время молчал. Сначала он сидел, развалившись на стуле, с сигаретой между пальцами и привычной насмешкой на лице. Будто слушал очередную нелепую историю, которыми в Бездне развлекались вечерами. Но чем дольше говорил Саша, тем меньше становилась эта улыбка. Он перестал перебивать. Перестал отпускать колкие комментарии. Просто смотрел. Иногда его взгляд задерживался на лице Александра, иногда уходил куда-то в сторону, будто он пытался представить то, о чём говорил этот странный парень. Мир, где нет грязи. Где никто не умирает. Где люди боятся собственного сердца.  Когда Саша дошёл до момента изгнания, его голос стал тише. — Я думал, что если я буду достаточно хорошим… — он опустил взгляд на свои руки. — Если я буду соблюдать всё, что от меня требуют, если буду стараться… то меня никогда не коснётся ничего плохое.  Он усмехнулся. Едва заметно. Грустно. — Но оказалось, что иногда ты можешь сделать правильный поступок… и всё равно стать плохим. Алексей медленно докурил сигарету до фильтра. Несколько секунд просто смотрел на тлеющий конец, будто забыл, что держит его в руках. Потом тяжело выдохнул. Поднялся. Стул скрипнул по полу. Александр замолчал и проводил его взглядом. Шатен подошёл к окну. Снаружи гудел город. Где-то далеко кричали люди, стучали механизмы, над крышами поднимались клубы дыма. Он открыл створку и выпустил наружу последний остаток дыма. Парень постоял так несколько секунд. Потом потушил сигарету о край подоконника и повернулся. Он опёрся спиной о стену, скрестив руки на груди. Теперь он смотрел на Сашу иначе. Не как на странную белую птицу, которая случайно упала в его район. А как на человека. На белую тунику, испачканную пеплом. На руки, которые всё ещё слегка дрожали. На лицо человека, который только что потерял весь свой мир, но всё ещё говорил о нём с теплом. Это было странно. В Бездне люди обычно рассказывали о прошлом либо с ненавистью, либо с сожалением. Здесь никто не держался за то, что причинило ему боль. Здесь выживали те, кто умел отпускать. А этот парень… Этот парень скучал по месту, которое его выбросило. — Ты странный, — наконец сказал Лёша. — Почему? — Саша поднял взгляд. — Потому что тебя выгнали за то, что ты сделал что-то хорошее. А ты всё равно переживаешь не о себе, — Лёша пожал плечами. Он указал подбородком на дверь. — Большинство на твоём месте сейчас бы орали, проклинали всех наверху и требовали вернуть их обратно. — Я тоже злюсь, — тихо ответил Саша. — Правда? — Лёша удивлённо посмотрел на него. — Но я не хочу, чтобы из-за моей злости кто-то ещё пострадал. И Лёша впервые за долгое время не нашёл, что сказать. Потому что в его мире злость всегда была оружием. Ею защищались. Ею нападали. Ею выживали. А этот парень просто позволял себе злиться и всё равно оставаться добрым. Это казалось почти невозможным.

***

Первые дни Саша ненавидел Бездну. Он ненавидел эти запахи. Грязь. Шум. Людей, которые смотрели на него как на слабость. Ненавидел то, что здесь нельзя было просто выйти на улицу и чувствовать себя в безопасности. А Лёша каждый раз говорил одно и то же: — Привыкай. Грубо.  Коротко.  Без лишних слов. Но почему-то Саша начал замечать то, чего не замечали другие. Что Лёша всегда шёл со стороны дороги, где было опаснее. Что он никогда не закрывал дверь первым, если они заходили в тёмный переулок. Что он отдавал ему большую часть еды, а потом говорил: — Я просто не голодный. Хотя Саша видел, как Лёша смотрел на его тарелку. — Ты врёшь мне? — однажды спросит Саша. — Что? — Лёша замер. — Ты всегда врёшь, когда заботишься о ком-то? На несколько секунд стало тихо. Лёша усмехнулся. — Ты меня неделю знаешь и уже решил, что понял? — Нет, — Саша улыбнулся. Не той идеальной улыбкой Эмпирея. Настоящей — Просто я вижу. И почему-то именно это задело Лёшу сильнее всего. Потому что в Бездне люди обычно замечали только то, что им было выгодно. Силу. Деньги. Страх. Никто не замечал его самого. Со временем Саша начал меняться. Не становиться похожим на жителей Бездны. Нет. Лёша даже боялся этого. Он боялся, что однажды проснётся, а от того светлого, упрямого человека рядом ничего не останется. Что Бездна заберёт его так же, как забрала многих. Поэтому он учил его драться. Учил прятаться. Учил не доверять каждому встречному. Но никогда не учил быть жестоким. — Почему ты помогаешь мне? — спросил однажды Саша. Они сидели на крыше одного из старых домов. Внизу шумел город. Вдалеке горели факелы, а наверху, сквозь серый дым, едва виднелся золотой свет Эмпирея. Лёша пожал плечами. — Не знаю. — Ты мог просто оставить меня там. Но не оставил. Лёша молчал. Потому что ответ был слишком простым. Потому что впервые за много лет ему хотелось, чтобы кто-то остался рядом. А Саша начал понимать другую вещь. В Эмпирее его учили, что грех — это желание. Что чувства нужно контролировать. Что привязанность делает слабым. Что любовь может быть опасной, если она становится важнее порядка. Но никто никогда не объяснял ему, почему забота о другом человеке должна быть чем-то плохим. Почему рука Лёши, протянутая ему в самый страшный день его жизни, была неправильной. Почему человек, который жил среди грязи и боли, оказался добрее многих тех, кто жил среди золота. Он всё ещё боялся. Боялся своих мыслей. Боялся того, как сильно ему хотелось слышать голос Лёши. Боялся того, что рядом с ним он впервые чувствовал себя не идеальным. А настоящим. И, возможно, именно это было самым большим грехом Эмпирея. Потому что ангел впервые выбрал не то, что считалось правильным. Он выбрал то, что чувствовал. 

