Там, где кончается война

***

      Хогсмид в начале ноября встретил её привычной сыростью — той особой, липкой влажностью, которая не столько мочит, сколько пропитывает насквозь, проникает под шерстяную мантию, оседает на коже холодной испариной и заставляет кости ныть тупой, протяжной болью. Морвенна Блэкбрайер — теперь она звалась Элинор Спектор — стояла у витрины своей маленькой книжной лавки и наблюдала, как редкие прохожие торопливо ныряли в «Три метлы» или «Кабанью голову», спасаясь от пронизывающего ветра, который гнал по мостовой пожухлые листья и обрывки старых газет. Она не чувствовала этого холода - или давно научилась не замечать его, как научилась не замечать многое другое за прошедшие полгода. Стекло отражало её новое лицо: волосы, некогда тёмные, как вороново крыло, теперь были совершенно седыми - пепельно-белыми, без единой тёмной пряди, словно она состарилась за одну ночь. Она убрала их в строгий, безупречно гладкий пучок на затылке, и седина казалась неестественно яркой на фоне бледной, почти прозрачной кожи. Черты лица стали чуть мягче, чем раньше, — скулы ниже, губы полнее, нос с лёгкой горбинкой, которую она оставила намеренно, чтобы не быть совсем неузнаваемой. Но один глаз — тот, что слева, — по-прежнему был мёртв: затянут белесой, молочной пеленой, непроницаемой и тусклой, как замерзшее озеро в сумерках. Она могла изменить форму лица, цвет волос, даже форму глазниц, но этот проклятый глаз оставался неизменным. Она помнила, как получила его, хотя многое другое стёрла из памяти навсегда.       Лавка называлась «Свиток и перо» — название, которое она выбрала сама, потому что оно ничего не значило и ни к чему не обязывало. Внутри пахло старым деревом, пылью и типографской краской — запахами, которые успокаивали её больше, чем любые зелья, возвращая в то единственное время, когда она чувствовала себя в безопасности: в раннем детстве, когда она зарывалась носом в старые фолианты в библиотеке отца. Полки ломились от книг: потрёпанные, с выцветшими корешками тома по истории магии соседствовали с новенькими, пахнущими свежей бумагой изданиями по травологии; в дальнем углу, за маскировочными чарами, ютилась стопка запрещённых книг, которые она продавала только тем, кто знал пароль и приходил после полуночи. Стены были выкрашены в тёплый, приглушённый зелёный цвет, на полу лежал вытертый ковёр с геометрическим узором, у камина стояли два продавленных кресла с высокими спинками — она любила сидеть там с чашкой чая, когда в лавке не было посетителей. Небольшой прилавок из тёмного дуба занимал центр комнаты; на нём всегда лежала открытая книга — Морвенна перечитывала её раз за разом, чтобы не думать о том, чего не помнила.       Морвенна была расчётлива и осторожна: она никогда не привлекала внимания, никогда не задерживалась на одном месте дольше необходимого, и за полгода в Хогсмиде никто не заподозрил в ней бывшую пожирательницу смерти. Она была просто тихой, нелюдимой женщиной с седыми волосами, которая держалась особняком и ни с кем не сближалась. Она знала, что за ней не следят - авроры давно прекратили охоту на мелких союзников Волан-Де-Морта, переключившись на крупных целей, — но привычка к конспирации въелась в неё так глубоко, словно была невыводимым пятном на белой рубашке. Она редко покидала лавку, заказывала продукты через сову и общалась только с самыми необходимыми людьми — поставщиками книг, случайными покупателями, хозяином соседней кондитерской, который иногда заходил поболтать и которого она вежливо выпроваживала под предлогом работы.       Но сегодня что-то было не так. С самого утра её преследовало ощущение лёгкого беспокойства — странная, вибрирующая тревога, которая не имела ни причины, ни источника. Она кололась где-то в основании черепа, заставляя её чаще обычного поглядывать на дверь, прислушиваться к шагам на улице. Морвенна приписала это надвигающейся грозе — небо за окнами тяжелело с каждой минутой, наливаясь свинцовой белизной, — но внутренний голос, тот самый, что помог ей выжить в войну, настойчиво шептал: будь настороже. Она уже собиралась закрыть лавку пораньше и уйти в свою маленькую комнату на втором этаже, чтобы переждать непогоду за чтением, но колокольчик над дверью звякнул раньше, чем она успела снять мантию с вешалки.       В дверях стоял высокий мужчина с копной рыжих волос, слегка тронутых сединой на висках. Он был одет в потёртую дорожную мантию тёмно-синего цвета, на плечах блестели капли дождя, а на вороте темнело мокрое пятно - видимо, он шёл по улице без капюшона. Морвенна скользнула по нему взглядом — как делала всегда, оценивая потенциальную угрозу или пользу, — и отметила про себя, что незнакомец вполне симпатичен. Не её типаж, конечно: слишком грубые черты, тяжёлая челюсть, широкие плечи, и этот глубокий шрам, который пересекал левую бровь, спускался по виску к скуле и исчезал где-то у уха, оставляя после себя неровный, белесый рубец на загорелой коже. Но в его манере было что-то, что заставило её задержаться на мгновение дольше, чем следовало, — в том, как он стоял, как его пальцы сжимали край мантии, как он наклонил голову, стряхивая дождевые капли. А ещё она заметила, что левое ухо у него отсутствовало — вместо него виднелся неровный, давно заживший рубец, словно кто-то отсек его заклинанием, оставив лишь сморщенный край кожи. Интересно, подумала она машинально, и тут же приказала себе не отвлекаться.       — Добрый день, — сказала она ровным, лишённым интонаций голосом. — Чем могу помочь?       Мужчина поднял глаза, и Морвенна встретилась с ним взглядом. Его глаза были светлыми, почти прозрачными в тусклом, сером свете, который просачивался сквозь окна, цвета старого янтаря или выдержанного виски, с тёмными крапинками вокруг зрачков. В них мелькнуло что-то похожее на удивление, или узнавание, но она не могла быть уверена, потому что он быстро опустил голову и сделал шаг вперёд, разглядывая полки с притворной заинтересованностью. Морвенна поймала себя на том, что разглядывает его руки - крупные, с длинными пальцами, на одном из которых поблескивало простое серебряное кольцо. Она не могла отделаться от ощущения, что уже видела эти руки, сжимающие перо или бокал, но в памяти зияла пустота. — Я ищу кое-что по защите от тёмных искусств, - ответил он, и голос его был низким, с хрипотцой, которая появляется у людей, слишком много говоривших или слишком долго молчавших. — У вас есть старые издания? Не те, что в продаже у всех, а настоящие. Морвенна на мгновение задержала на нём взгляд, оценивая. Он не походил на аврора — слишком небрежен, слишком расслаблен для охотника, хотя в осанке чувствовалась выправка бывшего бойца. Скорее, он был кем-то вроде неё самой: человеком, который пережил войну и теперь пытался склеить жизнь из осколков, притворяясь, что это возможно. Она кивнула и указала на дальний угол, где тусклый свет от одинокой свечи освещал стеллажи с пыльными фолиантами.       — Там, за стеллажом с картами, — сказала она. — Если найдёте, что интересует, скажите.       Он поблагодарил коротким кивком и направился в указанном направлении, а Морвенна осталась у прилавка, чувствуя, как сердце бьётся чуть быстрее обычного. Она приказала себе успокоиться: это всего лишь посетитель, один из многих, но странное чувство не уходило. Она поймала себя на том, что следит за его движениями, за тем, как он перебирает книги, как наклоняет голову, читая корешки, как его пальцы скользят по кожаным переплётам. В этом жесте было что-то до боли знакомое, может быть, в том, как он чуть прищурился, вглядываясь в выцветшие буквы, или в лёгкой усмешке, тронувшей уголки его губ, когда он нашёл нужный том. Она не знала, откуда это ощущение, но оно разливалось по груди горячей волной, и она сжала край прилавка, впиваясь ногтями в дерево, чтобы отрезвить себя. Боль пришла резкая, привычная — она часто прибегала к ней, чтобы прогнать наваждения, — и сознание прояснилось.        Несколько минут спустя он вернулся с двумя книгами в руках - старыми, в потёртых кожаных переплётах, с золотым тиснением на корешках, почти стёртым временем. Он положил их на прилавок, и Морвенна машинально провела пальцами по корешкам, проверяя подлинность и состояние. Кожа была сухой и потрескавшейся, бумага пожелтела, но заклинания сохранения были наложены добросовестно - книги стоили своих денег. — Это редкие экземпляры, - сказала она, не поднимая глаз. — Стоят дорого.       — Я заплачу, - ответил он, и в голосе его послышалась лёгкая усмешка, будто он знал что-то, чего она не знала. — Не каждый день находишь такое в захолустной лавке.       Она подняла взгляд и снова встретилась с ним глазами. Вблизи она разглядела его лицо лучше: глубокие тени под глазами, жёсткая складка между бровей, сухие, потрескавшиеся губы. Он был красив той грубой, небрежной красотой, которая обычно оставляла её равнодушной, но сейчас что-то кольнуло под рёбрами — острая, необъяснимая боль, похожая на сожаление, и она поспешно опустила глаза, чтобы он не заметил её замешательства. — Пятнадцать галеонов, — девушка назвала цену, немного завысив её, чтобы проверить его реакцию.       Он не моргнул, доставая кошелёк из внутреннего кармана мантии. Морвенна заметила на его запястье, когда он потянулся к монетам, татуировку — какую-то руну, напоминавшую древнескандинавский символ, но она не успела разглядеть её, потому что он быстро опустил рукав, словно не хотел, чтобы она видела. Она аккуратно отсчитала сдачу и протянула книги в коричневой обёрточной бумаге, перевязанные бечёвкой. — Приходите ещё, — сказала она с дежурной вежливостью, но в голосе прозвучала едва заметная хрипотца, которую она сама от себя не ожидала.       Он задержался на мгновение, глядя на девушку с каким-то странным выражением - не злым, не радостным, а почти болезненно-внимательным, словно пытался запечатлеть каждую черту её лица. Затем кивнул, развернулся и вышел, оставив за собой звон колокольчика и холодный порыв ветра, ворвавшегося с улицы.       Морвенна осталась одна. Она медленно провела рукой по лицу и почувствовала, что пальцы слегка дрожат - мелкая, нервная дрожь, которую она не могла контролировать. Она не понимала, что с ней происходит, и это раздражало её больше всего: она привыкла контролировать каждое своё движение, каждую мысль, каждое биение сердца. А сейчас внутри неё разрасталось что-то тёмное и липкое, чему невозможно было дать названия…       Она подошла к витрине и прижалась лбом к холодному стеклу, вглядываясь в пустую улицу. Посетитель уже скрылся за поворотом, и только мокрый асфальт блестел под серым, низким небом, отражая редкие огни фонарей. Морвенна сжала челюсти так сильно, что свело скулы, и мысленно приказала себе забыть о нём. Он просто покупатель. Один из многих. Ты не знаешь его. Ты никогда его не знала.       

