Redline

Полный бак, нету страха, нахуй снитчей, в руке Glock Выстрел — фраг, вау,

я имею сваг, нал Боже, кем же я стал?

Лучше спрыгнуть с моста Не подходи — это опасно

***

Трасса «Зеркальная петля» — так её называли за то, что асфальт после дождя отражал неон вывесок, словно зеркало. Пока что дождя не было, но воздух всё равно стоял влажный, тяжёлый, с запахом бензина и жжёной резины. Толпа собралась больше обычного — человек двести, не меньше. Они толпились за металлическими ограждениями, держали в руках банки с энергетиками, сигналили клаксонами, светили фонариками телефонов и свистели. Ставки сегодня были бешеные — говорят, кто-то из местных авторитетов решил по-крупному развлечься. Организаторы растянули вдоль трассы светодиодные ленты — они горели холодным синим, подсвечивая мокрый от ночной росы асфальт. В воздухе витал низкий гул генераторов и голос ведущего, который проверял микрофон: — Дамы и господа, леди и джентльмены! Сегодня у нас особенный вечер! Два титана, два короля ночных дорог! На старт выходят те, кто не знает страха! Те, на кого ставят самые крупные суммы! Толпа взревела. На стартовой прямой стояли две машины. Слева — желтый ниссан:низкий, приземистый, с хищным прищуром фар и широкими колёсными арками. Капот был обут в матовый чёрный карбон, а по бокам тянулись тонкие серебристые полосы. Машина выглядела как загнанный зверь, готовый сорваться с цепи. Рядом с ней стоял парень: высокий, подтянутый, со светлыми волосами, собранными в небольшой хвост на затылке. Он опирался локтями на капот, немного склонив голову набок, и улыбался парням через ограждение. — Парадеевич, сделай его! — крикнул кто-то из толпы. Саша поднял руку в приветственном жесте, не меняя позы. Улыбнулся уголками губ, коротко кивнул. Прозвище прилипло к нему ещё пару лет назад — кто-то из организаторов в шутку назвал его «Парадеевичем» за схожее звучание с фамилией. Толпа его любила. Любила за то, что он никогда не срывался, не хамил, не лез в драки. И всегда выигрывал. Почти всегда. Но сегодня на старте стоял тот, кто мог составить ему конкуренцию. Справа от Парадеева стояла красная эмка. Матовая, с агрессивным обвесом. Широкие колёса, низкая посадка, а из-под капота доносилось низкое урчание — двигатель прогревался, перебирая цилиндры, словно зверь в клетке перед боем. Из толпы вышел Алексей Деревяшкин. Он двигался иначе, чем Саша. Легко, почти вразвалочку. Чёрная футболка, расстёгнутая рубашка поверх, волосы растрёпаны — он выглядел так, будто только что встал с кровати, но в глазах горел тот самый огонь, за который толпа его обожала. Парень поднял обе руки над головой, приветствуя фанатов, и те ответили ему в два раза громче. — Кореш! Кореш! Кореш! — скандировали с трибун. Прозвище «Кореш» к Лёше прицепилось так же легко, как он сам вживался в любую компанию. Никто толком не помнил, кто первым его так назвал. То ли кто-то на заезде, то ли случайный зритель, то ли очередной организатор, которому он за пару минут успел помочь, посмеяться и уже перейти на «ты», как со старым знакомым. Сначала это было просто шуткой, потом — привычкой, а потом стало именем, которое знала вся ночная трасса. Наверное, дело было в том, как он держался с людьми. Лёша не делил толпу на «своих» и «чужих» — для него все были просто людьми, с которыми можно поговорить, посмеяться, поспорить. Он умел подойти так, что даже самый закрытый человек через минуту уже отвечал ему, будто они знакомы лет десять. И, может, именно поэтому «Кореш» прижилось. Потому что он всегда выглядел так, будто он уже твой. Шатен ухмыльнулся, обвёл взглядом толпу, а потом медленно повернулся в сторону Саши. Их взгляды встретились. Толпа затихла на пару секунд — это было шоу, которое они ждали больше самой гонки. Этот момент, когда два короля смотрят друг на друга. Кореш улыбнулся. Широко, почти по-мальчишески. Оскалился, сверкнув белыми зубами в неоне, и подмигнул — быстро, едва заметно, но Саша видел. Он видел каждый раз, когда Лёша делал это. И каждый раз закатывал глаза. Саша закатил их и сейчас — коротко, с выражением «господи, опять ты», но внутри у него что-то ёкнуло. Только он не подавал виду. Никогда не подавал.  — Садись уже, красавчик, — бросил он в ответ парню, но тихо, почти шёпотом, чтобы никто не слышал. Кореш хмыкнул, запрыгивая в свою машину. Дверь захлопнулась с мягким глухим звуком. Парадеевич сделал то же самое.  