***

Александр лежал на койке и смотрел в потолок. В комнате было темно — только оранжевый отсвет факелов пробивался сквозь щель в ставне.  Лёша сидел у стола, не двигаясь. Просто смотрел на Сашу. Уже который час. Он не мог отвести взгляд. Всё в этом ангеле было неправильным. Слишком чистым. Слишком светлым. Слишком живым. Лёша видел, как он сжимает край койки, когда думает, что никто не смотрит. Как его пальцы белеют от напряжения. Как он пытается не плакать по ночам. Как он сдерживает дыхание, чтобы не всхлипнуть. Лёша видел всё. И не мог ничего сделать. Он знал про ангелов. Ему рассказывали старики — те, кто видел их раньше. Те, кто работал на разгрузке камня и встречал падальщиков, которые приносили вести с верхних уровней. Ангелы падают сюда редко. Очень редко. Когда они падают, они либо умирают сразу, либо становятся как все. Грязными. Жёсткими. Забывшими, кем они были. Но Саша был другим. Он оставался светлым. Даже здесь, в грязи, в дыму, в этой проклятой Бездне. Он не научился врать. Не научился притворяться. Он смотрел на людей так, будто они здесь действительно были людьми, а не кусками грязи, не расходным материалом.  И Лёша не знал, как с этим быть. Он привык к другому. К тому, что мир — это боль. Что люди — это либо опасность, либо слабость. Что любовь — это оружие, которым можно ударить. Что доверие — это роскошь, которую нельзя себе позволить. Но Саша смотрел на него. И в его глазах не было страха. Не было осуждения. Не было желания использовать. И каждый раз, когда Саша касался его, между ними вспыхивала искра. Золотая. Тёплая. Живая. Лёша сначала думал, что это совпадение. Что это просто статика — здесь много металла, много машин, искры летают повсюду. Но потом он заметил — эта искра появлялась только тогда, когда они касались друг друга. И она не исчезала. Она оставалась под кожей. Напоминание о том, что внутри белокурого парня только свет. Лёша не знал, что это. Но он знал, что это важно. Он видел ауру Саши. Она была золотой — слабой, почти невидимой в этом мире серого и чёрного, но она была. Она мерцала, когда Саша улыбался. Она тускнела, когда он грустил. Она была живой. И она не исчезала. Лёша слышал о таких. Старики рассказывали — здесь у ангелов есть аура. У тех, кто ещё не потерял себя. Пока аура есть — ангел может вернуться. Как только она гаснет — он становится таким же, как все.  И стало понятно — он должен уберечь эту ауру. Должен сохранить её. Потому что Саша не для этого мира. Он для света. Для своей семьи. Для того, чтобы быть счастливым. Лёша сам не знал, как это случилось. Как он начал думать не о том, как выжить, а о том, как помочь своему ангелу. Как он начал смотреть на Сашу и видеть не просто красивого и светлого парня, а кого-то, кто заслуживает лучшего. Кого-то, кому здесь не место. Он не мог позволить себе любить Сашу. Потому что если он позволит — он не сможет отпустить. Он должен был вернуть его домой. Но каждую ночь, когда Саша засыпал на соседней койке, Лёша смотрел на него. Он видел, как грудь Саши поднимается и опускается. Как его лицо становится спокойным, почти безмятежным. Как он и во сне ищет тепло — тянется к Лёше, касается его плеча или руки. Лёша знал, что и Саша не может себе позволить любовь. Не такую. Не с ним. Он вырос в мире, где любовь была грехом. Где её нельзя было показывать. Где она была слабостью. Где за неё могли наказать. Он не позволял себе чувствовать. Потому что чувства были опасны. Потому что чувства вели к ошибкам. Но здесь, в Бездне, он позволил. Он позволил себе чувствовать. И Лёша видел, как Саша боится этого. И он знал, что это неправильно. Что он не должен пользоваться этим. Что он должен помочь Саше Потому что если Саша останется, он потеряет себя. Он станет таким же, как все. И эта золотая аура погаснет. Лёша не мог этого допустить. Он смотрел на ангела — как тот спит, как его дыхание становится ровным и спокойным. И на его лице не было привычной улыбки. Только серьёзность. Только боль. — Ты не должен был сюда падать, — прошептал он в тишину. — Ты не для этого. Он поднялся. Подошёл к койке Саши. Сел рядом. И осторожно коснулся его плеча. Александр не проснулся. Но во сне он улыбнулся. Лёша видел, как его лицо становится мягче, как он тянется к теплу. Как он касается ладони Лёши — и между ними снова вспыхивает золотая искра. Лёша замер. Он смотрел на свою ладонь, на золотой отблеск, который всё ещё горел на коже. Он чувствовал, как тепло разливается по всему телу. — Что ты делаешь со мной? — прошептал он. — Что ты делаешь, ангел? Саша не ответил. Он спал. И улыбался. И его рука всё ещё касалась ладони Лёши. Как будто он знал, что тот рядом. Как будто он боялся, что тот уйдёт. Шатен не ушёл. Он сидел рядом. Смотрел на Сашу. И чувствовал, как внутри него что-то меняется. Как стены, которые он строил годами, начинают трещать. Как он, чёрт из Серой Бездны, становится кем-то другим. Лёша знал, что любит его. Не как любят в Бездне — резко, жадно, будто завтра может не наступить. А иначе. Так, что хотелось не забрать себе, а сохранить. И именно поэтому он никогда не позволял себе забыть одну вещь: Саша был ангелом. А ангелы не должны оставаться в Аду.

