Лох влюбился в овечку

— Тебе не стыдно?! Мише очень стыдно. Настолько, что трясутся не только руки, а еще и губы. В груди жжет. Хочется попрыгать на месте, как в детстве. Вместо это дубасит ладонями по двери, которой до этого он грохнул так, что весь этаж мог проснуться. С одной стороны, нехер спокойно спать на Олимпиаде, пусть не расслабляются. С другой — нехер на Олимпиаде спать с кем попало. Взгляд у Ники заранее не добрый. Миша уже жалеет, что прибежал к нему, но куда еще?.. У него в номере такое! О Господи. Он все еще у него в номере. — Я еблан, я мудак, я ничтожество, Ник, — он тараторит, чтобы у друга не было и шанса встрять. На всякий случай закрывает лицо ладонями, потому что кожа позорно горит. — Может, мне сняться с короткой?! Я не знаю. Я все испортил! Я не хотел, честно, все было под контролем! Я у врача еще нормальный был, клянусь. Господи… если кто-то узнает… Ему пиздец. Он от этого никогда не отмоется. Он носа не высунет больше на соревнования. Купит на последние деньги дряхлый домик в горах и уедет туда пасти овец. Ника в одних трусах смотрит на него, как на дегенерата. Миша согласен. Нервная система, как и организм, шлют его настолько далеко, что контролировать речевой аппарат не получается. Как и феромоны, от которых Эгадзе, должно быть, тошнит. Потому что кривится то еще как. — Миха, ничего не понятно, давай нормально. Миша беспомощно трясет головой, потому что ничего нормального нет. Он объективно за пределами нормы. В стратосферу уже летит на жопной тяге. — Я ебаное животное! Этот тупой гон, эта тупая Олимпиада, убейте меня… — Стоп-стоп. — Наконец с Ники слетает остаток нервного сна. Миша мысленно готовится к тому, что лучший друг набьет ему лицо. — Ты с кем-то подрался? С губ слетает смех больше похожий на истеричный плач. Лучше бы подрался, ей Богу. Это хоть как-то укладывается в рамки приличий. — Нет. Миша сквозь пальцы видит, как меняется лицо Ники. Замешательство сменяется тихим ужасом. О да… У него на пороге во втором часу ночи стоит загнанный альфа, смердит всем, чем можно, трясется, хотя еще утром на тренировке разосрался со всеми, до кого смог дотянуться, и нарычал на Селевко, который просто занял шкафчик рядом. Дважды два Ника складывать умеет. — Миш, только не говори, что ты кого-то из… Миша рычит снова и неосознанно бьет локтем косяк. Перед глазами вспышками блеск черных волос, тонкие запястья, скользящие по плечам, губы эти мягкие, и он будто тут, сквозь два этажа гостиницы, слышит терпкую горечь нагретого под солнцем поля. Одна мысль о том, что этот чудесный запах может испортиться болью, страхом, обидой… Кровь кипит. — Нет, я!.. Боже, нет, ни за что, ты же меня знаешь, я вообще… Я поэтому на командник не пошел, ждал чтобы народу меньше стало, у меня уже крыша поехала, ну, ты видел, да, прости… Ника пытается сделать шаг, но Миша сильнее вжимается в дверь и выставляет руку. Сейчас он договорит, и Эгадзе передумает. Придется опиздюливаться. — Мне даже подавители отпустили, разрешения все подписал, пиздец, Ник, все нормально было, клянусь! Но мы столкнулись и меня… перемкнуло. Но он так пах, и потом сам поцеловал, и вообще я… Я еблан! Я не удержался. Я знаю, что так нельзя, что омеги поддаются внушению, я пытался, но этот гон… Боже, а если я его принудил? Ну, эти феромоны? Ника, ты меня убьешь. Ника в тотальном ахере. Миша готов уже на колени падать и просить его отпинать посильнее, чтобы выбить жгучее желание, которое проснулось опять — в ушах вместо стука крови снова чужие стоны, а еще почти осязаемое тепло там, где царапали ногти. — Миха, ты ахуел?! — Наконец-то к Мише летит кара в виде подушки, которая ударяет аккурат по плечу. — Проебал мой командник, приперся ночью, пока я пытаюсь спать, чтобы похвастаться, что пока я там позорился, ты с каким-то омегой трахался?! Так он еще сам полез тебя бесстыдника целовать?! Я тебе щас!.. Миша обреченно прячет глазки в пол. Стремный пол. Дешманский. Даже без коврика. Падать будет больно, когда Ника начнет его душить. Руки на всякий случай поднимаются, закрывая голову от особо сильных ударов. Отступать уже совсем некуда. — Это Петя… Из подушки сыпется пыль, крошки замирают в воздухе. Секунда тишины хуже, чем та минута панического бега до номера Ники. — Что ты сказал? — Ника, видимо, надеется, что ему послышалось. Но едкий запах дыма, который летит в лицо вместе с пеплом, когда сидишь у костра в походе, намекает о другом — все он понял, просто дает Шайдорову последний шанс реабилитироваться. А у Миши голос переходит в скулёж, потому что он полный еблан, испортивший буквально ВСЁ. — Прости… — Не нужно было вообще их знакомить. Не нужно было вообще из номера выходить, когда гормоны выписывали мертвые петли, вытряхивая из Миши всю нормальность. — Ника, прости, я, кажется, переспал с Петей… — Кажется?!