Внутри ниссана пахло старой кожей, бензином и немного мятной жвачкой. Саша взялся за руль, привычным движением поправил зеркало заднего вида. Пальцы дрожали — только чуть-чуть, только на старте, а потом это проходило. Он выдохнул, завёл двигатель. Мотор отозвался низким, мощным рёвом. И где-то рядом — тот же звук, но чуть выше, злее — отозвался BMW. Ведущий продолжал говорить, но Саша уже не слушал. Он настроился. Отключил всё лишнее. В уме прокручивал трассу: первый поворот — левый, потом длинная прямая, потом «бочка» — сложный правый, где многие вылетали. Он знал её до миллиметра. Потом раздался голос:  — Гонщики, готовность! Саша приподнялся на сиденье, поправляя ремень. В зеркало заднего вида он видел эмку — Лёша что-то делал в салоне, но через затемнённые стёкла было не разобрать. Вдруг стекло с водительской стороны поползло вниз. Кореш высунул голову в окно, упёрся локтем в дверь и крикнул: — Парадеевич! Блондин повернул голову. Тоже опустил стекло, но молчал — просто смотрел, приподняв одну бровь. — Ты сильно не гони, ладно? — Кореш ухмыльнулся. — Тебя и твой ниссанчик по кусочкам не хочется собирать. Сарказм сочился из каждого слова. Деревяшкин смотрел на блондина с таким притворно-заботливым выражением лица, что хотелось запустить в него чем-нибудь. Саша усмехнулся в ответ. Медленно, с вызовом. — Знаешь, Кореш… — он наклонил голову к окну. — На меня сегодня поставили столько, что я тебе даже сказать не могу. Боюсь, ты будешь должен мне полгорода, когда проиграешь. Лёша на секунду прищурился, а потом засмеялся — громко, открыто, запрокидывая голову. — А значит, твои бабки я и заберу, — он подмигнул Саше, быстро закрыл окно, и стекло бесшумно поползло вверх, скрывая его улыбающуюся физиономию. Парадеевич выдохнул. Посмотрел в лобовое стекло. Качнул головой, и на его губах тоже заиграла улыбка — против воли, против всех его правил. — Сучонок, — прошептал он одними губами. Парни были знакомы уже года три — достаточно, чтобы соперничество перестало быть случайным и стало частью ночной рутины. Толпе это нравилось особенно сильно: такие дуэты всегда притягивали взгляд, будто люди приходили не просто на гонки, а на личную историю, разворачивающуюся прямо на асфальте. Парадеевич выигрывал почти всегда. Его аккуратная, выверенная манера езды, холодная точность в поворотах и почти безошибочное чувство трассы делали его опасным соперником. Лёша же мог по пальцам пересчитать те редкие разы, когда ему удавалось вырваться вперёд и оставить за спиной желтый силуэт GT-R. Но странное дело — количество проигрышей никогда не влияло на то, как его принимала толпа. Люди всё равно тянулись к нему, кричали его имя громче остальных, ждали его появления на старте так же сильно, как и победы Парадеевича. В нём было что-то другое — не стабильность чемпиона, а азарт, непредсказуемость и ощущение, что он всё равно способен перевернуть любую гонку в последний момент. И, пожалуй, именно поэтому это жаркое соперничество любили так сильно: один — как порядок и контроль, другой — как хаос, который всегда пытается этот порядок сломать. Отсчёт пошёл. — Три! Девушка с флагом вышла на стартовую черту. Короткая юбка, высокие сапоги, клетчатый флаг в руках. Она улыбнулась в камеру и медленно подняла руки.  — Два! Толпа затаила дыхание. Даже крики стихли, остался только гул моторов и биение десятка сердец. — Один!  Саша сжал руль крепче. Пальцы перестали дрожать. Всё исчезло — толпа, ведущий, ставки. Остался только он, его машина и Кореш справа. Сердце пропустило удар. Взмах. Флаг упал. Две машины сорвались с места одновременно, вгрызаясь колёсами в асфальт, оставляя за собой две полосы жжёной резины и облако выхлопа. Толпа взорвалась криками. Старт — и мир схлопнулся до одного звука. Два мотора, два рёва, два зверя, рвущих асфальт. Жёлтый Nissan и красная BMW вылетели с линии одновременно — будто кто-то разрезал ночное небо ножом. Саша вжал педаль газа в пол. Двигатель взревел, тахометр взлетел к красной зоне, и его прижало к сиденью с такой силой, что перехватило дыхание. Он не смотрел по сторонам. Только вперёд. Но он знал — Лёша точно идёт с ним нос в нос. Первый поворот — левый, под углом почти семьдесят градусов. Саша тормозит ровно на той точке, которую просчитал ещё за час до гонки. Руль уходит влево, машина приседает на колесо, и он входит в дугу идеально, без единого скрипа резины. Но Кореш… Саша краем глаза видит, как красный силуэт не тормозит. Он идёт на срыв — входит в поворот с заносом, задние колёса визжат по асфальту, оставляя за собой две дымящиеся дуги. Лёша перекладывает руль, ловит машину в контроле и вылетает из поворота в полуметре от бампера Парадеевича. — Твою мать! — вырывается у Саши. — Придурок, разобьёшься! Он выжимает газ. Nissan рвётся вперёд, обходит BMW на прямой. В зеркале заднего вида Саша видит фары Леши — близко, слишком близко. Красная маска будто дышит ему в затылок. — Всё, кончай играть, — бормочет Саша, переключая передачу. Длинная прямая. Они идут на равных. Саша чувствует, как мотор вибрирует под капотом, как глохнет звук внешнего мира — остаётся только гул, ветер, свист и этот чёртов Кореш, который не отстаёт ни на сантиметр. BMW идёт на обгон слева. Саша закрывает траекторию. Деревяшкин уходит правее — на бордюр. Саша снова закрывает. Они идут ровно, бок о бок, рули в трёх сантиметрах друг от друга. Саша видит Лёшину руку на руле через стекло, видит, как тот улыбается — мать твою, он улыбается на скорости двести! — Ты ненормальный, — выдыхает Саша. Глаза горят. Где-то внутри, в самой глубине, что-то трепещет — не страх, нет. Азарт. Чёртов азарт на этого парня. Они входят в «бочку» — сложный правый поворот, где трасса уходит вниз и в сторону, а снаружи — бетонная стена. Саша знает этот поворот. Он проезжал его тысячу раз. Но сегодня он не может рисковать так, как Лёша.  