***

Александр привык к нему.

Это случилось незаметно. Как привыкают к шуму за окном — сначала он раздражает, потом становится фоном, а потом ты не можешь уснуть без него. Лёша стал его тишиной. Его теплом. Его домом в этом мире, где дома не существовало. Саша ловил себя на том, что ищет его взглядом, когда просыпается. Что прислушивается к шагам за дверью, пытаясь угадать — его ли это походка. Что улыбается, когда слышит его голос. Грубый, хриплый, с вечной хрипотцой и матом через каждое слово. Лёша матерился постоянно. Он матерился, когда пил. Когда ел. Когда работал. Когда просто сидел и смотрел в стену. Это было его вторым языком, его броней, его способом дышать. И Саша привык. Ему даже нравилось — в этом было что-то живое. Настоящее. Не то, что правильные, выверенные фразы Эмпирея, которые ничего не значили. Но иногда Саша ловил себя на другой мысли. На той, которую он пытался заглушить. На той, которая пугала его больше, чем падение с высоты. Он хотел прикоснуться к Лёше. Просто так. Не потому, что нужно было передать что-то или помочь. А потому, что он хотел. Потому что ему было нужно. Потому что без этого он чувствовал пустоту. Это было неправильно. Он знал это. В Эмпирее его научили: желание — это грех. Прикосновение — это слабость. Любовь — это опасность. Он должен быть идеальным. Он должен быть чистым. Он должен быть правильным. Но Лёша ведь не был правильным. И Саша не хотел быть правильным рядом с ним. Он хотел быть живым. Он хотел любить. Каждую ночь, когда Лёша засыпал на соседней койке, Саша смотрел на него. Он видел, как его грудь поднимается и опускается. Как его лицо становится спокойным — без привычной усмешки, без защиты. Как он иногда шевелит пальцами во сне, будто ищет кого-то. И Саша хотел взять его за руку. Он хотел лечь рядом, обнять и почувствовать его тепло. Он хотел сказать ему то, что не мог сказать никому. «Я боюсь. Я боюсь, что ты уйдёшь. Я боюсь, что я останусь один здесь, в этом незнакомом мне мире». Но он молчал. Потому что он знал — нельзя. А Лёша? Лёша чувствовал всё. Он видел, как Саша отводит взгляд, когда их пальцы случайно соприкасаются. Как он замирает, когда они сидят слишком близко. Как он дышит чаще, когда они смотрят друг на друга дольше, чем нужно. Он видел, как Саша борется с собой. И он не знал, что с этим делать. Потому что он хотел того же. Он хотел прикоснуться к нему. К его светлым волосам, к его лицу, к его рукам. Он хотел сжать его в объятиях так крепко, чтобы он никогда не ушёл. Он хотел сказать ему, что тот — единственное хорошее, что случилось с ним в жизни. Но он молчал. Потому что он знал — нельзя. Их комната стала слишком тесной. Слишком тихой. Слишком наполненной тем, о чём они не говорили.