***

      Джордж Уизли вышел из лавки и остановился под козырьком соседнего дома, давая дождю стечь с мантии. Вода струилась по его лицу, смешиваясь с потом, выступившим на лбу, и затекала за воротник, но он не замечал холода. Он сжимал в руках свёрток с книгами, и его пальцы побелели от напряжения. Мысли его были далеко — он узнал её с первого взгляда, несмотря на изменённое лицо, несмотря на новый цвет волос. Этот мёртвый глаз, затянутый белой пеленой, нельзя было спутать ни с чем. Он видел его в кошмарах достаточно часто — в те ночи, когда просыпался с криком и хватал ртом воздух, чувствуя, как стены комнаты сжимаются вокруг него.       Прошло полгода с тех пор, как он в последний раз пытался найти её. Тогда он ещё надеялся, что она просто скрывается, что у неё были причины, что он сможет поговорить с ней, понять, возможно, даже простить. Но теперь, стоя под холодным, пронизывающим дождём, он чувствовал только горечь и злость, которые не утихли бы, сколько бы он ни пытался заглушить их работой, огневиски, бессонными ночами в мастерской, где он изготавливал вредилки, пытаясь вернуть хоть немного радости в свою опустошённую жизнь. Ему был всего двадцать один год, но он чувствовал себя стариком, прожившим несколько жизней (и потерявшим их все).       Она не помнила его. Это было ясно по её вежливому, совершенно чужому взгляду. Она смотрела на него так, как смотрела бы на любого незнакомца, и это было хуже, чем если бы она ударила его проклятием, чем если бы она крикнула ему в лицо, что ненавидит его. Джордж знал, что она стёрла себе память, он проверил, расспросил нужных людей, собрал по крупицам информацию, заплатив за неё немалые деньги и потратив последние крохи своего терпения. Обливиэйт, наложенный на себя, это требовало либо огромной силы воли, либо полного отчаяния. Он не знал, что из этого было правдой, и это сводило его с ума, потому что он не мог решить, как к этому относиться.       Он сунул книги под мышку и зашагал по мокрой улице к «Кабаньей голове», где снял комнату на пару дней. Ему нужно было подумать, и он знал, что в тишине старого трактира, пропахшего табаком и элями, ему будет легче собраться с мыслями, чем в квартире в Лондоне, где всё напоминало об утерянной половине. В «Норе» он не мог оставаться подолгу - слишком много воспоминаний. Мама старалась не плакать при нём, но он видел, как её взгляд задерживается на пустом стуле Фреда, и это разрывало его на части каждый раз. Отец стал тише, молчаливее, и Джордж не выносил этой тишины — в ней слишком громко звучало отсутствие брата.       Джордж закрыл за собой дверь комнаты, маленькой, с низким потолком и покосившимся шкафом, кинул свёрток на кровать, снял мокрую мантию и сел на край узкой кровати, уставившись в стену, покрытую выцветшими обоями. Комната была холодной, от окна тянуло сквозняком, и он слышал, как за стеной кто-то кашлял и гремел посудой. Но он не замечал этих звуков, обращая внимание только на собственное дыхание и гулкий стук сердца, отдающийся в висках. Воспоминания нахлынули с новой силой - не те, которые он хотел бы забыть, а те, которые он пытался похоронить под слоем будничной суеты. Но стоило ему остаться одному, и они всплывали, как трупы в осушенном болоте.       Он снова видел тот коридор. Слышал взрыв, который разнёс стену рядом с Фредом. Помнил, как его брат упал — медленно, как в замедленной съёмке, — и как мир вокруг него рухнул в одно мгновение. Он помнил, как кричал, как пытался поднять его, как его руки были в крови, которая не останавливалась. Помнил пустые глаза Фреда, которые смотрели сквозь него в потолок, и собственное бессилие, которое душило его. Они были близнецами, они были единым целым, и когда Фред ушёл, Джордж потерял половину себя — ту, что умела смеяться без причины, ту, что видела во всём шутку, ту, что держала его на плаву все эти годы.       Он вспомнил её в Хогвартсе, ту, другую Морвенну, которая сидела в библиотеке в своём углу, холодная и неприступная. Он не знал, что его тогда привлекло в ней — возможно, вызов, брошенный его обычной, весёлой жизни, возможно, что-то более глубокое, что он не мог объяснить даже себе. Они говорили часами: о магии, о жизни, о звёздах. Он помнил, как она смеялась, редко, но когда это случалось, этот смех звучал как хрустальный колокольчик, и он готов был слушать его вечно. И он помнил, как она отстранялась каждый раз, когда он пытался переступить грань, словно возводя невидимые стены вокруг себя. Она никогда не говорила о том, что чувствует, но он видел это в том единственном глазу, который был живым. Она боялась. И он не знал, чего именно.       А потом началась война… Он узнал, что Блэкбрайер примкнула к пожирателям. Это было как удар под дых - физическая боль, от которой перехватывало дыхание. Он не мог поверить, что девушка, с которой он делился своими мечтами, могла выбрать сторону убийц. Он искал её, пытался поговорить, но она избегала его, как прокажённого. И когда они встретились в битве за Хогвартс, он увидел её в рядах врага. Она выглядела потерянной, почти сломленной, и в тот момент он почувствовал не ненависть, а что-то похожее на жалость…       Теперь, спустя полтора года, он нашёл её. И она не помнила ничего. Это было жестоко. Она стёрла себя из его жизни, не оставив даже возможности для объяснений. Он знал, что должен злиться, что должен ненавидеть её за всё, что она сделала. Но внутри него, где-то глубоко, всё ещё теплилось то старое чувство, которое не давало ему покоя все эти годы. Он провёл рукой по лицу и вздохнул. Завтра он снова пойдёт в её лавку. Ему нужно было знать, зачем она это сделала.              