***

Когда кажется — креститься надо. Но Миша уверен, что это все ему правда кажется. Так, нервное. Перелеты еще эти. Даже бета бы занервничал после стольких часов в небе и начал бы огрызаться. За годы в спорте Миша давным-давно научился организм перебарывать и подчинять календарю соревнований — подавители в помощь. Так что он разбирает чемодан, проверяет костюмы, с Урмановым согласует тренировочное расписание, на завтраке общается с давнишними друзьями, даже Малинина у стенда с колой ловит, и весь из себя Миша нормальный — гордиться стальными нервам можно. Он доживает до ужина на двух стаканчиках кофе и жгучем позитиве, пока общается с русскоязычными фигуристами, особенно цепляется взгляд за новое лицо и небрежный пучок темных волос, который будто вот-вот распадётся. — Петь, это Мишка Шайдоров, друг товарищ, — Ника, как связующее звено, знакомит всех со всеми. — Может, даже на сборах каких пересекались? Но на всякий случай представлю: Миш, это Петя Гуменник. Миша зависает на несколько секунд, засматриваясь на худую ладонь этого Гуменника, который сильно выше, худенький, со скулами точёными, а взгляд из-под тёмных бровей жгучий. В горле откуда-то образуется ком, а взгляд скользит выше, задерживаясь на смуглой шее. Они точно не пересекались. Миша бы запомнил. — Привет, — улыбается Петя, и Миша нелепо кивает. С опозданием жмет руку и мямлит что-то в духе «приветприятропознакомитьсявау». Ника небрежно толкает его в плечо, принимая тормознутость за последствия долгого перелёта, и тащит Петю дальше по внутреннему двору. Мише еще какое-то время кажется, что на языке горчит полынь. А спокойствие трескается ему под ноги, рука ударяет по кнопке лифта, на который он опоздал всего на секунд. Становится жарко, но Миша винит во всем забитую вентиляцию. Ворочается мокрый весь, потому что на новом месте спать тяжело. На открытии Олимпиады постоянно дергается, потому что шумно и много запахов. Когда кто-то случайно касается его подноса за завтраком, то шипит, потому что не выспался. И на тренировке… на тренировке он просто переживает, поэтому в прыжки не вписывается, и коньком бьет лёд со психа. — Миша, что с тобой происходит? — Урманов терпеливо протирает бейдж с аккредитацией, а Миша даже не тормозит. Он в борт с дури врезается, еще и бутылку раздраженно швыряет, пока холодные капли текут по подбородку. — Ничего! Ничего хорошего точно. Алексей Евгеньевич знает его слишком долго, поэтому сразу гонор сбивает, роняет Мишу с небес на землю и долго отчитывает за сумасбродство. Шайдоров молчит, внутри все кипятится, а челюсти гуляют, разве что брекеты еще не щелкают. Даже от руки тренера он отшатывается, врезавшись задницей в борт. Не нужно его трогать! — Так, а ну-ка посмотри на меня. Миша огрызается снова и снова, хотя знает, что так делать не должен, но внутри что-то елозит, требует прочертить границу, клацнуть зубами и порычать. Он взрослый. Нехер отчитывать его, как юниорчика. И вести в тихий угол для публичной порки тоже не надо. Но Миша идет, скрипя зубами от ощущения крепкой руки тренера на плече. — Ты таблетки, как предписано, принимаешь? — Да. Глаза закатываются, пока тренер не видит. Миша коленкой снова ударяется о что-то на ходу и шипит. — Доставай все. — Что, шмонать меня будете, как на таможне?! Ему бы прикусить язык, пока не поздно. Но Алексей Евгеньевич даже подзатыльника не дает, лишь складывает руки на груди и ждет, когда Миша заткнет рот и вытряхнет всю аптечку с разноцветными блистерами и мазями. Он понимает, к чему ведет тренер. И злится только сильнее, потому что Миша за своим гоном следил так, как сторожевые псы не следят. Он помнит, как вчера пил подавители. И позавчера. И позапозавчера. У них с врачом, за которого платила не федерация, кстати, а сам Миша, все рассчитано по дням, чуть ли не по часам. — Ну, убедились? — Миша самодовольно поднимает подбородок, когда ревизия по лекарствам пройдена. А нога трясется. Пальцы рук сжимаются и разжимаются. — Допинг-контроль еще позвать можете! Хотите — кровь сдам? Или, может, к тренировкам вернемся?! Допинг-проверку неиронично приходится пройти. Как и экспресс анализ крови сдать. И получить тонну осуждающих взглядов от менеджеров и персонала, которые сразу подозревают что-то неладное. В этот раз Миша прикусывает себе язык и только зло смотрит, пока у него забирают телефон, пока заклеивают пластырем место от иглы, пока на итальянском там что-то чирикают. Врач у него вообще-то четкий мужик. Бета, но по виду так и не скажешь. На массе, на спорте, следит за собой. И за реакцией Миши теперь тоже. — Как себя чувствуешь? — Великолепно. — Обглоданные по бокам пальцы стремительно краснеют, потому что сейчас успокаивает только это. — Можно уже идти? — Анализы чистые, никаких подозрительных препаратов нет… И