Симулятор подождёт

Два года их отношения были вихрем тайных свиданий, украденных моментов в паддоке и нежных сообщений через океаны. Макс Ферстаппен и Джордж Расселл — два полюса Формулы-1, сошедшиеся вопреки всему. Один — доминирующий чемпион, другой — амбициозный принц. Их любовь была их личным, тщательно оберегаемым секретом. А недавно, всего пару месяцев назад, они решили совершить следующий шаг: съехаться. Их новый дом в Монако, залитый солнцем и запахами моря, был наполнен не только эхом побед и планами на будущее, но и постоянным мурлыканьем. Три кота Макса — Джими, Сасси и еще один пушистый серый комочек Донат — теперь царствовали над их совместным пространством, делая каждый день чуть более хаотичным и невероятно уютным. Джордж быстро привык к особенностям быта чемпиона. Например, к тому, что Макс, одержимый скоростью не только на реальной трассе, мог часами пропадать в своем личном святилище — комнате с гоночным симулятором. И у этой страсти была своя изюминка. Макс, предпочитавший полный комфорт, часто садился за руль виртуального болида в одном лишь шортах или даже в нижнем белье. «Так чувствую себя свободнее», — объяснял он как-то, пожимая плечами, когда Джордж впервые застал его в таком виде. Этот вечер был одним из тех, когда Джордж вернулся домой после изматывающей, но необходимой фотосессии для одного из своих спонсоров. Его тело ныло от постоянных поз, но стоило ему открыть дверь квартиры, как всё напряжение растворилось. Дом пах Максом, и это было лучшее лекарство. Джордж тихонько скинул обувь, бросил ключи на тумбочку и прошел в гостиную. Коты встретили его ленивым потягиванием, а затем дружно потянулись к его ногам, требуя внимания. Погладив каждого, Джордж двинулся дальше, к комнате, где стояли их игровые компьютеры и, конечно же, симулятор Макса. Дверь была приоткрыта. Джордж заглянул внутрь и замер. Макс сидел в кресле симулятора, полностью поглощенный виртуальной гонкой. На экране мелькали знакомые повороты трассы Спа-Франкоршамп. Его тело было напряжено, руки крепко сжимали руль, а взгляд приковался к монитору. Он даже не заметил, что Джордж вошел. Перед Джорджем предстала картина, от которой у него перехватило дыхание. Макс был одет лишь в серые спортивные штаны. Торс был обнажен. Накачанные плечи, широкая спина, рельефные мышцы живота — всё это, приправленное легким сиянием пота от напряжения, выглядело просто… невыносимо прекрасно. Свет монитора мягко очерчивал каждую линию его тела, заставляя Джорджа забыть обо всем на свете. «Просто сладость», — подумал Джордж, чувствуя, как внутри разливается волна тепла и желания. Он медленно подошел к симулятору, стараясь не спугнуть Макса, и остановился прямо за его спиной. Джордж наклонился, осторожно коснувшись губами его плеча, затем провел дорожку поцелуев вверх, к затылку, где сквозь короткие волосы пробивался запах Макса — смесь адреналина, теплой кожи и чего-то неуловимо домашнего. Макс вздрогнул, прерывая гонку. Он скинул наушники и медленно повернул голову. Его глаза, обычно такие сосредоточенные, теперь потеплели, в них заплясали игривые искорки. — Привет, — прохрипел Макс, его голос был чуть хриплым после напряжения. — Давно дома? В ответ Джордж ничего не сказал. Он лишь усилил объятие, провел ладонями по обнаженной спине Макса, чувствуя упругость мышц под пальцами, и нежно поцеловал его в шею. Это был безмолвный призыв, на который Макс ответил мгновенно. Он поднялся из кресла, разворачиваясь лицом к Джорджу, и их губы встретились в глубоком, страстном поцелуе. Они двигались в спальню, сбрасывая остатки одежды на пол. Каждый поцелуй, каждое прикосновение было пропитано двумя годами нежности, страсти и глубокого понимания. Их тела знали друг друга наизусть, и каждое новое открытие в этой близости было лишь подтверждением того, что они идеально созданы друг для друга. Их голоса смешивались с мягким мурлыканьем котов за дверью, которые, казалось, были невозмутимы, привыкнув к приливам и отливам страсти своих хозяев. Макс подхватил Джорджа на руки и, не разрывая поцелуя, понес его в спальню. Он почти не глядя прошел через коридор, лишь в последний момент ловко переступив