***

      Морвенна Блэкбрайер впервые заметила близнецов Уизли на четвёртом курсе, когда они ворвались в библиотеку с грохотом, достойным стада взбесившихся тевторов. Она сидела в самом дальнем углу, за стопкой книг по теории превращений, и подняла голову ровно настолько, чтобы зафиксировать нарушителей порядка. Оба были рыжими, долговязыми и до неприличия похожими друг на друга. Однако Морвенна сразу заметила разницу: один из них, тот, что шёл слева, улыбался шире и казался более беззаботным, а второй, справа, имел в глазах какой-то расчётливый блеск, который она оценила. Она не любила людей, но умела их читать.       Она не думала, что они заметят её. Но через десять минут один из них — тот, с расчётливым взглядом, — возник перед её столом.       — Ты же Блэкбрайер, да? — спросил он. — С когтеврана. Девчонка, которая никогда не разговаривает.       Она подняла на него недовольный взгляд, но парнишка только улыбнулся ещё шире.       — Я Джордж, — представился он, протягивая руку. — А та ходячая катастрофа — Фред. Мы собираемся кое-что сотворить, но нам нужен кто-то, чтобы быть на шухере. Ты как?       — Я не интересуюсь дурацкими выходками, — сказала она. — И если вы не уйдёте, я доложу мадам Пинс о том, что вы искали запрещённые книги по созданию взрывчатки.       Джордж удивлённо приподнял бровь, и в его глазах мелькнул интерес.       — Откуда ты знаешь, что мы искали? — спросил он, чуть наклонившись.       — У тебя на рукаве следы пыли с верхней полки, где хранятся книги по алхимии и взрывным заклинаниям. Ничего другого там нет, — ответила она, не повышая голоса. — Можешь не утруждаться врать.       Он рассмеялся — негромко, искренне, и этот смех задел что-то внутри неё, хотя она не подала виду.       — Ты до опасного наблюдательна, — констатировал он. — Мне это нравится.       Она не ответила, просто отвернулась и продолжила читать, давая ему понять, что аудиенция окончена. Он постоял ещё пару мгновений, а потом исчез так же внезапно, как и появился.       Но с того дня Джордж Уизли часто попадался ей на глаза. В библиотеке, в коридорах, на лестницах — он всегда находил способ оказаться рядом, заговорить, заставить её хотя бы взглянуть на него. Это раздражало её, но в то же время где-то в глубине её равнодушной души зарождалось странное чувство. Она не понимала его природы, но знала, что оно опасно. Поэтому она держалась ещё холоднее, чем обычно, и отвечала на его попытки заговорить односложными фразами.       Однако Джордж не сдавался. Он приносил ей сладкое из Хогсмида, оставлял на её столе записки с дурацкими шутками, которые она, вопреки себе, иногда перечитывала по второму разу, а однажды даже подложил в её сумку зачарованную жабу, которая прыгала весь день, пока Морвенна не нашла рыжего засранца и не заставила снять заклинание. Он был настойчив, как сорняк, и девушка, сама того не желая, начала привыкать к его присутствию.       В конце ноября пятого курса она получила письмо от отца. Он вызвал её в Хогсмид под предлогом, что «просто соскучился по единственной любимой дочери». Она знала, что это ложь, отец никогда не вызывал её просто так. Отец никогда её не любил. Но она пошла, потому что ослушаться было страшнее.       Он ждал её в пустом доме на окраине деревни. Она помнила холод в комнате, запах сырости и его ледяной голос: «Ты позоришь семью. Твои сомнения, твоя слабость, твоя дружба с этой рыжей шайкой предателей Уизли — это конец рода Блэкбрайер. Я научу тебя послушанию, как научил твою никчёмную мамашу».       Он поднял палочку, ни секунды не колеблясь. Морвенна не успела закричать. Заклинание ударило в левый глаз жгучей, невыносимой болью, от которой мир раскололся на две половины. Она упала на колени, зажимая лицо руками. Отец стоял над ней, холодный и неподвижный. «Теперь ты будешь видеть мир так, как должна видеть его истинная волшебница — через призму боли и долга. И если ты ещё раз ослушаешься, я вырву тебе второй глаз. Или что-то более ценное».       Она вернулась в Хогвартс с перевязанным глазом. Лекарь сказал, что глаз не спасти — проклятие было слишком сильным, наложенным с намерением оставить шрам навсегда. Морвенна носила повязку, но однокурсники шептались, а некоторые с отвращением отводили взгляды. Только Джордж не отвёл. Он подошёл к ней в библиотеке, сел напротив и спросил: «Что случилось?» Она промолчала. Он не настаивал, но остался сидеть с ней до самого вечера, не произнося ни слова.       Зимой, перед самым кануном рождества она сидела одна на подоконнике в пустом коридоре седьмого этажа, глядя в заснеженное окно на чёрные деревья Запретного леса, и чувствовала, как внутри разрастается привычная пустота. Она не знала, что такое любовь, и не искала её. Но в тот вечер Джордж нашёл её, он, кажется, всегда умел находить её, где бы она ни пряталась.       — Подумал, что ты будешь одна, — сказал он, подходя ближе. — Не хотел, чтобы ты грустила.       Она посмотрела на него с вызовом, ожидая очередной шутки. Но он был серьёзен. В руках он держал небольшой свёрток, перевязанный золотой лентой.       — Это тебе, — сказал Джордж, протягивая его.       Морвенна взяла свёрток и развернула его. Внутри оказался браслет из тонкого серебра с маленьким кулоном в форме птицы — чайки, как она поняла, с распростёртыми крыльями. Она никогда не носила украшений и не понимала их ценности, но что-то в этом жесте заставило её задержать дыхание.       — Зачем? — спросила она тихо.       — Просто так, — пожал он плечами. — Ты всегда выглядишь такой... одинокой. Я подумал, что тебе нужно что-то, что напоминало бы о том, что ты не одна.       