подавителей тоже. Ты уверен, что не пропускал их? Не запивал алкоголем? — Вы смеетесь что ли? Где я успел напиться по-вашему — между Стамбулом и Миланом в самолете? Ага, с собой самогон вез из Алма-Аты! В голову дятлы стучат, причем напрочь отбитые. То в левый висок, то в правый. На месте сидеть получается с трудом. Еще и врач ему светит фонариком в глаза, от этого начинает подташнивать. А еще бросать в холод. Это все Мише не нравится. Это все не выглядит нормальным. — У меня недостаточно данных, чтобы объяснить, что именно нейтрализовало гормональную терапию. Но твои подавители больше не работают. Ты сам что чувствуешь? Миша прикрывает лицо руками. Острое желание что-нибудь разбить он чувствует. Непреодолимое. — Мне холодно, — кое-как выдавливает из себя. — И голова болит. И всмысле подавители не работают?! Вы же не хотите сказать, что… — У тебя предгонное состояние? Да. — Какого хрена?! У него короткая программа через шесть дней. — Я попробую подобрать новые препараты, но… Все, что следует за «но» Мишу уже не интересует. Ему нужна холодная голова, контролируемое тело. А не ебучие древние инстинкты и состояние «бей или еби». Что ему там дают, он не вникает, но помогает так себе. На стенку в номере лезть хочется. Возможно, это были успокоительные? По крайней мере он почувствовал сонливость. А в голове кипяток. И утром он не выходит ни на завтрак, ни на обед, ни на тренировку, потому что не уверен, что не вляпается в проблемы. Агрессия сливается куда попало, но в номере настолько нечего бить, что в ход идут уже собственные руки. Перекись на них шипит, когда все это добро Мише заматывают пластырями. Лучше бы в палату с белыми стенами его сдали. Телефон Миша сам просит забрать, иначе с дуру напишет что-то не то, перестанет держаться за рамки приличия и случайно пошлет кого-нибудь высокопоставленного. Но Малинин оказывается достаточно сумасшедшим, чтобы проигнорировать все предупреждения и притащиться к нему вечером в номер нянчиться. Хотя даже в таком переебанном (или недоебанном) состоянии нянька скорее Миша, которому приходится слушать нытье Ильи. — Миш, слушай, — Илья перестаёт рассусоливать про командник, вдруг похлопывает его по бедру и серьезно жмет губы. — Если совсем так… bad. Я могу помочь? Мише даже голову от подушки поднимать больно, поэтому смех выходит жалким. Предложение комичное. — Что, сексом дружбу не испортишь? — Ну… Yes? Maybe? От нового пинка Илья валится с кровати. — Илья, ты еблан? Да меня же Роман Юрьевич расчленит и скормит останки чайкам! И вообще, у Ильи таблетки покруче его старых будут. От Ильи даже омегой не пахнет, сколько не нюхай. Толку никакого. А драться с омегой Миша даже в горячечном бреду не полезет, так что у них выходит очень дефектный дуэт — Илья вроде как пытается позаботится, воду холодную притащил, еду от Урманова (Алексей Евгеньевич потом тяжело вздыхал на появление шумной блондинки у себя на пороге), что-то там поглаживает через одеяло, но нихрена это не помогает. Мишу бросает то в жар, то в холод, и все органы ворочаются, что-то там замышляют. В итоге Илья к часу ночи уходит, потому что ему нужно выспаться перед короткой. Миша беззвучно плачет в подушку от бессилия, потому что он не понимает, как будет катать свою короткую в таком состоянии через несколько дней. А еще ему чисто по-человечески грустно, что в этом ебаном горячечном бреде он один, и любой, кто подходит, создает больше проблем, чем пользы. И Илья ходил по тонкому льду. Потому что, если ничего не поможет, то, возможно, это правда выход, какая-то болванка-обманка для природы. Будь сейчас рядом нормальная омега, любимая омега, которую можно обнимать, целовать, кусать и медленно под себя растягивать — Миша бы точно так не скулил и не плакал. Но большой спорт недвусмысленно шлет его далеко и надолго. С момента пубертата гон похож на недельный припадок за редким исключением, когда были интрижки. Какие серьёзные отношения, когда кочевничаешь между двумя странами и пытаешься добиться нормального льда в сезон? Миша даже не понимает, от чего он возбужден, но тело ломит в желании только так, а члену прям больно, потому что возбуждение не спадает даже после холодного душа. Надежда умирает последней. И врач там что-то вроде с бумажками согласует, срочную смену препаратов. Миша только на этой надежде не разбивает стол и чайник, который очень не вовремя кипит. Когда в дверь стучат, Шайдоров зарывается с головой в подушки. Громко до тошноты. Стучат снова, и он уже рычит. Пора вешать табличку «Казахская псина, злая.» Но телефона нет, чтобы проверить сообщения или звонки. Кнопочный что ли попросить? Так он и через кирпич до родной федры дозвониться сможет… После третьего стука Миша зло швыряет подушку в сторону и выбирается следом, чувствуя, как теряет