Кореш идёт на обгон по внешней дуге. BMW дрифтует так, что заднее колесо почти касается стены, но Лёша держит. Он держит машину на одной силе воли, на одних нервах, и обходит Парадеевича в повороте. Впервые за год. Саша видит его фары в боковом стекле. Видит, как Деревяшкин проскальзывает мимо, и в ту же секунду его сердце пропускает удар. Не от страха. От злости. — Да ёбаный ты… — выжимает он, но слово тонет в визге колёс. Финишная прямая. Кореш уходит на три корпуса. Саша жмёт газ до упора, но резина уже не та, покрышки перегреты, сцепление падает. Он видит красную BMW, которая пересекает финишную линию первым. Первым. Парадеевич затормаживает, и его машина утыкается носом в стоп-линию. На секунду в салоне становится абсолютно тихо — только гул мотора на холостых и тяжёлое дыхание. Он молчит. Смотрит в лобовое стекло. Капли пота стекают по виску, рубашка прилипла к спине. А потом он с силой бьёт кулаком по рулю. — Сука! — Голос срывается. Грудь ходит ходуном. Он проиграл. Не просто проиграл — его сделали на его же трассе, на его же повороте, тот самый придурок, который улыбался на скорости двести. Саша откидывается на сиденье. Закрывает глаза на секунду. Слышит, как толпа за ограждением взрывается криками, как ведущий что-то говорит в микрофон, но он не разбирает слов. Он открывает глаза и смотрит в лобовое стекло. Там Кореш уже вышел из машины. Он поднимает руки над головой, кричит что-то толпе, а та отвечает ему в два раза громче. Его фанаты бегут к ограждению, кто-то протягивает ему бутылку воды, кто-то хлопает по плечу. Лёша сияет. Он улыбается, скалится, радостно обнимает незнакомых парней, и от этой его счастливой морды хочется одновременно задушить его и — он не знает, что ещё. Парадеевич выдыхает. Трясёт головой. И вдруг — сам не знает, почему — на его губах появляется усмешка. — Всё-таки сделал меня, — шепчет он в пустоту салона. Голос звучит устало, но в нём нет горечи. Есть только странное, тёплое чувство, которому он не даёт названия. Саша выключает зажигание. Секунду сидит неподвижно, глядя на свои руки — они всё ещё сжимают руль. Потом открывает дверь, выходит из машины. Холодный ночной воздух бьёт в лицо. Запах жжёной резины ударяет в ноздри. Со стороны трибун доносится свист — кто-то из тех, кто ставил на Сашу, недоволен. Но он не обращает внимания. Он идёт прямо к Корешу.  Толпа расступается перед ним. Кто-то хлопает его по плечу, что-то говорит — «всё нормально, Парадеевич, бывает» — но он не слышит. Он видит только одного человека. Кореш стоит у капота своей BMW, окружённый фанатами. Кто-то снимает его на телефон, кто-то хочет сделать селфи. Лёша улыбается и кивает, но когда его взгляд натыкается на Парадеевича, улыбка становится другой. Мягче, что ли. Хитрее. Он что-то говорит своему окружению, и те отходят на пару шагов, освобождая пространство. Саша подходит. Останавливается в полуметре. Смотрит сверху вниз — сейчас, в свете неона и вспышек камер, он выглядит нереально.  — Ну, — говорит Саша. Голос сухой, но в нём сквозит что-то почти уважительное. — Поздравляю, Кореш. Сегодня ты был быстрее. Деревяшкин ухмыляется. Медленно, с явным удовольствием. Он протягивает руку. — Признать поражение — это тоже искусство, Парадеевич. Саша смотрит на его ладонь. На секунду задерживается. Потом усмехается — коротко, почти издевательски — и пожимает её. Рукопожатие крепкое, уверенное. И вдруг Кореш тянет его на себя. Движение резкое, неожиданное — Саша наклоняется вперёд, теряя равновесие на полмгновения. Лёша подхватывает его за локоть и наклоняется к уху. Горячий шёпот, почти касание губ: — Прости, Сань. Прайм окончен. Саша замирает. Он чувствует дыхание парня на своей шее, чувствует запах его парфюма — тот самый, с табаком и цитрусом, который так хорошо помнит. — Но ты приезжай через час на заправку, — продолжает Лёша, и голос становится мягче, почти интимным. — Поболтаем. Он отстраняется. Улыбается. Смотрит на Сашу так, будто знает что-то, чего не знает никто другой. Саша хмурится. В голове — пустота и тысячи вопросов. Он хочет спросить, нахрена, зачем, о чём болтать, но брюнет уже разворачивается и уходит в толпу — его снова окружают фанаты, он поднимает руку в приветствии, и шум голосов заглушает всё вокруг. Парадеевич стоит неподвижно. Смотрит на его спину. На то, как Лёша смеётся над чем-то, что сказал фанат. — Наглый сучонок, — выдыхает Саша. Но голос дрожит. И в груди не злость. Что-то другое. Тёплое. Опасное. То, с чем он не знает, что делать. Он разворачивается и идёт к своей машине. Толпа вокруг гудит, кто-то кричит ему вслед ободряющие слова, но он не слышит. Он думает о том, что через час будет на той заправке. И проклинает себя за это.