Она смотрела на браслет, и в голове её проносились тысячи мыслей. Она могла бы сказать, что это сентиментальная глупость, что она не нуждается в его жалости, что он должен уйти. Но вместо этого она надела браслет на запястье и почувствовала, как холодный металл обжигает кожу.       — Спасибо, — выдохнула она, и это слово далось ей с трудом, как будто она разучилась произносить его искренне.       Джордж улыбнулся той своей дьявольски привлекательной улыбкой, и на мгновение она увидела в нём не просто нахального гриффиндорца, а кого-то, кто мог бы стать для неё важным. Но она быстро подавила эту мысль. Она знала, что он не должен значить для неё ничего, потому что она не умела любить и боялась учиться.       Они никогда не говорили о том, что между ними, но в каждом взгляде, в каждом случайном прикосновении читалось что-то большее. Она знала, что он смотрит на неё иначе, и он знал, что она позволяет ему то, что не позволяет никому. Но ни один из них не сделал того самого первого или наоборот последнего, не достающего шага.       Морвенне Блэкбрайер почти на законодательном уровне было запрещено любить и быть счастливой.              

***

             Война вступила в новую фазу. Волан-де-Морт вернулся, и тени сгустились над магической Британией. В Хогвартсе стало темно и тревожно: ученики перешёптывались в коридорах, профессора ходили с напряжёнными лицами, а в каждом углу мерещилась опасность. Морвенна чувствовала это каждой клеткой своего тела, но ещё сильнее она чувствовала приближение того, чего боялась больше всего - выбора.       В начале сентября она получила письмо от отца. Она сидела в гостиной Когтеврана, когда сова уронила конверт на её колени. Она узнала почерк — аккуратный, холодный, каллиграфический. У неё пересохло в горле, когда она разорвала сургучную печать с гербом Блэкбрайеров — чёрным вороном на серебряном поле.       «Дочь. Ты достигла возраста, когда семья требует от тебя исполнения долга. Ты вступишь в ряды Пожирателей Смерти. Это не обсуждается. Я уже договорился о твоём посвящении. Ты наследница рода Блэкбрайер, и ты сделаешь то, что должна. Если ты откажешься, я напомню тебе, что такое быть непослушной дочерью. Ты помнишь, что случилось в прошлый раз. На этот раз я не ограничусь глазом.       Отец.»       Морвенна сжимала письмо так сильно, что пальцы онемели. Она смотрела на чёрные буквы, и они плыли перед глазами. Внутри неё всё кричало - она не хотела этого, не хотела становиться убийцей, не хотела предавать всё, во что верила, пусть даже это «всё» было призрачным и нестабильным. Но она знала отца. Он не шутил. Он уже убил её мать, когда Морвенне было десять, за то, что та осмелилась усомниться в его приказах. Он не остановится перед ничем.       Она сожгла письмо в камине и пошла в Выручай-комнату, где обычно встречалась с Джорджем. Он ждал её, сидя на старом диване, с книгой в руках. Когда она вошла, он поднял голову и улыбнулся той улыбкой, которая всегда заставляла её сердце биться быстрее.       — Ты выглядишь бледной, — сказал он, откладывая книгу. — Что-то случилось?       — Нет, — ответила она слишком быстро. — Просто устала.       Он не поверил, но не настаивал, подошёл к ней и взял её за руку осторожно, как будто она могла разбиться. Она чувствовала тепло его пальцев, и это было невыносимо. Она хотела сказать ему правду, хотела крикнуть, что отец заставляет её стать чудовищем, что она боится, что ей нужна его помощь. Но слова застряли в горле. Если она скажет ему, он попытается спасти её и погибнет. Отец убьёт его. Морвенна знала это с уверенностью, от которой у неё холодела кровь.       — Морвенна, — сказал он тихо, глядя ей в глаза. — Ты можешь сказать мне что угодно. Я не уйду.       Она смотрела на его светлые глаза, на рыжие волосы, на шрам, который он получил на прошлом курсе во время одной из дуэлей с Малфоем. Он был таким живым, таким настоящим. И она не могла позволить ему умереть.       — Ничего не случилось, — сказала она, высвобождая руку. — Мне просто нужно побыть одной.       Она ушла, оставив его в Выручай-комнате. Она не оглядывалась, потому что знала - если она увидит его лицо, она не сможет уйти.       Посвящение состоялось через месяц. Морвенну привели в тёмный зал, где горели зелёные огни, и на неё смотрели десятки масок, белых и безликих. Её отец стоял рядом, и его рука лежала на её плече. Она опустилась на колени, когда подошёл Тёмный Лорд, и почувствовала, как палочка коснулась её предплечья. Боль была мгновенной - жгучей, как раскалённое железо, - и на коже проступила чёрная метка. Она не закричала. Она уже научилась не кричать.       Она избегала Джорджа. Это было самым трудным… Видеть его в коридорах, слышать его смех, чувствовать его взгляд, и каждый раз уходить. Она перестала приходить на их встречи, перестала отвечать на записки. Он пытался поймать её, ловил за руку в библиотеке, спрашивал, что происходит, но она отворачивалась и уходила. Она не могла объяснить ему правду, а ложь застревала в горле.       Однажды он поймал её за запястье и заставил остановиться.       — Морвенна, — сказал он, и в голосе его звучала боль, которую она не могла выносить. — Что я сделал? Скажи мне. Я могу это исправить.       — Ты ничего не сделал, — ответила она, глядя в стену. — Просто оставь меня в покое.       Она хотела сказать ему, что он нужен ей больше жизни, но вместо этого вырвала руку и просто убежала.       Она ушла. Он отпустил.       Но даже избегая его, она продолжала носить браслет. Он был единственным, что напоминало ей о том, кем она могла бы быть. Она касалась его пальцами перед сном, когда никто не видел, и это прикосновение давало ей силы прожить ещё один день.              

