Началось с дождя

Баночка с окурками

Уже переполнена

То, что крутишься с придурками —

Только твоя вина

Баночка с окурками

Уже переполнена (Уже переполнена)

Поменялись куртками (Поменялись куртками)

Только теперь на—

А воскресенье началось с дождя

Воскресенье началось с дождя. Лиза стояла у открытого окна, вдыхая влажный, холодный воздух, смешанный с запахом мокрого асфальта и прелых листьев. В её руке дымилась сигарета, и она смотрела, как пепел, отрываясь, падает вниз, в лужи, беззвучно и окончательно. На подоконнике, рядом с её ладонью, стояла та самая банка. Пластиковая, из под кофе. Лиза никогда не была аккуратной. Окурки торчали из неё, давно переполняя ёмкость. Она давно должна была высыпать это, но не делала этого. Ей нравилось смотреть, как накапливается этот пепельный мусор — осязаемое доказательство её собственного ничтожества. За её спиной, на расстеленной постели, сидела Женя. Её длинные красные волосы рассыпались по подушке огненным водопадом. Глаза—тёмно-зелёные, были влажными. Она сжимала в руках край чужой черной футболки, которую надела сегодня утром, чтобы согреться. Футболка пахла табаком и дождём. —Лиза,—голос Жени был тихим, срывающимся.—Закрой окно. Мне холодно. Лиза не обернулась. Она выпустила струю дыма в небо, наблюдая, как его тут же разрывает ветром. Ей нравилось быть грубой. Это было проще, чем быть честной. —Не замерзнешь,—бросила Горенская равнодушно.—Ты же теперь с придурками крутишься. Они тебя и согреют. Красноволосая вздрогнула, будто та фраза была пощёчиной. Её эмоции всегда были на поверхности—это одновременно бесило Лизу и притягивало. Женя не умела прятать боль, в отличие от фиолетоволосой, которая умела прятать всё. —Ты же знаешь, что нет,—голос Фахрутдиновой дрогнул.—Никого нет. —Твоя вина,—отрезала Лиза и наконец повернулась. Она нарочно медленно затушила сигарету о край банки, не глядя, попала ли в окурок.—Ты же любишь всё усложнять. Любишь эти… красивые слова. А я умею только курить и быть последней тварью. Она специально врала. Прямо сейчас, глядя в эти зелёные глаза, которые она запомнила навсегда. И врала она себе гораздо дольше, чем Жене.

Когда говорил, что любил тебя — я врал

(Тебе-тебе, врал, врал тебе)

Врал самому себе, но так и не поверил

У тебя самые обычные глаза (И твой)

И твой ебучий красный шарф меня только душит

А твоя очень глубокая душа

Оказалась не глубже лужи

Почти месяц назад, в другой дождливый день, она целовала Женю в подъезде. Прижимала к бетонной стене, зарываясь пальцами в её красные волосы. Она говорила шепотом, уткнувшись в её мокрую от дождя шею: "Я люблю тебя". Горенская тогда тоже врала. Убеждала себя, что это просто страсть, просто желание обладать, просто слабость перед яркой, живой девушкой, которая смотрела на неё как на героя. Она врала. Но врала так убедительно, что сама чуть не поверила. —Всё, что ты говорила мне тогда…—Женя встала с кровати, подошла ближе. Её красный, любимый шарф, который Лиза ненавидела за его яркий цвет, лежал на стуле. Красноволосая машинально взяла его в руки, теребя край.—Это было ложью? Горенская посмотрела на этот шарф. Её передернуло. Она всегда говорила, что он её душит. Она называла глаза Жени "обычными". —Ты думаешь, у тебя там, внутри, что-то особенное?—усмехнулась Лиза. Она кивнула в сторону груди Жени.—Глубокая душа? Да она мельче, чем эта банка с окурками. Ты просто… добрая. Слишком добрая. Поэтому с тобой скучно.