равновесие. Пиздец. Ему компоненты поставят по нулям, если он будет на льду двигаться, как броуновская частица. На пороге оказывается Ника, а ещё, стоит Мише открыть дверь, как по рецепторам бьёт всеми запахами, которые только можно вообразить. Виски гудят, на языке сплошная гадость. И он держится на честном слове и на смутно знакомом запахе горьких трав. Что там говорит Эгадзе, его волнует мало. Но, когда друг пробует зайти в номер, Миша шипит и силком тащит из рук Ники какую-то плюшевую хуйню. Руку заводит за спину, чтобы не забрал обратно. Она Мише сейчас нужнее. Не знает почему, но нужнее. — Пиздец, Мишань, вот это тебя кроет. — Ника осоловело хлопает глазами, спокойный такой, аж бесит! — Я знаю! — А врач что? — Не знаю! — Может, тебе прогуляться лучше? Хочешь, сходим куда-нибудь… — Нет! Миша еле держится, чтобы дверью не хлопнуть, поэтому просто на ней повисает. Пытается сдержать феромоны, которые так и рвутся, потому что бочку гнать на лучшего друга — это совсем дурка. — Давай там удачи, ни черта, ни пера, надери всем задницу и все такое, — он пялит в пол, скороговоркой выплевывая пародию на поддержку Нике. — Все, вали! Пока я добрый! Миша оправдывает себя, что просто не может выдерживать второго альфу на своей территории. Ника, у которого с подавителями все нормально, вот вообще до пизды на его злой настрой. Смотрит с сочувствием. — Поддержка десять из десяти. Повезло, что хоть Петя прокат смотреть придет и, кстати… Миша не дослушивает и хлопает дверью. Извиняться будет потом. Когда гон закончится. Или когда таблетки наконец подействуют! Алексей Евгеньевич выглядит усталым, когда приносит ему новую порцию еды (Миша ею давится) и телефон раскладушку — постоянно дежурить у его номера некому. Миша сопит, глотая кипяток с чайным привкусом залпом, и потом целый час проверяет раскладушку на наличие СМС-сок. Боль из висков плавно перетекает на всю черепушку, и уже цвета кажутся странными, всё имеет текстуру крапинки. Вентиляция гудит в том же диапазоне, что и чайник. Пить хочется как не в себя, а холодная вода гадкая на вкус. Врач пишет с просьбой взять документы, чтобы подписать согласие на смену рецептурных препаратов. Но Миша ещё полчаса точно стоит у окна и смотрит во двор деревни, как разноцветная толпа спортсменов и их команд грузятся на трансфер. Лучше дождаться, когда все уедут на командник. Лучше Мише ни с кем не пересекаться. Он старается дышать через раз, пока идёт по коридорам. Голову вжимает в плечи и вздрагивает от каждого громкого звука, потому что тело готово кинуться на несуществующую угрозу. Всё на пределе. Замочек от олимпийки тоже, потому что Миша его отчаянно грызёт и до, и во время приёма. Ручка оставляет размашистую подпись, а костяшки белеют от напряжения. Врач раз пять переспрашивает, уверен ли Миша. А Мише уже похуй. Если хоть что-то уймёт этот животный голод и перекроет лавину тревожных ощущений, он согласен на всё. Без разницы уже, чем там организм травить. С Олимпиады ни за что он не снимется. Не в первый раз жертвует чем-то ценным ради спорта, просто потому что любовь к нему сильнее. Пачку с таблетками хочется выпотрошить уже сейчас, руки печёт, но на голодный желудок нельзя — придётся давиться остывшей едой. Думает, стоит ли рисковать и спускаться в столовую, чтобы купить что-то менее противное. И идея кажется хорошей ровно до того момента, пока Миша не слышит новый запах в этих затхлых пыльных коридорах. Слюна становится вязкой, сглотнуть невозможно, потому что, к Мишиному ужасу, это точно омежий запах. Не сладкий, не мягкий, но такой, что кровь бьёт в виски, и альфе приходится надавить на переносицу. Ещё лучше бы разбить себе нос, но поздно. Миша беззвучно просит высшие силы дать ему терпения и прислать лифт поскорее. Он слышит за спиной шаги. Силком проталкивает вязкий ком в глотку. Шаг, второй, третий. Кнопка так и горит синим. Миша прижимается лбом к холодному металлу, чувствуя, как чёлка липнет. Запах становится насыщеннее. Миша пытается отвлечься. Думает о доме, о солнечных деньках в детстве, когда пекло так, что трава желтела, а над полями, где паслись бараны и коровы, гудели насекомые. Воздух тогда был густой-густой, небо голубое, речка чистой, а жизнь гораздо проще. Мише кажется, что его зовут по имени, но у него получается только зло нажимать на кнопку и убиваться по давно минувшим дням. Когда двери скрипят, Миша чуть из штанов от радости не выскакивает. Свобода, свобода, подальше от этого запаха, из-за которого в голове ни одной цензурной мысли. — Миш, ты… — Мне нужно идти! И он ведь правда идёт, заходит в лифт, правда тут места для разгона почти нет. Бежать некуда. Как назло, стена зеркальная, поэтому Миша видит смазанное пятно из чёрных волос и светлой олимпийки. Потом снова закрывает лицо