***

      Она видела Джорджа в битве за Хогвартс, он был в центре сражения, сражался как лев, защищая школу, защищая свои идеалы. Она стояла в задних рядах пожирателей, почти неподвижная, и смотрела, как он отбивается от врагов. Она хотела крикнуть ему, что всё это не по её воле, но слова застряли в горле. Когда она увидела, как стена обрушилась рядом с ним, её сердце остановилось. Потом она увидела, как он поднимается, как тащит чьё-то тело, и поняла — это его брат. Она видела его лицо, искажённое горем, видела, как он кричит, как рыдает над телом Фреда. И в тот момент она поняла, что всё кончено — даже если она выживёт, он никогда не простит её.       Её взгляд упал на девушку с жёлтым галстуком, которая лежала у стены с переломанной ногой. Пуффендуйка была совсем юной, на вид семикурсница. Светлые волосы были слипшимися от крови и пота, лицо залито слезами, и она тщетно пыталась отползти, оставляя за собой кровавый след на каменном полу. Морвенна занесла палочку, готовая произнести смертельное проклятие, но в этот момент что-то дрогнуло внутри неё — глухой, тупой удар где-то в груди, словно её сердце на миг остановилось.       Она смотрела на эту девушку и видела не врага, не «грязнокровку», а просто человека, который умирает от страха. Она вспомнила Джорджа - его глаза, его улыбку, его голос, который шептал ей на ухо: «Ты не одна». И впервые за долгие годы она почувствовала что-то похожее на стыд — острый, жгучий, как порез от ножа.       — Встань, — прошептала она, наклоняясь и хватая девушку за руку. Её пальцы сжали тонкое запястье, и она почти силой потащила её в боковой проход, заслоняя собой от летящих заклинаний. Девушка что-то кричала, но Морвенна не слышала ничего, кроме шума крови в ушах и собственного тяжелого дыхания. Она волочила раненую за собой, пока они не оказались в безопасном месте за поворотом, за грудой обломков. Она толкнула её в сторону лестницы, ведущей в подземелья, и коротко бросила, задыхаясь:       — Сиди здесь, пока всё не кончится. И не вздумай высовываться.       Девушка смотрела на неё с благоговейным ужасом, но Морвенна уже развернулась и побежала обратно в битву, не оглядываясь. Она не знала, зачем она это сделала. Возможно, чтобы доказать себе, что в ней ещё осталось что-то человеческое. Возможно, чтобы Джордж, если увидит, хоть на мгновение засомневался в том, что она монстр.        Но всё-таки…       Она выбрала сторону врага. Она предала всё, что могло быть между ними. И даже тот миг спасения не мог искупить того, что она стояла в рядах убийц.              