***

Саша вёл и сам не знал, зачем он туда едет. Рулил на автомате, переключал передачи механически, а в голове — каша из адреналина, злости и того самого тёплого, опасного чувства, которое он отказывался называть. Дождь начался, когда он выезжал с трассы — мелкий, противный, как назло. Дворники методично смахивали капли с лобового стекла, а город расплывался в оранжевых пятнах уличных фонарей. Заправка на выезде из города: место, где ночные гонщики иногда собирались после заездов, чтобы обсудить ставки, купить энергетики и просто потусить. Сегодня там было пусто. Только одна машина — красная BMW, знакомая до боли. Саша припарковал свою у супермаркета, через пару рядов. Заглушил двигатель. На секунду замер, глядя на тонированные стёкла чужой машины. Сердце колотилось быстрее, чем во время гонки. Он выругался шёпотом, взял себя в руки и вышел под дождь. Капли тут же застучали по плечам, по голове. Он шёл не спеша, но внутри всё горело. Чего он хотел? Отжать деньги? Хотелось бы. Убить его? Лёша, конечно, заебал, но Саша скорее убил бы себя, чем его. Тогда зачем? Заинтриговал. Вот же сука. Он остановился у водительской двери. Постучал костяшками по стеклу — два раза, резко. Стекло бесшумно поползло вниз, и из салона пахнуло теплом, табаком и тем самым парфюмом, который Саша уже выучил наизусть. Леша сидел, откинувшись на водительском сиденье, почти развалившись. Одна рука лежала на руле, другая держала тонкую сигарету, которая тлела, отправляя струйку дыма в открытое окно прямо на Сашу. На голове — тёмно-синяя кепка, сдвинутая набок, почти съехавшая на глаза. Взгляд исподлобья ленивый, но внимательный. Парадеев наклонился, опёрся ладонями на опущенное стекло, не обращая внимания на капли, которые стекали по его рукам. Стекло было тёплым от салона — этот контраст отдавался дрожью где-то внутри. Сначала они просто смотрели друг на друга. Дождь шумел, где-то вдалеке сигналила машина, но между ними было тихо. Потом Саша усмехнулся. Криво, с вызовом. — Всё-таки забрал мои деньги, да? Лёша улыбнулся. Широко, самодовольно, но в глазах — что-то тёплое. — Я же сказал тебе. Прайм закончился, Сашенька. Саша дёрнул бровью от этого «Сашенька». Обычно он ненавидел уменьшительные имена. Но из уст Лёши это звучало… иначе. Почти ласково. — Как ты это сделал? — голос Саши был хриплым от адреналина и прохлады. — Что сделал? — Деревяшкин затянулся, выпустил дым в потолок, потом снова посмотрел на Сашу. — Разъебал тебя? Да вроде несложно. Просто газ вжимал. — На «бочке», — Саша прищурился. — Я видел. Ты пошёл по внешней дуге. Там же стена, ты мог… — Но не разбился же, — перебил брюнет, и в голосе проскользнула та самая мальчишеская наглость, от которой Саша хотел придушить его. — А ты, Парадеевич, расслабился. Зазнался, наверное. Думал, я всегда буду вторым? Саша опустил голову, качнул ею. Мокрые пряди прилипли ко лбу, но он не убирал их. Дождь усиливался. Капли барабанили по крыше машины, по асфальту, по плечам Саши. — Ты идиот, — сказал он беззлобно. — Чистый идиот. — Зато победитель, — Кореш посмотрел на него с вызовом. — А ты мокнешь, между прочим. Парадеевич фыркнул. Только сейчас он заметил, что зипка промокла насквозь, ткань прилипла к коже, и холод начинал пробираться до костей. Лёша молчал пару секунд, разглядывая его. Потом кивнул на пассажирское сиденье. — Садись. Коротко. Без вариантов. Саша хотел сказать что-то колкое, но вместо этого усмехнулся — сам над собой — и обошёл машину. Дверь открылась, и он нырнул в тёплый полумрак салона. Кожаное сиденье скрипнуло под мокрыми джинсами. — Только не испачкай мне ничего, — бросил Леша, даже не поворачивая головы. — А то что? — А то я с тебя и за уборку ещё сверху возьму. — Наглый ты, — повторил Саша уже в который раз за вечер, но голос прозвучал почти нежно. В салоне было тепло, пахло дымом и кожей, и от этого контраста с мокрой улицей по телу пробежала дрожь. Саша откинулся на сиденье, провёл рукой по мокрым волосам, стряхивая воду. Дождь за окном усилился — крупные капли с грохотом били по крыше, стекла начали запотевать, делая мир снаружи размытым и далёким. Лёша протянул ему пачку сигарет. Саша взял одну, но зажигалки у него не было — он вообще-то не курил, только иногда, по настроению. Деревяшкин заметил его замешательство, хмыкнул, и, не говоря ни слова, поднёс свою зажжённую сигарету к губам Саши. Быстро, без вопросов. Просто прикурил от своей. Блондин замер на секунду. Их руки соприкоснулись, и он почувствовал, как дрогнули пальцы Лёши. Или ему показалось. Он затянулся, выпустил дым в потолок. Горький вкус табака смешался с каким-то странным ощущением — будто он делает что-то неправильное, что-то, что нельзя отменить. Они курили в тишине. Только дождь, только дыхание, только запах друг друга в замкнутом пространстве машины. Потом Лёша усмехнулся. Тихо, почти про себя. Саша повернул голову и посмотрел на него — на профиль, на скулы, на эту дурацкую кепку, которая сползла на глаза. — Ты проиграл, Парадеевич, — сказал Лёша. Голос был мягким, но в нём слышалось что-то новое. Не насмешка, не победа. Что-то более глубокое. — Ты проиграл мне. Впервые за год. Саша закатил глаза — с силой, так, что почти стало больно. — Спасибо, что напомнил, — сказал он с сарказмом. — Мне очень приятно. Шатен засмеялся. Низко, горлом. И от этого смеха у Саши внутри всё перевернулось. — Слушай, — Лёша повернулся к нему всем корпусом, и в свете уличных фонарей его глаза блеснули. — Утешительный приз хочешь? Саша нахмурился. Затянулся ещё раз, медленно выдохнул дым. Посмотрел на Лешу в упор. — Какой ещё приз? — переспросил Саша, и голос его звучал хрипло. Кореш медленно отвёл взгляд. Посмотрел в лобовое стекло, где дождь размывал огни заправки в оранжевые кляксы. Сделал вид, что задумался. Протянул: — Нууу… Потом повернул голову и посмотрел прямо на Сашу. Взгляд тёмный, чуть прищуренный, и в нём — ни тени улыбки. Только серьёзность, которую Лёша редко показывал. — Допустим, я предложу тебе ночь со мной, — сказал он. Легко. Буднично. Как будто обсуждал погоду. Саша перестал дышать. На секунду — одну долбаную секунду — мир перестал существовать. Только эти слова, только этот голос, только эти карие глаза, которые смотрели на него без намёка на шутку. Он выдохнул. Дым вырвался изо рта, смешиваясь с влажным воздухом салона. Саша сдвинул брови, разглядывая Лёшу, будто видел его впервые. Пытался найти хоть что-то — усмешку, иронию, прикол. Но брюнет просто смотрел в ответ. — Ты мне трахаться предлагаешь, Деревяшкин? — голос Саши прозвучал почти насмешливо, но внутри всё тряслось. Он не знал, хочет ли он, чтобы это было шуткой.  