руками, потому что стало только хуже. Нахуя. Заходить. За ним. Следом. Лучше бы он бежал по лестницам. Лучше бы бежал, правда, потому что помещение на пять человек моментально заполняется этим пряным запахом. Дёсны зудят. — У тебя всё хорошо? Ты уронил… Миша, как в бреду, качает головой, кусая губы почти что до крови. Или что это за привкус на языке? Отталкивает чужие руки, которые что-то тянут к нему. Альфа внутри рычит. Миша сам только болезненно стонет, откидывая голову назад. — Уйди. Нет. Не подходи. Что за тупая омега за ним попёрлась? Без инстинкта самосохранения вообще? С каких пор на соревнованиях все стали забывать свои блокаторы, чтобы вот так вонять? Или у него уже кукуха едет, да? Собственные феромоны, пропитанные усталостью, злостью, какой-то необузданной яростью, он сдерживает, как может. Поручни больно врезаются в позвоночник, когда Миша пытается загнать себя в угол, подальше от омеги. — Тише, тише, — лепечет глупый омега, пока Миша про себя считает. Сначала на русском, потом на казахском, а потом сбивается совсем, потому что шуршит куртка, пальцы цепляются за запястья, которые хочется сжать сильнее. С губ срывается сиплое дыхание. Может, проще задохнуться, чем дышать настолько приятным запахом? — У тебя что-то болит? Да не в этом проблема. Проблема в том, что у Миши уже стоит. И эта проблема по масштабу гораздо больше, чем глобальное потепление или загрязнение океана. И ему больших сил стоит сейчас не накинуться на этого очаровательного русского, который по собственной глупости залез в клетку с раздраконенным животным. Лучше бы Миша снялся с короткой. Лучше бы он… С пересохших губ слетает жалкий скулёж, когда прохладные пальцы гладят по шее над воротником олимпийки, и самого Мишу мажет только так, в стенку врезает, и лифт этот убогий непозволительно долго едет и едет ли вообще? Свет ламп режет глаза, поэтому нехотя Миша сталкивается взглядом с Гуменником, видит губы, которые что-то ему говорят, слышит скрип троса в шахте — значит, всё-таки едет. Миша дышит еле-еле, надеясь, что сейчас как ударится затылком о стену и проснётся, всё это окажется кошмарным великолепным сном. Он вроде хочет оттолкнуть, надеясь, что лифт скоро приедет. Вместо этого лишь притягивает омегу за грудки к себе ближе. Хочется уткнуться носом в шею. Хочется губами собрать капельки пота на висках. Лизнуть хочется. Столько всего хочется, что Миша в этих ощущениях теряется. Теряется достаточно сильно, чтобы осознать себя уже вплотную к омеге, окутанным запахом жаркого разнотравья. И кажется, что эта горечь уже у него на губах. Или не кажется. Потому что Петя Гуменник его целует, а у Миши глаза сами закрываются, пульс бьётся где-то в ушах, чудо, что кровь не идёт носом. Сам хватается за тонкие запястья, не давая рукам омеги соскользнуть с его шеи, целует отчаянно, жадно сминая мягкие губы. Чем там Миша бьётся, ему уже всё равно. Хоть позвоночником, хоть копчиком, хоть головой. Жар со всего тело стекает вниз, к животу, и альфа недвусмысленно толкается бёдрами, пока вылизывает рот омеге. Такой сладкий, такой тёплый. Что-то звенит, может быть, номер этажа на табло лифта, но Миша теряет последнюю ниточку с реальностью. Весь мир сошёлся на этих блядских руках, к которым он льнёт щекой. На губах, которые кусает смелее, потому что омега позволяет, ведомый и мягкий. Они резко меняются местами, и уже Миша вжимает Гуменника в угол, вклинившись между его ног. Эти волосы мягкие, как дикие колоски в поле, по ним проводишь рукой и тебе так приятно, щекотно, хочется сорвать и погрызть травинку. Миша пытается оттолкнуть. Честно. Зрение неожиданно хорошо работает, и он замечает открывшуюся дверь лифта. У него даже выходит сделать к ней шаг, вот только руки тащат за собой худое тело — ладони уже щупают бока, точнее то, что от них есть, талию тоненькую, рёбра, которые прощупываются сквозь обтягивающую спортивную футболку. Миша выходит из лифта почти в здравом рассудке. Это победа. Но тут же вжимает в стенку омегу, который послушно наклоняется, неловко сталкивается с ним языками — и вот это ощущается, как триумф. И в коридорах ни души, ведь все уехали на арену, сегодня командник, и… Господи. Командник. Руки протестуют, руки всё ещё бессовестно лапают Гуменника, пока мозг отчаянно пытается достучаться до всего остального разгорячённого тела. Попытка провальная. А ещё Миша с ужасом осознаёт, что номер он не запер, и сюда мог зайти любой попавшийся человек. Но прямо сейчас в номер вваливается только он с глупым омегой на прицепе. Чуть не скулит, когда пальчики Гуменника прочёсывают его взмокшие волосы от виска к затылку. Он точно дурманит Мише голову, потому что член от таких наивных ласк на пределе, шов джинс больно впивается в кожу, едва ли отрезвляя. — Стой, стой… — Миша отстраняется, хотя