***

      Джордж приходил в лавку снова и снова. Он придумывал разные предлоги: то ему нужна была книга по зельеварению, то карта магической Европы, то просто чтобы укрыться от дождя. Морвенна — Элинор — будто видела его насквозь и знала, что он ищет что-то другое, но не могла понять, что именно. Её разум был прозрачен, как стекло, и все попытки вспомнить, кто он такой, приводили лишь к головной боли, острой, пульсирующей, как раскалённый гвоздь, вонзившийся в висок.       Внешность его стала для неё привычной, почти родной, хотя она не могла объяснить, откуда взялось это ощущение. Она замечала каждую деталь: как он хмурится, читая корешки книг, как проводит пальцами по шраму на лице, когда задумывается, как его глаза светлеют на солнце и темнеют в тени. Она заметила, что он всегда носит одно и то же серебряное кольцо на безымянном пальце правой руки, и что на его левом запястье, там, где он прятал татуировку, иногда виднеется старый, почти стёршийся ожог. Она замечала, как он слегка прихрамывает, когда долго стоит на месте — видимо, старая рана давала о себе знать. Но она не знала, откуда у неё эти знания, и это пугало её больше, чем само его присутствие.       В один из дней он пришёл, когда в лавке никого не было. Дождь хлестал по окнам так сильно, что стекла дрожали, и в комнате стало темно, как в сумерках. Морвенна зажгла свечи, и их жёлтый свет плясал на его лице, высвечивая морщины вокруг глаз — морщины, которые появились слишком рано для человека его возраста. Он подошёл к прилавку и долго молчал, просто глядя на неё, и она чувствовала, как его взгляд проникает сквозь её новое лицо, сквозь седые волосы, сквозь маску Элинор Спектор, к той, кого она толком не помнила.       — Вы слишком часто заходите, — сказала она наконец, чтобы нарушить тишину. — У Вас что, нет других дел?       Он усмехнулся, и этот звук — низкий, хриплый — заставил её сердце пропустить удар. В его усмешке была горечь, которую она не могла объяснить.       — Мне нравится здесь, — ответил он. — Уютно. И пахнет книгами. И ещё пахнет тем, что Вы пытаетесь спрятать.       Она нахмурилась и отвернулась, пряча лицо в тени. Она не хотела показывать, что его слова задевают её, что они пробираются под кожу и оставляют там след. Но он подошёл ближе, почти вплотную, и она почувствовала его запах — дыма, мятных леденцов, старого дерева и чего-то ещё, неуловимого, что пробуждало в ней отголоски воспоминаний, которых у неё не было. От этого запаха у неё перехватывало дыхание, и она сжала край прилавка, чтобы не покачнуться.       — У Вас никогда не возникало ощущения, что мы уже встречались? — спросил он тихо, глядя ей прямо в глаза. Его голос был мягче, чем обычно, и в нём звучала странная, болезненная надежда. Морвенна замерла. Её рука, лежавшая на прилавке, дрогнула, и она сжала пальцы в кулак, впиваясь ногтями в ладонь, чтобы не выдать дрожи. Она чувствовала, как кровь стучит в висках, как в груди становится тесно от странного, необъяснимого волнения.       — Нет, — ответила она с резкостью, которая удивила её саму. — Мы никогда с Вами не встречались.       Он не настаивал, но она видела по его глазам, что он ей не верит. Он ушёл, но на следующий день прислал ей книгу — старый экземпляр стихов, который она когда-то читала в юности. Она не понимала, как он узнал о её вкусах, но это совпадение показалось ей зловещим. Она открыла книгу на случайной странице и нашла засушенный клевер, вложенный между страниц. Что-то внутри неё дрогнуло — острая, пронзительная боль, от которой защипало в глазах. Она не знала, что этот цветок значит, но она не смогла выбросить его.       В тот вечер она закрыла лавку раньше времени и отправилась в «Кабанью голову», где среди постоянных посетителей можно было услышать всё, что творится в магической Британии. Она заказала огневиски и села в дальний угол, за столик, освещённый тусклой свечой, прислушиваясь к разговорам. Соседний столик заняли двое пожилых мужчин — бывшие работники Министерства, которые, как она знала, любили посплетничать за кружкой эля.       — Слышал, Уизли до сих пор не может прийти в себя, — сказал один, поправляя очки. — Потерять брата-близнеца в таком возрасте... Ему ведь всего двадцать один. Жизнь только начинается, а он уже похоронил половину себя.       — Да уж, — кивнул второй, смакуя эль. — Говорят, он продал свою долю в магазине, чтобы сосредоточиться на чём-то другом. Но кто его знает... Говорят, он ищет какую-то женщину. Из прошлого. Пожирательницу, кажется. Или бывшую.       Морвенна замерла, сжимая кружку так, что побелели костяшки. Она понимала, что это имя что-то значит, но не могла уловить связь. Она заказала ещё огневиски, чтобы заглушить этот голос, который шептал ей, что она знает больше, чем помнит. Алкоголь обжёг горло, но не принёс облегчения.

***

       На следующей неделе Джордж пришёл снова. Она встретила его холодно, почти враждебно, но он был настойчив. Он рассказал ей о своей семье, о магазине, о своих планах на будущее. Она слушала, и в какой-то момент он коснулся её руки — лёгкое, едва заметное прикосновение, от которого по её коже пробежал электрический разряд, такой сильный, что она вздрогнула. Она почувствовала тепло его пальцев, ощутила шершавость мозолей на его ладони, и это прикосновение разбудило в ней что-то тёмное и глубокое, что она не могла контролировать.       — Извините, — сказал он, отдергивая руку. — Я не хотел…       — Всё в порядке, — перебила она, хотя сердце колотилось в груди, а в горле пересохло.       Она посмотрела на свою руку, и вдруг в её сознании мелькнул образ — серебряный браслет, который она носила когда-то, и чей-то смех. Она вздрогнула и отступила, ударившись спиной о стеллаж. Книги посыпались на пол, и она опустилась на колени, чтобы собрать их, пряча лицо от него.       — Вам нехорошо? — спросил он, опускаясь рядом.       — Я в порядке, — отрезала она, отворачиваясь. — Пожалуйста, уходите.       Он не ушёл. Он стоял и смотрел на неё, и в его взгляде было столько боли, что она почти ощутила её физически, как удар в грудь, как нож между рёбер. Она не понимала, почему этот человек так много значит для неё, но знала, что должна держаться подальше.       — Вы не помните меня, - сказал он, и голос его был хриплым, почти неживым. — Но я помню Вас. Я знаю, что Вы никакая не Элинор Спектор. И я знаю, что Вы стёрли себе память. Обливиэйт. Вы сами наложили его на себя. Я не знаю, зачем, но Вы сделали это.       Она застыла, как каменная статуя. Слова упали в тишину, как камни в воду. Она чувствовала, как реальность рушится, как все её защиты, выстроенные годами, ломаются с оглушительным треском.       — Вы бредите, — сказала она, но голос её дрогнул, превратившись в шёпот.       — Морвенна, — произнёс он это имя так, как будто оно было молитвой, или проклятием. — Я знаю, что это ты. Я знал это с того момента, как зашёл в эту лавку. Я помнил твой глаз. Я помнил твой голос. Я помнил, как ты смотрела на меня в библиотеке, когда никто не видел.       Она отшатнулась, и в голове её пронеслась вспышка - рыжие волосы, смех, запах взрывов. Но ничего конкретного, ничего, что она могла бы ухватить. Только боль, которая разливалась по вискам, как раскалённый металл.       — Нет, — прошептала она. — Я не знаю Вас. Убирайтесь!       Но он не двинулся. Он стоял и смотрел на неё, и в его глазах была не только боль, но и холодная, выжженная злость, которую он копил все эти месяцы. Его пальцы сжались в кулаки, и она видела, как побелели костяшки, как дрожит его челюсть от сдерживаемой ярости.       — Почему? — спросил он тихо. — Почему ты сделала это? Ты выбрала их. Ты предала... Ты стояла с ними. А потом просто стёрла всё, как будто ничего не было. Как будто я ничего не значил.       Она не ответила. Она не могла. Она не помнила, что именно он имеет в виду, но внутри неё что-то кричало, что он прав. Что она действительно предала что-то важное. Что-то, что теперь потеряно навсегда.       Он стоял и смотрел на неё, и его голос сорвался на хрип.       — Ты хоть помнишь, как я искал тебя в том коридоре? Ты помнишь, что я видел? — он засмеялся, но смех был горьким, почти злым. — Я видел, как ты спасла ту девушку. И я думал... О Мерлин, я думал, что в тебе есть что-то светлое. Я хотел верить, что ты не такая. А потом ты исчезла. И я больше не знал, что думать.       Морвенна смотрела на него, и её слепой глаз, казалось, блеснул в тусклом свете лавки. Она чувствовала, как ком подступает к горлу, но не могла заплакать.       — Я не помню, — прошептала она. — Я ничего не помню.       — Знаю, — ответил он, и его голос стал тише, но в нём всё ещё звенела горечь. — Но я помню всё. И это проклятие.       Он развернулся и ушёл, оставив за собой звон колокольчика. Морвенна осталась одна, стоя посреди лавки, и чувствовала, как её тело дрожит так сильно, что она едва держалась на ногах. Она опустилась на колени и упёрлась ладонями в холодный деревянный пол, ощущая, как внутри неё что-то надломилось. Она не знала, кто он такой. Она не знала, что она сделала. Но она знала, что он был важен. И это знание жгло её изнутри.              