Лёша улыбнулся. Уголки губ дрогнули, и он снова отвёл взгляд. Посмотрел вперёд, на лобовое стекло, за которым продолжал лить дождь. Поднёс сигарету к губам, затянулся. — А что? — спросил он невинно, выпуская дым в потолок. Потом повернулся и кивнул на Сашу. — У тебя вон, — он указал пальцем на его уши, — серёжки в ушах. Ты же, вроде как, по парням? Саша моргнул. Он совсем с бани упал? С чего вдруг? Они гонялись три года, соперничали, подкалывали друг друга, дышали друг другу в затылок на скорости больше двухсот — и вдруг это? — Ты совсем охуел, Кореш? — вырвалось у Саши. Голос дрогнул, и он ненавидел себя за это. Деревяшкин снова рассмеялся — тихо, почти нежно. Откинулся на сиденье, положил руку на руль. — Почему? — спросил он легко. — Я просто предлагаю тебе альтернативу. Могу даже бабки вернуть, если ты хочешь. Он пожал плечами, делая вид, что ему всё равно. Но Саша видел, как пальцы Лёши сжимают руль чуть крепче, чем нужно. Он тоже нервничал. Просто умел это скрывать. — Сань, — Лёша повернулся к нему, и голос стал мягче. — Я же не тупой. Он замолчал. А Саша смотрел на него и не мог отвести взгляд. Его глаза скользили по лицу шатена — по карим глазам, которые он видел десятки раз через стекло своей машины, по скулам, по челюсти, по волосам, которые выбивались из-под кепки. И по губам. Саша остановился на губах. Понял, что смотрит слишком долго, и дёрнулся, но было поздно. Лёша всё видел. Он усмехнулся. Медленно, с явным удовольствием. Убрал кепку с головы, бросил её на заднее сиденье. Провёл рукой по волосам, взлохмачивая их, и в свете уличных фонарей стал совсем другим — не тем наглым Корешем, который бесил всех на трассе. Другим. Настоящим. — Ты можешь просто сказать «нет» и послать меня, — сказал Лёша тихо, почти шёпотом. — Я не буду настаивать. Но не говори, что ты не думал об этом. Хотя бы раз. Не говори, что не смотрел на меня так же, как я смотрел на тебя. Он повернулся к Саше всем корпусом. Расстояние между ними было смешным — руку протяни. Саша чувствовал запах его парфюма, чувствовал тепло, исходящее от тела, и дождь за окном, и своё собственное сердце, которое билось где-то в горле. Он сглотнул. Хотел сказать что-то колкое, злое, чтобы отгородиться. Но слова застряли. Он просто смотрел на Лешу. И не мог отвести взгляд. Деревяшкин снова улыбнулся. Тихо. — Смотришь, — прошептал он. И потянулся вперёд. Саша не отодвинулся. Губы Лёши коснулись его губ — мягко, почти невесомо, будто пробуя на вкус, проверяя, не ошибся ли. Саша замер. Внутри всё оборвалось и взлетело одновременно. Он чувствовал только губы брюнета — тёплые, сухие, с лёгким привкусом табака. А потом Лёша отстранился на миллиметр и прошептал: — Скажи, что я не прав. Скажи, и я остановлюсь. Саша смотрел на него в упор. На карие глаза, в которых теперь плескалось что-то тёмное и тёплое. На родинку на щеке, которую он раньше никогда не замечал. На то, как Лёша дышал — тяжело, прерывисто. — Ты прав, — вырвалось у Саши. — Чёрт бы тебя побрал, ты прав. Он сам не понял, как это вылетело. Но когда Лёша снова наклонился к нему — на этот раз быстрее, настойчивее, с голодом в каждом движении — Саша не отстранился. Он вцепился в рубашку парня, притянул его к себе, чувствуя, как мир за окном исчезает. Саша не думал. Он просто действовал. Когда шатен снова накрыл его губы своими, Саша распахнул рот — и впустил его. Язык скользнул вперёд, встречая язык Лёши, и от этого прикосновения по всему телу пробежал разряд, от которого перехватило дыхание. И, боже, как же Лёша целовался. Это было не как в тупых фильмах — не нежно и трепетно. Это было жёстко, голодно, почти по-звериному, но в каждом движении читалась такая тягучая, такая тёплая ласка, что у Саши дух захватывало, будто он катается на самом страшном аттракционе. Лёша кусал его нижнюю губу, чуть сжимал зубами, и от этого Саша выдыхал в его рот тихий, сдавленный звук, на который сам бы никогда не решился. Деревяшкин обхватил его лицо ладонями — большими, горячими, чуть шершавыми от мозолей — и притянул к себе ещё ближе. Большие пальцы гладили скулы, а губы продолжали своё дело, и блондин чувствовал, как внутри всё плавится. Каждый нерв, каждая клетка — всё горело. Он сам не понял, когда его руки оказались на шее Лёши, когда пальцы вцепились в его волосы на затылке, когда он притянул его так сильно, что они почти столкнулись лбами. Они отстранились, только когда воздух в салоне кончился. Тяжело дышали — оба. Саша чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, как кровь стучит в висках, как всё тело вибрирует от адреналина и желания. Лёша смотрел на него. Глаза блестели в темноте салона, губы припухли, и он улыбался — той самой своей наглой улыбкой, но теперь в ней не было насмешки. Было что-то тёплое, почти уязвимое. — Сань, — выдохнул он, усмехаясь, — я, конечно, знал, что ты, возможно, не по девочкам. Но чтоб настолько... Саша фыркнул. Пытался вернуть контроль, но голос всё равно сорвался на хрип: — Рот закрой. Кореш послушно замолчал — на секунду. Пожал плечами, но улыбка осталась. Они сидели в тишине, только дыхание нарушало её. Тяжёлое, прерывистое. Саша смотрел на свои руки, которые всё ещё сжимали рубашку парня. Медленно разжал пальцы. В груди бушевало что-то огромное, тёплое и пугающее. Он проиграл гонку, проиграл деньги, проиграл всё, что строил годами — свою холодную голову, свой контроль, свою стену. И сейчас, глядя на Кореша, который смотрел на него в ответ, он понимал: он проиграл не сегодня. Он проиграл три года назад, когда впервые увидел этого наглого, дерзкого мальчишку на старте. — Ну? — спросил Саша. Голос звучал ровнее, чем он чувствовал. — Дальше что? Деревяшкин смотрел на него. Медленно облизнул губы — и у Саши внутри всё перевернулось. — Всё, что захочешь, Парадеевич, — сказал Лёша, и в его голосе не было ни капли иронии. Только тихая, почти нежная серьёзность. — Я с тобой на всю ночь. Саша сглотнул. Сердце пропустило удар. Он смотрел на Лёшу, на его припухшие губы, на тёмные глаза, на родинку у рта, которую он теперь запомнит навсегда. И понимал, что нет пути назад. Он медленно выдохнул. Провёл рукой по своим мокрым волосам, откидывая их назад. Усмехнулся — криво, с вызовом. — Тогда вези, — сказал он. — Только не гони. Я уже устал от твоего вождения за сегодня. Шатен рассмеялся — громко, открыто, запрокидывая голову. И в этом смехе не было никакой наглости. Только счастье — настоящее, почти детское. Он завёл двигатель. Машина мягко вздрогнула, и дворники начали методично смахивать дождь с лобового стекла. Саша откинулся на сиденье, глядя на дорогу. Чувствовал, как машина трогается с места, как городские огни начинают расплываться за стеклом. Он не знал, куда они едут. Не знал, что будет через час. Но знал одно — он сидит в машине Кореша, и в груди у него тепло, и губы всё ещё помнят его вкус. И это, кажется, было важнее любой гонки.