***

Они поссорились из-за еды. Из-за того, что Саша отдал свою порцию какому-то парню на углу — мальчишке, который выглядел так, будто не ел несколько дней. — Ты совсем ебанулся? — Лёша влетел в комнату, хлопнув дверью так, что со стены посыпалась штукатурка. — Ты отдал свою жратву какому-то ублюдку, которого даже не знаешь? Саша сидел на койке. Он не смотрел на Лёшу. Он смотрел в стену и молчал. — Я с тобой разговариваю! — Лёша подошёл к нему, навис сверху. Его голос был громким, злым. — Ты вообще понимаешь, что здесь тебе не Эмпирей? Что здесь никто не будет тебя спасать? Что здесь каждый сам за себя? — Он был голоден, — тихо сказал Саша. — И что? Все здесь голодны! Все, Саша! Ты не можешь спасти всех! Ты не можешь раздавать себя по кускам, потому что тогда ты просто сдохнешь! А я, нахуй, не хочу хоронить тебя! Лёша сжал кулаки. Он дышал тяжело, часто. Его глаза горели — не от гнева, нет. От страха. От того, что Саша снова сделал что-то, что могло его убить. — Ты не понимаешь, — сказал Саша. Он поднял на него взгляд. В его глазах не было страха. Только усталость. — Ты не понимаешь, что значит видеть голодного ребёнка и ничего не сделать. Ты не понимаешь, что значит знать, что ты можешь помочь — и не помогать. В Эмпирее я не мог. Я смотрел, как умирают, и молчал. Я не хочу больше быть таким. Я не хочу быть идеальным, слышишь?  Лёша замер. Он смотрел на Сашу. На его лицо — такое светлое, такое уставшее. На его руки, сжатые в кулаки. На его изумрудные глаза, в которых блестели слёзы. — Ты идиот, — сказал он. Но голос его дрогнул. — Ты просто идиот. Он сел рядом. Они сидели молча. Смотрели в пол. Слышали, как за окном гудит город. — Я не хочу, чтобы ты умирал, — сказал Лёша. Тише. Почти шёпотом. — Я не хочу хоронить тебя, Саш. Я уже хоронил слишком многих. — Я не умру, — ответил Саша. — Ты ведь не дашь? Лёша усмехнулся. Криво, привычно. Но в усмешке не было насмешки. — Ты прав, — сказал он. — Не дам. Он поднял голову. Посмотрел в потолок. Вдохнул. Глубоко. Так, будто собирался с силами. — Я знаю, как отправить тебя домой, — сказал он. — Что? — Есть люди в Нижнем Кольце, — сказал Лёша. — Они умеют возвращать уровень чистоты. Они помогут тебе. Ты сможешь вернуться. Искупиться.  — Откуда ты знаешь? — Я вырос здесь. Я знаю, кто есть кто. — Лёша посмотрел на него. В его глазах была решимость. — Ты не должен оставаться здесь, Саш, слышишь? — А ты? — спросил Саша. Лёша усмехнулся. Снова. Но усмешка вышла горькой. — А я — дома, — сказал он. — Я — чёрт. Я не способен на искупление. Я просто… такой. Грязный, пьяный, никчёмный. Я не могу быть с тобой там, Саш. Я не могу быть рядом наверху. — Это не правда, — сказал Саша. Голос стал твёрже. Он повернулся к Лёше и посмотрел ему прямо в глаза. В его взгляде было что-то новое. То, чего Лёша никогда не видел раньше. — Ты не грязный. Ты не никчёмный. Ты — единственный человек здесь, который заботится обо мне. Ты — единственный, кто не пытался меня обмануть или использовать. — Саш… — Дай мне закончить, — Саша сглотнул. Его руки дрожали. Но он не остановился. — Ты говоришь, что не способен на искупление. Но ты же сделал всё это ради меня. Ты привёл меня к себе. Ты дал мне крышу над головой. Ты научил меня выживать. Ты сделал это не потому, что тебе что-то нужно. Ты сделал это потому, что ты добрый. Потому что ты — добрый. Даже если ты сам этого не видишь.  Лёша молчал. Он смотрел на блондина. И в его глазах впервые за долгое время не было насмешки. Не было защиты. Только уязвимость. Только страх. — Ты не можешь любить меня, — сказал он. — Ты — ангел. Я — чёрт. Это неправильно. — Я не знаю, что такое неправильно, — ответил Саша. — Я вырос в мире, где всё было правильно. Где всё было идеально. Но здесь я хочу быть с тобой, Лёша. Только с тобой. Парень смотрел на него. И внутри него что-то ломалось. Все стены, все барьеры, все защиты. Они падали одна за другой. Он чувствовал, как его сердце бьётся быстрее. Как его дыхание сбивается. Как он дрожит — не от холода, не от страха. От того, что он наконец позволил себе чувствовать. — Ты знаешь, — сказал он, и голос его дрожал. — Я хочу тебя. Так сильно, что это больно. Я хочу целовать тебя. Хочу касаться тебя. Хочу быть с тобой. — Он усмехнулся. — Не так, как здесь принято. Не грубо. Не жадно. Я хочу… я хочу по-другому. Он поднял руку. И осторожно, почти невесомо, коснулся лица Саши. Его пальцы были грубыми, шершавыми, с въевшейся копотью. Но они были такими бережными, будто он держал что-то хрупкое. Будто боялся разбить. — Я хочу быть нежным с тобой, — прошептал он. — Я никогда не был нежным. Я не знаю, как это. Но я хочу научиться. Саша закрыл глаза. Он чувствовал пальцы Лёши на своей коже. И это было так правильно, так тепло, так живо, что он не мог сдержать слёз. Они текли по его щекам — горячие, настоящие. И Лёша смотрел на них и не мог отвести взгляд. — Ты плачешь, — сказал он. — Я счастлив, — ответил Саша. — Я никогда не был так счастлив. Лёша наклонился. Он двигался медленно, давая Саше время отстраниться. Давая ему возможность сказать «нет». Но Саша не сказал. Он просто стоял и смотрел в глаза Лёши. И в его взгляде было всё — доверие, любовь, желание. Это был не тот поцелуй, который Лёша знал. Не грубый, не жадный, не быстрый. Он был нежным. Медленным. Саша чувствовал, как губы Лёши касаются его губ — сухие, шершавые, но такие тёплые. Он чувствовал, как руки Лёши скользят по его спине, притягивая ближе. Но они не сжимались — они гладили. Они просили разрешения. И Саша отвечал. Он прижимался к Лёше, обнимал его за шею, запускал пальцы в его спутанные тёмные волосы. Он чувствовал, как Лёша дрожит под его пальцами.  Когда они отстранились, Лёша смотрел на Сашу так, будто видел его в первый раз. В его глазах не было насмешки. Не было защиты. Только нежность. — Ты волшебный, ангел, — сказал он. — Я никогда не говорил этого никому. Они стояли в тесной комнате, в грязи, в дыму, в этом проклятом мире. И держались за руки. И между ними вспыхивала золотая искра — маленькая, тёплая, живая. Она не гасла.