***

      Он не приходил к ней целых четырнадцать дней. Четырнадцать дней, которые тянулись как вечность, наполненные тиканьем часов в мастерской, скрипом половиц и бесконечным гулом собственных мыслей. Джордж сидел в своей комнате над магазином «Всевозможные вредилки» - маленькой, захламлённой, пропахшей порохом и мятными леденцами, - и смотрел в потолок, покрытый паутиной. За окнами шумел Лондон, но здесь, наверху, было тихо, как в могиле. В углу стояла гитара, которую он не брал в руки с тех пор, как Фред умер. Она покрылась пылью, и струны, наверное, уже расстроились.       Джордж лежал на кровати, поверх одеяла, и смотрел в одну точку. Он не мог спать, каждую ночь, стоило ему закрыть глаза, перед ним вставало лицо брата. Фред улыбался, подмигивал, хлопал его по плечу, и в следующее мгновение стена рушилась, и Джордж слышал тот самый звук - глухой, влажный удар, от которого кровь стыла в жилах. Он просыпался с криком, хватая ртом воздух, и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Он не зажигал свет - боялся увидеть пустоту рядом с собой. Ведь раньше, в детстве, они всегда спали в одной комнате, и когда Джордж просыпался от кошмара, Фред уже сидел на кровати и отпускал какую-нибудь дурацкую шутку, которая прогоняла страх. Теперь шутить было некому.       Он перевернулся на бок и посмотрел на тумбочку. Там лежала колдография, на ней они с Фредом в день открытия магазина, ещё подростки, сияющие, счастливые, с горящими глазами. Джордж провёл пальцем по ней, обводя улыбку брата, и почувствовал, как горло сдавило спазмом. Он помнил, как они вместе планировали этот магазин, как спорили до хрипоты о названии, как красили стены в оранжевый и фиолетовый, пока мама не пришла и не заставила их переделать всё в более приличные тона. Он помнил, как Фред впервые запустил их фирменный фейерверк в гостиной «Норы» и чуть не спалил дом. Он помнил всё - каждую мелочь, каждую улыбку, каждую дурацкую выходку. И теперь этих воспоминаний было больше, чем будущего.       Он закрыл глаза и вдохнул глубоко, пытаясь успокоиться. Воздух в комнате был спёртым, пахло пылью и старыми бумагами. Джордж сжал зубы и повернулся на спину, уставившись в потолок. В голове роились мысли о ней, о Морвенне. Он не мог перестать думать о ней, как ни старался. Она была частью той жизни, которую он потерял, и в то же время частью боли, которую он носил в себе.       Он встал с кровати, подошёл к столу и взял в руки серебряный браслет, тот самый, который подарил ей в Хогвартсе, много лет назад. Он хранил его всё это время, не зная зачем. Может быть, чтобы помнить, что он когда-то верил в неё. Может быть, чтобы никогда не простить. Браслет был тонким, почти невесомым, с маленьким кулоном в форме чайки. Джордж повертел его в пальцах, и серебро холодно блеснуло в лунном свете. Он вспомнил, как она надела его в тот вечер, как её пальцы дрожали, когда она застёгивала замочек. Он вспомнил, как она смотрела на него тогда… В её живом глазу была такая неуверенность, такая хрупкая надежда, что он почти поверил, что она может быть другой. Но потом война смешала планы.       Джордж сел на край стула и положил браслет на ладонь, разглядывая его в тусклом свете. Он думал о том, что она, возможно, даже не помнит этот браслет. Она стёрла всё: все их разговоры, все прогулки по коридорам, все те моменты, когда она смотрела на него так, будто он был единственным светом в её тёмном мире. И это было хуже любого предательства. Она не просто выбрала врагов - она выбрала забыть его, стереть его из своей жизни, как будто его никогда не существовало. Но ведь она спасла ту девушку. Он видел это своими глазами: она колебалась, она могла убить, но не сделала этого. И в тот момент он почувствовал, что в ней есть что-то человеческое. Но что, если это была просто случайность? Что, если она просто испугалась последствий?       Он сжал браслет в кулаке так сильно, что края впились в кожу, и почувствовал острую боль. Он хотел ненавидеть её. Он хотел кричать ей, что она предательница, что она убийца, что она стоит в одном ряду с теми, кто отнял у него брата. Но он не мог. Потому что в глубине души он знал - она была такой же жертвой, как и он. Война сломала её, так же как сломала его. Она просто нашла другой способ выжить.       Он встал, подошёл к окну и распахнул его, впуская холодный ночной воздух. Лондон спал, только редкие машины проезжали по мокрой мостовой, и тусклые фонари отражались в лужах. Джордж опёрся руками о подоконник и глубоко вдохнул, чувствуя, как свежий ветер остужает лицо. Он не знал, что делать. Он не знал, сможет ли когда-нибудь простить её. Но он знал, что не может оставить всё как есть. Ему нужно было увидеть её ещё раз.       Он закрыл окно, повернулся и посмотрел на браслет, всё ещё зажатый в руке. Он положил его обратно на стол, рядом с фотографией Фреда, и решил, что завтра поедет в Хогсмид. Не для того, чтобы кричать на неё или требовать ответов, а чтобы просто посмотреть ей в глаза. Может быть, там он найдёт ответы на вопросы, которые мучили его все эти месяцы.              