***

Дверь за ними захлопнулась — глухо, с металлическим щелчком. И в ту же секунду Лёша развернул Сашу, прижимая его спиной к деревянной поверхности. Саша не успел ни охнуть, ни усмехнуться — брюнет уже накрыл его губы своими, требовательно и жадно, вкладывая в поцелуй весь адреналин прошедшей ночи. Руки его скользнули по талии блондина — сжали, впиваясь пальцами в промокшую ткань рубашки, будто проверяя, насколько Саша настоящий. А потом — медленно, с нажимом — пошли вверх. Лёша очертил его торс через мокрую ткань, чувствуя, как Саша напрягается и выдыхает ему в рот, потом добрался до груди и задержался на мгновение, ощущая, как часто бьётся сердце под его пальцами. Он провёл ладонями по ключицам, добрался до шеи — и сомкнул руки в кольцо, не сжимая, но и не отпуская, поглаживая большими пальцами кожу под челюстью. Саша выдохнул. Его собственные руки уже лежали на бедрах парня — он притянул его к себе, с силой, почти грубо, вжимая их тела друг в друга. Чувствовал, как горячий Лёша прижимается к нему, как его дыхание сбивается, как он кусает его нижнюю губу, прежде чем оторваться. Губы шатена припухшие, а взгляд тёмный, бешеный. Он уткнулся носом в шею Саши, провёл губами по горячей коже, и его голос прозвучал хрипло, срываясь на шёпот: — Ты не представляешь, Сань, как долго я ждал тебя, — Лёша усмехнулся той самой, опасной, наглой улыбкой и схватил его за руку. Повёл через коридор, не включая свет — только уличные фонари за окнами, размытые дождём. Саша шёл за ним, чувствуя, как сердце бьётся где-то в горле, как тело гудит от каждого прикосновения, которого ещё не было, но которые уже обещаны. Они вошли в комнату. Брюнет толкнул Сашу на кровать и тот упал на спину, подскочил на матрасе, в следующую секунду уже наблюдая, как Лёша забирается на него сверху, садится на его бёдра, нависая всем телом. — Ну здравствуй, Парадеевич, — прошептал он и снова поцеловал. Глубоко, влажно, с языком, и Саша застонал ему в рот, не сдерживаясь. Лёша целовал его, а руки уже стягивали мокрую зипку с плеч, оголяя кожу. Саша помогал, нетерпеливо дёргая ткань, пока кофта не полетела на пол. Шатен провёл ладонями по его груди — от ключиц до живота, сжимая, поглаживая, и Саша выгибался под ним, теряя контроль. А потом Лёша наклонился к его уху. Там, где сережка — маленькая, серебристая, которую Саша никогда не снимал. Он коснулся её губами — сначала нежно, почти благоговейно. Потом облизал, провёл языком по мочке, и Саша вздрогнул всем телом, выдохнув протяжно и хрипло. — Тебе нравится, да? — прошептал Леша прямо в ушную раковину, облизывая её и покусывая край. — Я знал. Я всегда знал, что ты будешь таять от этого. — Лёх, — выдохнул Саша, и голос дрогнул. Лёша снова лизнул сережку, прикусил мочку — чуть больнее — и прошептал горячим шёпотом: — Так долго я этого хотел, Сашенька.  Саша протяжно выдохнул, шумно, сквозь сжатые зубы, и его глаза затуманились. Ладони сами легли на бёдра Лёши, скользнули ниже, нащупывая карманы джинс. Блондин запустил руки внутрь, под ткань, сжал его ягодицы сквозь деним крепко, собственнически, вминая пальцы в упругие мышцы. Лёша улыбнулся — довольно, хищно. И замер, чувствуя, как под ним Саша наливается тяжестью, как твердеет, упираясь в его бедро. — О, — выдохнул Леша почти с восхищением. — Уже?  Он снова улыбнулся, чуть наклонился, и начал двигаться — совсем чуть-чуть, едва ощутимо, создавая трение через джинсы, через слой ткани. Медленно, дразняще. Саша запрокинул голову, уронив её на подушку, глаза закатились — искусно, как умеет только он, и выдохнул хрипло, почти молитвенно: — Боже, Лёша… Шатен на мгновение замер. Потому что готов был поклясться, что ничего сексуальнее в своей жизни не видел. Саша — с разметавшимися по подушке волосами, с приоткрытыми губами, с этой светлой, бледной шеей, открытой ему, доверчивой. Красивый. До одури. — Ты просто пиздец, — прошептал Леша, наклоняясь. Он поцеловал его шею, в ту точку под челюстью, где бился пульс. Потом ниже, ключицу, облизал, прикусил. Саша, не открывая глаз, запустил пальцы под рубашку и футболку Лёши, подцепил их и потянул вверх. — Сними это, — сказал он. Голос низкий, с хрипотцой, не терпящий возражений. Тот послушался. Поднял руки, и Саша стянул с него одежду за один рывок, скинул на пол. А потом положил ладони на бёдра парня, провёл вверх, по талии, очерчивая изгиб, чувствуя мышцы под пальцами. Выше, по груди, скользнул по соскам, задержался, надавил. Лёша смотрел на него зачарованным взглядом. Следил за его руками. За тем, как они двигаются по его телу, как будто изучают каждую линию. Губы приоткрылись, дыхание сбилось. — Саш… — выдохнул Леша, и голос его дрогнул. Он перехватил руку Саши, прижал её к своей груди, ближе, сильнее. — Ты убиваешь меня, серьёзно. Саша приоткрыл глаза, почти тёмные, расширенные, и медленно улыбнулся той — опасной, наглой — улыбкой, которая была у Леши в