бы пытается это сделать, но получает только чмок в подбородок. — Петь, так не правильно… так, ох… Омега целуется так мило, что Миша вроде успокаивается, и одновременно хочет зацеловать его всего. Ловит губами его губы, в противовес собственным слвоам стаскивает шуршащую куртку с Гуменника, почти что задыхается, когда получается дотянуться до шеи. Лижет размашисто по линии челюсти, затем вниз. От запаха разнотравья сносит тормоза, а Петя откидывает голову назад, скрывая стон за сбивчивым дыханием. Миша, которому руки уже не принадлежат, довольно прикусывает кожу рядом с кадыком, поддевает край футболки, чувствуя, как вздрагивает живот омеги от этих касаний. Кожа тёплая. Дыхание заполошное. Миша прижимается теснее, вжимая Гуменника в дверь, которую на этот раз изнутри закрыл. Щелчок замка точно помнит. Хотя хотел ведь отстраниться, открыть дверь на выход, потому что всё это неправильно — вот так зажимать своего будущего соперника, с которым они даже не разговаривали, только лишь потому, что ему не повезло наткнуться на Мишу в гоне. Кто бы его остановил. Но в номере нет никого, кроме него и прелестного, восхитительного, умопомрачительного омеги, чьи пальцы путаются в Мишиных волосах. Он дует на влажные следы на шее, урча от новых несмелых стонов, и пытается убрать длинные пряди волос Пети. Почему-то они снова сталкиваются губами, но альфа более чем доволен. Напирает, мучает губы, вылизывает рот, пытаясь весь прижаться к желанному телу, втереться в кожу. Одежды как-то много. Бесстыдно задирает чужую футболку, коленом разводя стройные бёдра. На ноги Гуменника не облизался бы только сумасшедший, хотя Миша от них не далеко ушёл. Бросает тёмную ткань куда-то в сторону, чувствуя грудью холод нательного крестика. А ладони уже ползут ниже, к ягодицам, сжимают их крепко, так, что у самого рык вырывается из горла, пока трогает их, мнёт, для удобства приподняв одно колено омеги. Дуреет, Миша натурально дуреет, до звёздочек в глазах. — Красивый какой… — срывается невольно, когда ловит помутневший взгляд в полутёмках. Сам толкается бёдрами вперёд, ощущая давление на член от соприкосновения с телом Пети. — Красивый, вкусный… Не бойся, я держу. Вообще-то Миша бы себя боялся. Он бы лично очень боялся, если бы его кто-то зажал вот так на Олимпиаде в номере. Но изо рта лезет такая пурга, и вообще-то это то немногое, что Миша о Пете знает: а) он неприлично красивый, похожий на высокую хрупкую лань в лесу; б) от его запаха выделяется слюней столько, что Миша скоро захлебнётся. Петя краснеет и вновь стонет, когда дыхание Миши замирает на его сосках. Гормоны приказали зацеловывать каждый сантиметр кожи, чтобы пропитаться омегой насквозь, а Миша и рад эти приказы исполнять. Он целует тонкое запястье, когда Петина рука снова копошится в его волосах. Целует грудь, водит кончиком языка вокруг соска, губами двигается ниже по мышцам, так явно выделяющимся на подсушенном теле. Альфа настолько изголодавшийся и измученный, что даже пощёчину принял бы с восторгом. Но Петя как-то неловко тянет за ворот олимпийки, и Миша тут же скидывает шмотки далеко-далеко. В голове из внятных мыслей только одно — целоватьцеловатьцеловать. Есть ещё второе, но невнятное и на одних рычащих — тр-рахать, усиленно и долго, пока не завяжется узел, пока омега под ним не распластается задницей вверх, пока не кончатся силы и они оба не исполнят то, что заложено природой. От досады Миша сильнее сжимает бедро Гуменника и выдыхает ему в рот, прерывая очередной мокрый поцелуй. Ебучие презервативы. Они вообще у него были? Шайдоров чувствует себя самым идиотским альфой на свете, пока врезается коленками в мебель, которую ещё утром мечтал разбить и выкинуть в окно. Вот он — идеальный момент отступить, потому что он правда не знает, найдёт ли то, что ищет, а остановиться дальше будет уже невозможно. Уже сейчас глаза не отлипают от поджарого спортивного тела, от плоского живота с чётким рисунком пресса, от разметавшихся по плечам волос. Миша едва ноги себе не ломает, пока ползёт до тумбочки, где валялись рыльно-мыльные, а с ними, обычно, и пара квадратиков презервативов. Петя почему-то послушно следует за ним, торопливо цепляется за шнурки Мишиных штанов, будто бы он мог куда-то убежать от такого омеги. Только если упасть к ногам. Хотя он почти, потому что неудачно шлёпается на кровать, проехавшись локтем и по тумбе, и по лампе на ней. Когда Гуменник оказывается на коленях между Мишиных ног, это кажется таким непотребством, что щёки краснеют. Миша шарится одной рукой в ящике, второй поддевает острый подбородок пальцами, снова целуя уже опухшие губы. Душно так, что дышать невозможно. Или у Шайдорова просто сердечный криз. Притягивает к себе омегу за шею, оттягивает нижнюю губу, жарко дыша в рот. Смотрит