***

      Прошло пятнадцать дней с тех пор, как она в последний раз видела его у дверей своей лавки. Морвенна сидела за прилавком, перебирая стопку старых книг, и чувствовала, как внутри неё пульсирует странное, тревожное ожидание. Она не могла объяснить его - как не могла объяснить многое из того, что происходило с ней в последние недели.       За окнами моросил дождь, такой же, как и в тот день, когда он пришёл впервые. Морвенна подошла к витрине и посмотрела на пустую улицу. Вдалеке виднелись огни «Трёх мётел», слышался приглушённый смех, но здесь, в её убежище, было тихо. Она уже собиралась закрыть лавку на ночь, когда заметила на пороге что-то белое - конверт, прижатый камнем, чтобы его не унесло ветром. Рядом с конвертом лежал небольшой свёрток из тёмной ткани, перевязанный бечёвкой.       Она открыла дверь и наклонилась, поднимая письмо. Конверт был простым, без подписи и без адреса - только «её» имя, выведенное аккуратными печатными буквами: «Элинор Спектор». Морвенна нахмурилась: она не узнала почерк. Он был чужим, незнакомым, но что-то в самом конверте, в том, как он был сложен, показалось ей смутно знакомым. Она разорвала край, достала сложенный лист и начала читать. Буквы были ровными, чуть наклонными, но она не могла припомнить, чтобы видела их раньше.       «Морвенна,       Я не знаю, с чего начать. Я приезжал сегодня утром. Стоял у твоей двери, держал в руке этот конверт и не мог заставить себя войти. Я думал, что смогу сказать тебе всё в лицо, но когда я увидел тебя через окно - ты стояла у камина, такая тихая и потерянная, - я понял, что не готов. Не потому что боюсь, а потому что слова, которые я хочу сказать, слишком тяжёлые, чтобы произносить их вслух.       Поэтому я пишу.       Я не знаю, помнишь ли ты тот вечер в Хогвартсе, перед Рождеством, когда я подарил тебе браслет. Ты сидела на подоконнике, и за окном падал снег, и ты смотрела на него так, будто видела что-то, чего никто другой не видел. Я стоял рядом и думал, что никогда не встречал никого, кто был бы таким же одиноким, как ты. И в тот момент я хотел, чтобы ты знала: ты не одна.       Может быть, это звучит глупо сейчас, после всего, что случилось. После войны. После того, как ты исчезла, а потом я нашёл тебя здесь, в этой маленькой лавке, с другими волосами и другим лицом, но с тем же самым взглядом. Я не знаю, что заставило тебя сделать то, что ты сделала. Я не знаю, почему ты выбрала их, почему ты стояла рядом с теми, кто разрушил мою жизнь. Но когда я вспоминаю тебя, я вижу не пожирательницу смерти, а ту девушку, которая смеялась со мной в библиотеке и носила мой браслет. И я не могу ненавидеть тебя. Как бы я ни старался.       Я оставил тебе браслет. Ты, наверное, уже надела его - или, может быть, положила в ящик, чтобы не думать о нём. Я не знаю. Но я надеюсь, что он поможет тебе вспомнить - не то, что ты сделала, а то, кем ты была. Я не прошу у тебя объяснений. Я не требую, чтобы ты вспомнила всё прямо сейчас. Я знаю, что память - это не то, что можно вернуть по щелчку пальцев. Но я хочу, чтобы ты знала: я здесь. И я буду ждать. Не для того, чтобы получить от тебя ответы, а чтобы просто знать, что ты не одна. Так же, как тогда, на подоконнике.       Если ты решишь, что тебе нужна помощь, чтобы вспомнить, или если ты просто захочешь поговорить — ты знаешь, где меня найти. Я буду в Лондоне, в магазине вредилок. Или, если я не там, ты всегда можешь написать мне - сова найдёт.       Прости, что я не вошёл. Может быть, в следующий раз у меня хватит смелости. А пока — береги себя.       Дж. У.»       Морвенна перечитала письмо дважды. А потом ещё раз. Её пальцы дрожали, когда она держала лист, и слёзы текли по её щекам — горячие, неожиданные, которые она не могла остановить. Она не узнала почерк — он был чужим, незнакомым, — но слова, которые он написал, проникали в неё глубже, чем любое знакомое начертание. Он говорил о том, чего она не помнила, но что отзывалось в ней странным, тёплым эхом — подоконник, снег, его голос. Она коснулась браслета на запястье и почувствовала, как металл нагревается от её кожи. Она поднесла письмо к губам и закрыла глаза, чувствуя, как внутри разливается странное спокойствие. Она не знала, кто она была, но она знала, что этот человек был важен для неё.       Она села за прилавок, достала чистый лист бумаги и взяла перо. Несколько мгновений она сидела неподвижно, глядя в пустоту, собираясь с мыслями. Потом начала писать — ровно, сдержанно, без лишней эмоциональности. «Мистер Уизли, Благодарю Вас за письмо. Я получила его сегодня вечером и сочла необходимым ответить.       Ваше послание, признаюсь, застало меня врасплох. Я не ожидала, что Вы найдёте время написать мне, и тем более не ожидала тех подробностей, которые вы сочли нужным сообщить. Мне трудно судить о достоверности Ваших слов, поскольку моя память не сохранила событий, о которых Вы пишете. Однако я не могу отрицать, что некоторые детали - браслет, подоконник, зимний вечер - вызывают во мне смутные, но отчётливые ощущения, которые я не в силах объяснить рационально.       Я приняла браслет и ношу его с того самого вечера, когда Вы передали его мне. Я не знаю, что он означает и какое место занимал в моей прошлой жизни, но я чувствую, что он связан с чем-то важным. Возможно, со временем это чувство обретёт более ясные очертания.       Что касается Вашего предложения - я не могу дать Вам определённого ответа. Я не знаю, сколько времени мне потребуется, чтобы разобраться в собственном прошлом, и смогу ли я вообще когда-либо восстановить утраченное. Однако я считаю своим долгом уведомить Вас, что я намерена попытаться. Не ради того, чтобы найти оправдание своим поступкам - я не питаю иллюзий относительно того, кем я была, - но ради того, чтобы понять, что именно привело меня к этому состоянию.       Я не прошу Вас ждать меня. Я понимаю, что моя просьба была бы неуместной и эгоистичной. Однако если Вы всё же решите сохранить возможность для дальнейшего общения, я буду признательна за эту возможность. В случае, если Вы предпочтёте прекратить всякие контакты, я приму Ваше решение без возражений.       В ближайшее время я планирую сосредоточиться на поиске утраченных воспоминаний. О результатах этих поисков я сочту нужным сообщить Вам, если Вы не будете против. С уважением, Морвенна Гвендолин Калипсо Блэкбрайер»       Она перечитала написанное, поправила несколько фраз и осталась довольна — письмо было сдержанным, официальным, без тени той слабости, которую она так боялась показать. Она запечатала конверт, вышла на крыльцо и позвала свою сову. Та, старая и лохматая, медленно спланировала вниз и уселась на её плечо. Морвенна привязала письмо к её лапе и прошептала адрес — Лондон, «Всевозможные вредилки». Сова взмахнула крыльями и исчезла в сером небе, растворившись в дождевой дымке.       Морвенна осталась стоять на крыльце, глядя в пустоту, и чувствовала, как капли дождя оседают на её лице. Она сжала запястье, с которого свисал браслет, и медленно выдохнула. Она не знала, вернётся ли к ней память. Но она знала, что теперь у неё есть цель. И, возможно, у неё есть человек, который её ждёт - хотя она не имела права просить его об этом…