через Сасси, которая улеглась прямо на пути. Дойдя до спальни, нидерландец мягко опустил Расселла на белоснежную кровать. В комнате царил полумрак, лишь холодный лунный свет, пробивавшийся сквозь неплотно задернутые шторы, мягко освещал лицо британца. Макс навис над ним, любуясь тем, как загадочно и притягательно выглядел Джордж в этом серебристом сиянии. Джордж, уставший ждать, пока Макс закончит свое созерцание, сам потянулся к нему, вовлекая в новый, еще более страстный поцелуй, за которым последовало поспешное избавление от одежды. Вскоре двое абсолютно голых пилотов целовались так, словно этот момент был последним в их жизни. Макс, не отрываясь от поцелуя, нащупал на тумбочке флакон со смазкой. Выдавив немного средства на пальцы, он растерел его, чтобы согреть, и лишь затем осторожно коснулся входа британца. Один палец вошел легко, готовя почву, и Макс, чуть продвинувшись, добавил второй. Джордж отозвался на это коротким, прерывистым вздохом прямо в губы партнера. Пока пальцы бережно растягивали его, Макс начал спускаться ниже, оставляя влажные дорожки поцелуев на коже Джорджа. Вскоре следом за вторым вошел третий палец. Макс действовал аккуратно, мастерски играя с сосками Джорджа, от чего тот уже не сдерживал громких, открытых стонов. Ферстаппен увлекся, почти не замечая, что прошло уже около десяти минут — он хотел убедиться, что Джордж готов полностью. Однако Расселлу, несмотря на всю остроту ощущений, этого было мало. Он жаждал совсем другого чувства наполненности. — Блядь… Макс! Вставь уже! — требовательно выдохнул Джордж, сорвавшись на вскрик, когда Макс в очередной раз дразняще провел пальцами по чувствительной точке. В ответ Ферстаппен несильно, но ощутимо укусил его за бедро. За что тут же получил легкий удар по голове от возмущенного британца. — Спокойнее, кис. Сейчас всё будет, — с ехидной улыбкой ответил Макс. Он вывел пальцы, быстро нанес новую порцию смазки на свой член и, не сводя с Джорджа внимательного взгляда, медленно, почти издевательски медленно, начал входить. Британец запрокинул голову, закусив губу до крови, когда Макс заполнил его до самого конца. Выждав пару секунд, чтобы Джордж привык к размеру, Ферстаппен начал движение. Сначала размеренно, но с каждым разом всё быстрее и настойчивее. Макс уже знал эту особенность: Джордж терял голову, когда широкая ладонь чемпиона ложилась на его горло, слегка перекрывая доступ кислорода. Когда скорость достигла пика, Макс, словно по привычке, накрыл горло Расселла ладонью и чуть сжал. Глаза Джорджа закатились, а в уголках появились слезы — смесь физического напряжения и невероятного, граничащего с безумием удовольствия. С громким стоном Расселл достиг финиша, пачкаясь собственной жидкостью, а через несколько мощных ударов в такт ему излился и Макс. Когда адреналин начал спадать, уступая место приятной, тягучей усталости, Ферстаппен плавно опустился рядом, притягивая тяжело дышащего брюнета к себе. Когда всё утихло, они лежали, переплетясь, на смятых простынях. В комнате царил полумрак, сквозь щели в жалюзи пробивался лунный свет, рисуя на стенах причудливые узоры. Джордж гладил Макса по волосам, чувствуя, как его партнер, обычно такой собранный и непробиваемый, теперь превратился в нечто мягкое и податливое. Макс прижимался к нему всем телом, уткнувшись носом в изгиб шеи Джорджа, и лениво обвил его ногой. Его тяжелая рука покоилась на бедре Джорджа, большой палец нежно поглаживал кожу. Он казался огромным, но невероятно ласковым щенком, который нашел своё уютное место. — Хорошо, что ты вернулся, — промурчал Макс, его голос был сонным и довольным. Он поцеловал Джорджа в кожу, а затем поднял голову и посмотрел на него своими ясными голубыми глазами, полными нежности. — Я скучал. Джордж улыбнулся. — Я тоже скучал, Макс. Очень сильно. — Он крепче обнял его, вдыхая его запах. В этом уюте, в этой близости, в этом доме, наполненном мурлыканьем котов и тихим дыханием любимого человека, они были по-настоящему счастливы. Формула-1, с её давлением и жесткой конкуренцией, казалась очень далекой. Здесь была только их собственная, домашняя трасса, где единственным правилом была любовь.