начале. И прошептал: — Я ещё не начинал. Саша потянул его за пояс джинс, расстегнул пуговицу одним движением, дернул молнию. Леша приподнялся на коленях, помогая стянуть их вместе с боксерами, сбрасывая с себя остатки одежды. Саша изогнулся, скидывая свои джинсы, и через секунду они оба оказались обнажёнными — только дождь за окном продолжал размывать фонари в жёлтые пятна. Шатен замер на мгновение. Смотрел сверху, не в силах отвести взгляд. Саша лежал под ним — бледная кожа, чуть влажная от испарины, и эти мышцы, которые он так долго разглядывал в спортзале, в раздевалке, украдкой. Пресс — рельефный, каждый кубик выделялся под кожей. Он склонился и провёл языком по животу, медленно, от пупка вверх, обводя каждый кубик, вжимаясь в них, чувствуя, как Саша вздрагивает и напрягается под ним. Лёша провёл ладонями по его рукам — по бицепсам, твёрдым, накачанным, которые так часто видел вцепившимися в руль, но никогда вот так — доступными, расслабленными, под его пальцами. Господи, сколько раз он мечтал дотронуться до них, сжать, провести, почувствовать, какие они под кожей. А теперь они здесь. Под его руками. — Ты просто ангел, — прошептал Леша, поднимая глаза. — Ты такой красивый, Саш, это просто пиздец. Ты вообще понимаешь, как ты выглядишь? Красивый до пиздеца. Сколько раз я мечтал увидеть тебя вот так, а не когда ты сжимаешь руль в тачке, — голос Лёши сел, сорвался на шёпот. — Я с ума сходил, представляя. А ты реально… просто пиздец. Саша усмехнулся, но улыбка вышла мягче, чем он хотел. Он притянул Лёшу к себе, целуя в губы, и Лёша ответил жадно, вжимаясь телом, чувствуя кожу о кожу. — Мечтал, да? — голос низкий, хриплый, не просящий, а требующий. Лёша кивнул, входя в него медленно. Аккуратно. Настолько, насколько позволяло его собственное гудящее тело. Он чувствовал, как Саша принимает его — горячий, тугой, сминающийся под ним. Блондин выдохнул протяжно, сквозь зубы, и пальцы на бёдрах парня сжались сильнее, вминаясь в кожу, притягивая его ближе. — Я так мечтал обыграть тебя, — прошептал Лёша прямо в губы, двигаясь медленно, чувствуя каждое движение, каждую дрожь под собой. — Ты просто сука, Саш. Ты даже не представляешь. Но потом понял, что хочу не выигрывать. Хочу забрать тебя вместо приза. Прижать где-нибудь к стене. Поцеловать так, чтобы ты запомнил меня на всю жизнь. Саша приоткрыл глаза, тёмные, блестящие. И усмехнулся той же опасной улыбкой — наглой, дерзкой. — Я видел, как ты смотришь, Лёх. Думал, я не замечаю? — он приподнял бёдра, встречая движение, и его голос сорвался на стон, но он продолжил, не сдаваясь, не становясь слаще. — Ты не скрываешь, когда хочешь кого-то. Я знал, что ты придёшь когда-нибудь. Хотел этого не меньше тебя. Шатен зарылся пальцами в его волосы, сжал, запрокидывая голову Саши выше, открывая шею, и ускорился. Саша встретил его — жёстко, сильно, пальцами впиваясь в его бёдра, в ягодицы, направляя, задавая ритм. Они двигались вместе — резко, глубоко, до хрипа, до сбитого дыхания. Лёша смотрел в его глаза. В эти знакомые, горячие, бесстыжие глаза. И думал, что никогда не видел никого красивее. Никого, кто бы так же впивался в него взглядом, кто бы так же сжимал его кожу пальцами, оставляя следы. Они закончили почти одновременно. Саша выгнулся, выдохнув имя Лёши с такой хрипотой, что у того всё внутри перевернулось. Шатен следом, уткнувшись в его шею, выдыхая что-то неразборчивое. Деревяшкин упал на него, тяжело дыша, и поцеловал под ушком — невесомо, нежно, контрастируя с тем, что было секунду назад. Саша обнял его в ответ, прижимая к себе, перебирая пальцами мокрые волосы на затылке. — Может, — прошептал Саша, и голос его, всё ещё хриплый, звучал почти насмешливо, но тепло, — я всё-таки что-то выиграл сегодня? Лёша на секунду замер, будто вопрос Саши ещё не успел до него дойти до конца — растворился где-то между шумом дыхания и влажным ночным воздухом. Он медленно поднял взгляд. И попал прямо в него. В эти изумрудные глаза — яркие в полумраке трассы, подсвеченные редкими фонарями и отблесками мокрого асфальта. Он видел их сотни раз — через стекло, на старте, в отражении желтого кузова, когда машины стояли рядом, ревели, дрожали от нетерпения. Тогда между ними всегда было что-то вроде дистанции: металл, скорость, азарт, соперничество. А сейчас ничего этого не было. Только он. Саша был слишком близко. Настолько, что Лёша видел, как в его взгляде ещё не до конца успокоился адреналин — как дрожит в нём остаток гонки, как усталость смешивается с каким-то почти детским ожиданием ответа. Влажные пряди волос прилипли к вискам, дыхание всё ещё сбивалось, и от этого он казался не тем уверенным гонщиком, которого все знали, а живым, настоящим — слишком настоящим. Лёша невольно чуть наклонился ближе, будто проверяя, не исчезнет ли это всё, если моргнуть. Не исчезло. И тогда он выдохнул — тихо, почти неслышно, с какой-то странной мягкостью