***

Они больше не спали на разных койках. Сначала Лёша просто оставался рядом, пока Саша засыпал. Потом начал ложиться рядом сам. Саша не возражал — только придвигался ближе, иногда клал его себе на плечо или цеплялся за его футболку во сне. По ночам они лежали рядом, разговаривали или просто молчали. Лёша рассказывал всякую ерунду, Саша слушал и иногда смеялся — уже не той вежливой улыбкой, как в Эмпирее, а по-настоящему. А однажды ночью Саша долго молчал. Лёша уже почти решил, что он уснул, когда тот вдруг пошевелился, приподнялся на локте и осторожно провёл пальцами по его груди, будто хотел убедиться, что Лёша рядом, что он настоящий. — Я хочу, чтобы ты пошёл со мной, — он сказал это тихо, почти шёпотом, и тут же снова опустился ему на грудь. Ладонь осталась лежать у Лёши на сердце, и Саша почувствовал, как оно сбилось с ритма, а потом застучало ещё сильнее. Лёша медленно выдохнул. Его рука сама собой скользнула Саше в волосы, осторожно, почти невесомо, и он несколько раз провёл пальцами по мягким прядям, будто успокаивал не только его, но и себя. — Я не знаю, получится ли. Я не такой, как ты. Я вырос здесь. Я делал вещи, которые тебе лучше не знать, — он говорил глухо, глядя в потолок.  Саша приподнялся чуть выше, чтобы видеть его лицо. Его пальцы скользнули по Лёшиной щеке, задержались у скулы, потом мягко коснулись уголка губ, словно он хотел стереть с него тяжесть. — Я знаю, — ответил Саша. — И мне всё равно. Лёша коротко усмехнулся. Он повернул голову, прижался губами к Сашиной макушке и на секунду закрыл глаза, будто не выдерживал этого спокойного, почти невозможного доверия. — Тебе не должно быть всё равно. Саша нахмурился, поднялся ещё немного и упёрся ладонью ему в грудь, заставляя посмотреть на себя. В его взгляде было упрямство, но и нежность тоже — тихая, тёплая, почти болезненная. — Должно, — сказал Саша. — Но я не хочу туда возвращаться без тебя.  Лёша замер. Потом медленно поднял руку и накрыл Сашину ладонь своей, грубой, с шершавыми пальцами, и осторожно сжал её, будто боялся сделать больно. Он смотрел на Сашу долго, так долго, что тот уже хотел что-то добавить, но не успел. — Я попробую, ангел, — наконец сказал он. Саша ничего не ответил сразу. Только придвинулся ближе, обнял его со спины и уткнулся лбом ему в шею, пряча улыбку, которая вдруг стала совсем беззащитной.