на впадинку между ключицами, и тянет уже за волосы. Усаживает к себе на колени, и ощущаемый на бёдрах вес никак не сходится с Петиным ростом. Из тумбочки всё-таки вытряхивается чуть ли не пачка презервативов, и есть у Миши подозрения, что сунул их туда кто-то другой — или предусмотрительный Урманов, или наглый Малинин, который ему чуть ли по-дружески не отдал жопу. Ну и ладно. Главное, что презики есть. А дальше… Петя хрипло стонет и дрожит, когда пальцы альфы заползают за кромку джинс, ближе к промежности, где очень тепло и влажно. Миша довольно смотрит снизу-вверх, любуясь чужим смущением и тем, какие жгучие глаза у его… хотя его ли?.. омеги. Стоп-кран всё же срывает, и Миша забывает про то, где они, как много камер за пределами номера, какой у кого рейтинг и что будет дальше. Похуй. Важно то, что перед ним сейчас — кто перед ним сейчас. Он жадно кусает ключицы, облизывает их, потом кусает плечо, надавливая одним пальцем на мокрую дырочку. Мышцы напрягаются, и Миша второй рукой обнимает омегу крепче, целует за ушком, дурня с запаха. Гуменник пахнет невозможно как. Его всего хочется облизать. И омега даже расслабляется, хнычет, уткнувшись лбом в мишино плечо, выглядит таким нуждающимся, что Миша с трепетом почти плавно двигает уже двумя пальцами внутри. Руки потряхивает, потому что хочется резче. Хочется прям выбить из мягкого тонкого тела стоны и заставить прогибаться навстречу. Но Миша не торопится, у него в голове приятная пустота, которую он желал все эти дни. Торопится Петя. Ёрзает, выгибается в пояснице, а пальцы несмело крадутся по спине, из-за чего Мишу снова прошибает. Он разводит пальцы внутри омеги, давит сильнее на стенки, и счастливо присасывается к тонкой шее, когда Гуменник стонет и откидывает голову назад. Смазки нет — это Миша понимает запоздало, когда уже раскатывает презик по члену. Но одеяло на ощупь под омегой влажное, бедра издают этот приятный звук, когда слипаются, стоит Мише их свести и поцеловать разукрашенные синяками коленки. Свет включить никто не додумывается, но глаза быстро привыкают к потемкам. И то, что перед ними… завораживает. Миша не входит на всю длину сразу, следит, как часто-часто двигаются ресницы омеги, когда тот его принимает. Внутри так жарко, так хорошо, что альфа хрипло стонет, нависает над Петей, целуя щёки и подбородок. Входит до конца и замирает, сжимая пальцы на бедре. — Хорошо? — Почти мурчит, деля одно дыхание на двоих, потому что от губ этих оторваться нереально. Мягкие, сладкие, облизывать их и облизывать. Петя подставляет кадык, откинув голову после нового толчка. Миша послушно целует и его, легонько покусывает, а когда пальцы омеги снова оказываются в его волосах, наращивает амплитуду, медленно, но глубоко, толкаясь внутрь. Кровать мерзко скрипит и, кажется, двигается каждый раз. Коленки Пети сжимают его талию, из-за чего Миша почти прилипает телом к разгоряченному и смущенному омеге, потому что взгляд все никак поймать не получается. Только стоны. Ничем не прикрытые стоны. И это лучшие звуки, что Миша слышал в своей жизни, хочется еще и еще, поэтому он меняет ритм, гладит свободной рукой омегу по волосам, снова сплетается языком с ним в поцелуе, ладонью спускаясь ниже к шее. Петя отвечает с жаром, в себе его сжимает, когда пальцы чуть давят на горло, и Мише не нужно спрашивать, нравится или нет, потому что понимает итак. Покрывает укусами-поцелуями все худенькое лицо, пока вбивается в тело, слабо контролирует уже силу, с которой сжимает бедро. Даже так, в потемках, взгляд наслаждается распаленным омегой, как красиво легли волосы, как идеально он хмурит брови, когда член альфы попадает в комок нервов. Миша настолько зачарован, что с опозданием понимает, что мокро уже и на уровне живота, хотя скорее липко и горячо. Ритм сбивается, Петя под ним хнычет и цепляется за руку, тянется к губам, а Миша с позором для себя понимает, что ни разу не прикоснулся к члену омеги. Ого, он что — способен думать? Но мысли бьются в диапазоне между «трахнуть омегу посильнее» и «зацеловать омегу до смерти». Миша пытается выполнить все и сразу, упираясь в матрас локтями, а носом утыкаясь в шею. Так и хочется куснуть, почти животное желание пометить, но… какое-то но существует, хоть его Шайдоров и не осознает. Петя вскрикивает, когда Миша входит особенно резко, и жадно хватает воздух губами, бесцельно цепляясь пальцами то за одеяло, то за плечо альфы. Но, когда Миша хочет отстраниться, чувствуя, что крыша-таки съезжает, и у основания члена становится особенно жарко, Гуменник это пресекает. Он вцепляется так, что Миша на него едва не валится, а острые коленки давят на него сильнее. Узел набухает. Мишу прорывает, все прилично сносит волной, но он не кусает подставленную шею, а тычется носом в спутанные волосы, и