внутри, которую сам от себя не ожидал. — Я… — начал он и на секунду усмехнулся уголком губ, словно сам себе не верил. Пальцы сами поднялись — осторожно, почти неуверенно — и коснулись Сашиного запястья, затем ладони. Просто чтобы убедиться: тепло настоящее. — Как же ты… — Лёша на мгновение запнулся, взгляд снова скользнул по его лицу, по губам, по этим невозможным глазам. — Какой же ты хороший, блять. Слова прозвучали тише, чем шум города вокруг, но тяжелее любого признания. Он прикрыл глаза, будто собираясь с решимостью, и только потом, уже не отводя взгляда, тихо добавил: — Я не знаю, как ты вообще умудряешься оставаться таким после всего этого. И в следующую секунду в его взгляде наконец-то появилась улыбка — та самая, тёплая, живая, которую Саша, может быть, и правда никогда раньше не видел так близко. Лёша наклонился и поцеловал его снова — уже не как вспышка после гонки, а как выбор. Блондин не успел даже вдохнуть нормально, когда Лёша снова поцеловал его — будто не мог остановиться, будто каждый предыдущий раз только подталкивал к следующему. Этот поцелуй был глубже, смелее, но всё ещё странно бережный, как будто Лёша всё время держал себя на грани, не переходя её полностью, и в этом была какая-то почти мучительная нежность. Он сел ближе, окончательно сокращая расстояние между ними, и Саша машинально подхватил его — ладони легли на талию, уверенно, привычно, с тем самым собственническим движением, от которого Лёша тихо выдохнул прямо ему в губы. Шатен запустил пальцы в его волосы, сначала просто перебирая пряди, а потом осторожно собрал их на затылке, словно искал удобный якорь, за который можно держаться. От этого движения Парадеев сильнее сжал его талию, притягивая ближе, и на секунду в этом жесте было слишком много всего — усталость после гонки, адреналин, и что-то новое, от чего внутри всё продолжало переворачиваться. Лёша оторвался первым. Не резко — медленно, будто не хотел уходить слишком далеко даже на сантиметр. Он остался совсем близко, так что их дыхание всё ещё путалось, и посмотрел на Сашу так, как будто только сейчас окончательно поверил, что всё это реально. Саша чуть приподнял бровь, не убирая рук с его талии: — Ты чего? Деревяшкин не ответил сразу. Только смотрел — долго, внимательно, будто запоминая каждую черту, которая до этого существовала для него только за стеклом машины, на старте, в реве двигателя и вспышках света. Потом он чуть усмехнулся, совсем мягко, и в этой улыбке было что-то почти растерянное. — Я не могу поверить… — тихо сказал он наконец. Голос у него всё ещё был тёплый, сбившийся. — Что ты согласился. Лёша на секунду опустил взгляд на его губы, потом снова поднял глаза. — И что ты правда здесь. Блондин не ответил сразу. Просто смотрел на него — на это лицо, на эту улыбку, на дыхание, которое всё ещё не успело успокоиться после гонки и будто смешалось теперь уже с чем-то другим. И внутри у него снова всё перевернулось. Он провёл пальцами по его боку чуть сильнее, ближе притягивая к себе, будто проверяя, что Лёша не исчезнет, не растворится в ночи вместе с дымом трассы. — Ты… — Парадеев выдохнул и усмехнулся, коротко, почти бессильно. — Ты вообще понимаешь, как на меня смотришь? Лёша чуть склонил голову, всё ещё держась за его волосы, и улыбнулся уже спокойнее — теплее, глубже, без прежней растерянности. Саша наклонился ближе, почти касаясь лбом его лба, и тихо добавил, уже совсем иначе: — Такой ты… сладкий. И от этих слов Лёша на секунду закрыл глаза, будто не выдержал, как сильно это звучит здесь и сейчас — под фонарями, после гонки, между двумя мирами, которые наконец перестали быть разными. Он уткнулся носом в его шею, выдохнул тепло и расслабленно, всем телом обмякая на Саше. Блондин перебирал пальцами его влажные волосы, чувствуя, как бешено колотится сердце Лёши — так же громко, как и его собственное. Дождь за окном стихал, превращаясь в тихий, сонный шум. — Ну что, — прошептал Саша, усмехаясь в темноте, — теперь ты мой приз, или я твой? Лёша хрипло рассмеялся, приподнялся на локтях и посмотрел на него сверху вниз. В полумраке блеснула та самая хитрая улыбка. — А давай завтра ещё погоняем? Вдвоем, без всех, — сказал он, наклоняясь к самому уху Саши. — И посмотрим, кто кого заберёт на этот раз. Саша приоткрыл глаза, лениво улыбнулся и провёл ладонью по его спине, останавливаясь на пояснице. — Договорились, — выдохнул он. — Но предупреждаю: в этот раз я приеду первым. Лёша фыркнул, поцеловал его в уголок губ и рухнул рядом, притягивая к себе, укутывая их обоих в сбитое одеяло. — Парадеевич, — пробормотал Лёша уже сквозь сон. — Ты даже не представляешь, что я тебе завтра покажу. — Боюсь представить, — усмехнулся Саша, чувствуя, как проваливается в тепло, в объятия, в это странное, щемящее спокойствие. Дождь за окном почти затих. Над городом повисла та самая тишина, которая бывает только перед чем-то новым.