***

Ночью их разбудил грохот. Лёша вскочил первым, мгновенно, как зверь, почуявший опасность. В левой руке уже блеснул нож, правая прижимала Сашу к койке, закрывая собой. За дверью орали. Матерились. Кто-то бил кулаками в железо. — Открывай, падаль! — голос был хриплый, пьяный. — Ты у меня говно с ботинок сожрёшь! Лёша узнал этот голос. Знал, кто за дверью. Опустил нож, но не расслабился. Напряжение осталось в плечах, в челюсти, в том, как он дышал — ровно, но слишком контролируемо. — Сиди здесь, — сказал он Саше. — Не выходи. Если через час не вернусь, то вали к старику на углу. Скажешь, что от меня. — Лёша, — Саша сел на койке. Глаза широкие, лицо белое. — Что происходит? — Старый должок, — Лёша натянул куртку. — Ничего страшного. Поговорю. Он улыбнулся своей обычной кривой улыбкой и вышел. Это было последнее, что Саша увидел. Дальше были часы. Или минуты. Он не знал. Сидел на койке, слушал, как за дверью стихают голоса. Сердце колотилось так, что Саша слышал его в ушах. Золотая искра, которая всегда была рядом, вдруг погасла. Он проигнорировал слава чёрта. Вышел через заднюю дверь, пролез через трубы, упал в какую-то грязь, но побежал. Туда, откуда доносился шум. Нашёл его через двадцать минут. В переулке, где пахло кровью. Лёша лежал на камнях лицом вниз. Вся одежда была в копоти и грязи, рукав оторван, на спине — следы сапог. Лицо опухшее, из разбитого носа текла кровь. На шее — багровые следы пальцев. Саша упал на колени рядом. Руки тряслись. Он не знал, что делать. Трогать боялся — вдруг сломано что. — Лёша, — позвал он. Шёпотом. Будто боялся разбудить и сделать больнее. — Лёша. Парень пошевелился. С хрипом. Потом кашлянул, сплюнул кровь на камни. Медленно перевернулся на спину, зажмурился от боли. И оскалился. Криво. По привычке. — Пиздец, ангел, — выговорил он с трудом. — Ты бы видел того второго. Я ему так врезал… он на коленях полз. Саша не смеялся. Он гладил Лёшу по голове дрожащей рукой. Стирал кровь с его лица. Пальцы становились алыми, но он не останавливался. — Они тебя искали, — сказал Саша. Голос ровный, но в нём что-то ломалось. — Да похуй, — Лёша снова сплюнул. Он попытался встать. Не получилось. Ноги подкосились, и он упал обратно на камни. Саша поймал его, подставил плечо. — Пошли, — сказал Саша. — Пошли домой. Они шли. Медленно. Спотыкаясь. Лёша опирался на Сашу почти всей тяжестью, дышал прерывисто, иногда останавливался и хрипел. — Ты не должен был выходить, — бормотал Лёша. — Я же сказал… — Помолчи уже, — ответил Саша. И в голосе его не было мягкости. Дома Саша снял с Лёши грязную куртку. Рубашка прилипла к ранам, пришлось её разрезать. Он увидел синяки — синие, фиолетовые, желтые. На животе — свежие, красные. Лёша лежал на койке и смотрел в потолок, сжимая зубы. — Я воды принесу, — сказал Саша. — Не надо, — перебил Лёша. — Просто посиди, а? Саша сел рядом. Он взял руку Лёши, осторожно, как хрупкую вещь. Пальцы Лёши были сломаны. По крайней мере, два из них. Саша видел, как они неестественно вывернуты. — Тебе бы врача, — сказал он. — Нет у нас врачей, — усмехнулся Лёша. — Или забыл, где ты? — Я запомню, — Саша поднял его руку и поцеловал сломанные пальцы. — Я всё запомню. Лёша хотел пошутить. Что-то про сопли, про нежность, про то, как это странно — когда ангел целует грязного чёрта. Но не смог. Он закрыл глаза. И тихо сказал: — Я уже не хочу вверх, Саш. — Что? — Я не хочу вверх, — повторил Лёша. — Я хочу быть здесь. С тобой. Даже если я умру через год — я хочу этот год прожить с тобой. Саша молчал. В комнате было тихо. Только слышно, как за стеной кто-то пьяный ругается, и как капает вода из крана. — Ты не умрёшь, — сказал он. — Все умирают, ангел мой. — Я не дам тебе умереть. Саша не спал всю ночь. Он сидел на полу рядом с койкой, держал руку Лёши и смотрел, как он дышит. Иногда он начинал бредить. Просил прощения. Кого-то проклинал. Потом вдруг затихал. Сжимал пальцы Саши так крепко, что они хрустели. Утром, когда начало светать — не от солнца, а от газовых факелов за окном, — Саша вышел. Он пошёл по улицам Бездны. Прямой, белый, дрожащий от холода и усталости. Он искал того, кто мог бы помочь Лёше. Людей, которые знали про искупление. Он нашёл их. Старика в подвале, который видел падальщиков и знал, как возвращать уровень чистоты. Тот посмотрел на Сашу внимательно, сквозь дым сигареты. — Ты ангел, — сказал старик. — Я сразу увидел. Аура у тебя золотая. Но она слабая. Ты скоро погаснешь. — Мне нужна помощь, — сказал Саша. — Знаю. — Старик затянулся. — Ты хочешь искупить его. — Да. — Он чёрт. — Я знаю. — Он умрёт, — старик посмотрел на Сашу так же спокойно, как Наставник в Эмпирее. — В процессе. Искупление сжигает. Для чёрта это вдвойне. Он будет умирать. Медленно. Каждый день. Пока не станет кем-то другим. — Я же буду рядом, — сказал он. — Всё время. — Ты не выдержишь, — старик усмехнулся. — Ты — ангел. Ты привык к свету. А он будет кричать. Будет плакать. Будет просить тебя убить его. — Тогда я убью его, — сказал Саша. — И умру вместе с ним. Старик долго молчал. Потом кивнул. И сказал: — Завтра. Приводи его сюда. Только если он решит сам. Если нет — ничего не выйдет. Искупление — не то, что делают насильно. Искупление — это выбор.