скулит, и стонет, и обнимает. Губами прикасается к мочке уха и шепчет дурости. Какой Петя красивый. Какой он мягкий. Как хорошо его принимает. Какая у него мягкая кожа. Как пряно и желанно он пахнет. Омега мечется, царапает его спину, целует сам, слепо тычась Мише в щёку. Перед глазами хуячит такой фейерверк, что древним китайцам не видан. На каких-то волевых Миша затаскивает себя на кровать рядом. Узел набух и встрял так плотно, что каждое движение отзывается и в омеге тоже. И все-таки у Миши получается Петю уложить себе спиной на грудь. Бедра омеги мелко дрожат, между ними мокро, но запах крышесносный, хотя сносить в голове Миши уже и нечего. Он слышит, как мешается его запах с запахом Пети, дышит его кожей, выцеловывая изгиб шеи. Легонько прикусывает место рядом с железой, и Гуменника всего подбрасывает. — Оближи. И Петя послушно высовывает язык, лижет, пальцы обсасывает, прогибаясь призывно в пояснице, пока вторая ладонь Миши так и лежит на его горле. Миша мог бы наблюдать за ним вечно, но все же опускает ладонь на аккуратным член омеги, пытается компенсировать как-то смазку, чтобы не было больно, но Пете, кажется, абсолютно на эту боль плевать. Он лишь выгибается навстречу, из-за чего узел давит на стенки, и стонет отчаянно, когда альфа начинает ему медленно надрачивать, целуя за ушком. В голове тишина, а все мысли обращены сюда, в пределы узкой скрипучей кровати, где омега в нем так нуждается, так просит своими стонами, так окутывает запахом, что отпускать не хочется. Мише кажется, что и не сможет. А презервативов у него дохуя и больше, как и неутолимого голода, потребности в ноги эти прекрасные падать и целовать каждый синячок. Миша этому вообще не сопротивляется, потому что Петя не говорит ему нет. Он кончает второй раз, хрипя что-то похожее на имя Миши. Почти плачет, когда узел чуть спадает и двигает бедрами назад, пытаясь насадиться сильнее. Он даже шлепает Мишу по руке в немой просьбе продолжить. Миша продолжает.

***

Получив моральной пизды, Миша крадется обратно, как мышь, не зная, куда себя деть. Мозг зачем-то соображает. Вселенная настолько очистилась, что пропало желание бить стены и орать на каждого, кто подышал не с той интонацией. Хотя нет, ударить все-таки хотелось — себя по лицу. Но отрезвляющая пощечина не действует. Миша очень глупо стоит перед дверью своего номера, вслушиваясь в тишину коридоров, но слышит только собственное громкое сердце. Эта штука в груди не хочет брать на себя ответственность за сошершенную… глупость? подлость? Миша даже мысленно репетирует, что сейчас нужно сказать. «Петя, прости, я мудак, но ты был такой красивый» — хуйня, объективизация. «Петь, прости, у меня давно не было омеги (да и кого угодно еще), поэтому я сорвался» — всегда есть рука, иди подрочи, а не домогайся до воспитанных омег. «Петя, прости, я просто был под воздействием гормонов, у меня сбился нахер весь цикл гона, поэтому ты попал под гребенку» — еще большая хуйня, потому что перенос ответственности на мнимую природу, которую адекватный человек может не слушать. «Петя, прости, что трахнул тебя, но я бы повторил, потому что такого у меня никогда не было, я хочу еще раз услышать твои стоны и тебя поцеловать, потому что ты пахнешь просто ахуенно» — нет, после такого Мишу только в психдиспансер сдать, как конченого сталкера и маньяка. Один вариант хуже другого, поэтому Миша думает, что будет импровизировать по ситуации. И у него еще есть время до утра, пока омега, разморенный сексом, не проснется, поэтому он что-нибудь придума… В номере горит свет. И Миша сразу же сталкивается взглядом с зелеными глазами, непонятно как он успел запомнить их цвет, если с Петей они виделись всего раз. Рот открывается в удивлении. И Миша не контролирует то, как он смотрит на омегу, особенно на его изящные ноги, которые почему-то быстро прячутся в джинсы. Петя, не дождавшись от Шайдорова какой-либо реакции, торопливо застегивает ширинку и поднимает с пола куртку. — Я… я думал, ты спишь. — Жалко выдавливает из себя Миша, растерянно наблюдая за действиями Гуменника. Его щеки все еще красные, а воротник футболки не скрывает два красных следа на шее рядом с кадыком. — Вот как. — Петя пожимает плечами, больше на него не смотря. Его больше увлекают кроссовки, задники которых приходится растягивать. — А я думал, что после первого секса от меня не будут сбегать альфы. Ну что ж, мы оба просчитались. Миша… в ахуе. В тотальном и полном, все эмоции мира бурлят у него в животе, когда омега небрежно касается его руки, но это лишь для того, чтобы Миша перестал загораживать дверь. — Первого?! На его вопрос не отвечают. Петя ловко проскальзывает мимо, делая вид, что ничего не услышал. Миша очень плохо импровизирует. Миша вообще… очень плохо все. И ему самому тоже плохо.