***

Процесс начался на следующий день. Старик привёл их в подвал. Там была вода — чёрная, мутная, с металлическим запахом. Он сказал Лёше раздеться и войти. — Ты будешь тонуть, — сказал старик. — Снова и снова. Пока не перестанешь бороться. И тогда либо всплывёшь, либо утонешь. — Выбора, как я понимаю нет? — Лёша засмеялся. Слабо, хрипло. — Есть, — старик кивнул. — Умереть сейчас. Ты уже почти мёртв. Лёша посмотрел на Сашу. В его глазах был страх. Настоящий. Животный. Блондин шагнул к нему. Взял его лицо в ладони, перепачканные кровью, и поцеловал в лоб. Лёша зашёл в воду. Первые часы были самыми страшными. Он захлёбывался. Старик держал его голову под водой, а Лёша бился, как птица в клетке, царапал пальцами стенки, пытался вырваться. Саша сидел снаружи и не мог смотреть. Слышал, как Лёша задыхается. Слышал, как он кричит под водой — глухо, неразборчиво, как зверь в капкане. — Дыши, — говорил старик. — Дыши, тварь. Открой глаза. Посмотри на тьму. Не бойся её. Она такая же часть тебя. На вторые сутки Лёша перестал сопротивляться. Он просто замер под водой. Открыл глаза. Смотрел в чёрную воду и не двигался. Старик отпустил его голову. Лёша начал медленно всплывать. — Теперь он видит, — сказал старик. — Теперь он принимает. Когда Лёша вылез из воды, он упал на колени. Его трясло. И он смотрел на Сашу так, будто видел его впервые. — Ты здесь, — сказал он. Голос был тонким, срывающимся. Лёша всхлипнул. Громко, по-детски. И упал в объятия Саши, вцепившись в него, как в последнюю опору. — Мне было страшно, — прошептал он. — Там было темно. И я видел всех, кого я убил. И они звали меня с собой. Они хотели, чтобы я пошёл с ними. Но я не пошёл. Потому что ты обещал. — Я обещал, — сказал Саша. Он обнимал Лёшу так крепко, что тот хрустел. И не отпускал. Они жили в подвале ещё неделю. Каждый день Лёша заходил в воду. И каждый день он умирал. Сначала он кричал. Потом плакал. Потом просто молчал. Когда Лёша встал с колен после седьмого дня, старик посмотрел на Сашу. — А ты? — спросил он. — Что я? — Саша не понял. — Ты тоже грешен. Ты тоже пал. Ты думаешь, что достаточно просто стоять рядом? Что твоя аура восстановится сама? Саша замолчал. Он посмотрел на свои руки — белые, чистые. Но внутри он чувствовал тяжесть. Он знал, что она есть. Он просто не хотел её видеть. — Я не знаю, как, — сказал он. — Ты знаешь, — старик усмехнулся. — Ты просто боишься. В ту ночь Саша не спал. Он сидел на койке, смотрел на спящего Лёшу и думал. Вспоминал Эмпирей. Мать. Сестру. Мраморные улицы, золотой свет, правильные улыбки. Вспоминал, как падал. Как воздух выбило из лёгких. Как Лёша протянул ему руку. Он не боялся искупления. Он боялся, что после него он перестанет быть собой. Что станет таким же, как они все наверху — правильным, пустым, идеальным. Что забудет, как пахнет Бездна. Как пахнет Лёша. Что станет снова ангелом — и потеряет человека, которого полюбил. Но если он останется грешным — он никогда не вернётся домой. И Лёша не вернётся. Потому что Бездна убьёт его рано или поздно. Он должен был выбрать. И выбор был очевиден. — Ты уверен? — старик посмотрел на него. — Для тебя это будет не так, как для него. Он боролся с тьмой. Ты будешь бороться со светом. Тебе придётся смотреть на всё, что ты любил, и понимать, что это ложь. Тебе придётся принять, что твой мир — не идеален. Что он тоже гнилой. Что в нём тоже есть боль. И что ты — его часть. — Я знаю, — Саша посмотрел на старика. — Но я уже сломался. Когда упал. И меня собрал заново человек, которого вы называете чёртом. Если я не попытаюсь — я никогда не буду целым. — Тогда иди в воду, — Старик кивнул. Саша разделся и зашёл в чёрную воду. Она была холодной. Ледяной. Он сразу почувствовал, как она забирает тепло, проникает под кожу, в лёгкие. Старик нажал на его голову, и Саша ушёл под воду. Сначала была тьма. А потом — свет. Золотой. Ослепительный. Он бил в глаза, и Саша зажмурился, но свет проникал сквозь веки. Он слышал голоса. Матери. Сестры. Наставника. — Ты должен быть идеальным, — говорил Наставник. — Ты должен быть чистым. Ты должен быть правильным. — Я пытался, — прошептал Саша под водой. Пузыри вырвались изо рта. — Ты ударил человека, — голос матери. Но он был холодным. Чужим. — Ты нарушил порядок. Ты сделал больно. — Он бил ребёнка! — закричал Саша. Но голос тонул в воде. — Неважно, — голос Наставника. — Ты должен был молчать. Ты должен был пройти мимо. Ты должен был быть идеальным. Саша открыл глаза под водой. Он видел свет. Золотой, ровный, правильный. Он перестал бороться. Перестал пытаться выплыть. Просто смотрел на свет, который бил сверху, и думал о Лёше. О его грубых руках. О его кривой улыбке. О том, как он пахнет — табаком, мазутом и потом. О том, как он сжимал его руку, когда тонул сам. «Я люблю тебя», — прошептал он. И свет погас. Он вынырнул сам. Без помощи старика. Он вынырнул и упал на колени, кашляя чёрной водой. Лёша стоял рядом. Смотрел на него. В его глазах был страх. — Саш, — сказал он. — Саш, ты в порядке? Саша поднял голову. Посмотрел на Лёшу. И улыбнулся. — Я в порядке, — сказал он. — Я впервые в порядке. Лёша стоял перед куском отполированного металла. Его аура была не золотой, как у Саши, но была. Серая. Слабая. Но она была. — Я чёрт, — сказал он. — Был, — ответил Саша. — Теперь ты просто человек. Лёша повернулся к нему. Его лицо было спокойным, смотрел он ровно. Саша видел, как внутри Лёши что-то меняется, но не мог понять, что именно. — Я люблю тебя, — сказал он. И это не было пафосно или красиво. Просто факт. — Я люблю тебя так, что готов пройти через это снова. — А это будет больно? — спросил Саша, чувствуя, как внутри что-то сжимается. — Надеюсь, что нет, — Лёша улыбнулся своей кривой улыбкой. — Но если будет — я всё равно буду рядом. Они стояли на краю платформы. Внизу было облако. Белое. Пушистое. Саша знал, что внутри — кислый туман. Но он знал и другое. — Там хорошо, — сказал он. — Правда. Ты привыкнешь. — А если не привыкну? — спросил Лёша. — Тогда я уйду с тобой. — Ты не уйдёшь. — Я уже ушёл, — Саша посмотрел на него. — Я ушёл, когда решил остаться с тобой. Лёша шагнул вперёд. И они упали вместе. Сначала была тьма. А потом свет. Саша открыл глаза. Он лежал на белом мраморе. Рядом — Лёша. Чистый. Светлый. — Какого хрена, — сказал Лёша. И засмеялся. — Я не верю. Я здесь. Саша улыбнулся. И впервые за долгое время — это была улыбка. Свободная. Без боли. Он не знал, что будет дальше. Быть может, они встретят Наставника. Быть может, их снова разлучат. Но сейчас, в эту секунду, он был счастлив. Потому что он был рядом с тем, кого любил.

Не жалей меня, тут без обид Ведь дерьмо не тонет, камень не горит Прошу тебя очень Если хочешь помочь мне То тихонечко в такт басам Помолись за меня небесам