Баночка с окурками

Уже переполнена

То, что крутишься с придурками —

Только твоя вина (Твоя вина)

Баночка с окурками (Баночка с окурками)

Уже переполнена (Уже переполнена)

Поменялись куртками (Поменялись куртками)

Только теперь навсегда

Она наносила удары словами один за другим. Она видела, как свет в глазах Фахрутдиновой меркнет, как они становится тёмными. И она хотела, чтобы Женя ушла. Чтобы перестала сверлить её своим взглядом, в котором читалась безусловная вера. Вера в то, что Лиза лучше, чем кажется. —Тогда зачем ты меня поцеловала?—прошептала Женя.—Зачем ты меня трогала? —Захотелось,—Лиза пожала плечами.—Ты была рядом. Ты всегда рядом. Как этот твой дурацкий шарф. Он меня душит, Женя. Ты меня душишь. Я не хочу быть ответственной за твои чувства, поняла? Женя стояла и молчала. Она сжала шарф так, что побелели костяшки. Её дыхание стало рваным. А затем Женя швырнула шарф ей в лицо. Тот упал к ногам Лизы, красным пятном на сером полу. —Ты…—выдавила Женя. — Ты носишь мои вещи. Ты спишь тоже в моих вещах. Ты куришь мои сигареты, когда у тебя кончаются свои. Ты сука, Лиза.— она закусила губу, чтобы не разреветься. —Всё,—Горенская перешагнула через шарф и направилась к двери.—Мне надоело. Вали к своим придуркам. Она вышла в коридор, громко хлопнув дверью. Но не ушла. Прислонилась спиной к холодной стене, слыша, как в крватире начинают всхлипывать. Она вытащила новую сигарету, но руки дрожали, и зажигалка не слушалась. Она сжала челюсть, сдерживая себя. Она не любит её. Она не может её любить. Потому что если она её полюбит, то станет уязвимой. А быть уязвимой — значит, проиграть. А она проигрывать не привыкла.

В нечётный день ноября мелкий дождь зарядил

В мою голову мысль, я вспомнил (Что)

В нечётный день ноября мелкий дождь зарядил

В мою голову мысль, я вспомнил

Что воскресенье началось с дождя

Прошел месяц. Наступил ноябрь. В нечётный день мелкий, противный дождь зарядил с самого утра, пробирая до костей сыростью. Лиза стояла на балконе своей новой квартиры — они с Женей разъехались сразу после той ссоры. Она почти не спала, не ела, просто травила себя никотином и тишиной. Она смотрела на пустую банку, которую не выкинула, перевезла с собой. Сейчас она была пуста. Горенская высыпала всё в мусорку в тот день, когда поняла, что Женя больше не напишет.

Всё, что наговорил про тебя — соврал

(Тебе-тебе, соврал тебе)

Соврал самому себе, но так и не поверил

У тебя самые красивые глаза (И твой)

И твой ебучий красный шарф совсем не ебучий

Твоя не очень-то глубокая душа

Наверное, была самой лучшей (Самой лучшей)

Она снова открыла телефон. Заходила в её профиль в соцсетях. Видела чужие руки, которые обнимают Женю. Видела её улыбку — вымученную, но всё же улыбку. И её красный шарф. Тот самый, который душил Лизу, теперь он был для неё прекрасным. В голову пришла мысль, от которой стало тошно. "Всё, что я наговорила про неё в тот день — это была ложь. Я дура.". Лиза горько усмехнулась и затянулась. Она была не в состоянии плакать. Только смотрела на дождь и вспоминала. Её глаза не были обычными. Они были цвета молодой травы, цвета изумруда, цвета надежды, которую она убила собственными руками. Её душа была глубже любого океана, но Лиза так боялась утонуть, что назвала её лужей. Её шарф… её ёбаный красный шарф. Почему она сказала, что он её душит? Он был единственным тёплым пятном в её чёрно-белом мире. Теперь этого тепла нет. Она посмотрела на куртку, висевшую на стуле. Куртку Жени, которую та забыла в суматохе. Лиза так и не вернула её. Надела только один раз, но сняла, потому что заплакала, почуяв запах знакомых духов. Она осталась в своей старой, драной кожаной куртке, которая почти никогда не грела. Лиза допила остывший кофе. Затушила сигарету. Взяла мобильник и написала одно единственное сообщение: "Прости. Я врала тебе. "

Баночка с окурками

Уже переполнена

То, что крутишься с придурками —

Только твоя вина

Баночка с окурками

Уже переполнена

Поменялись куртками

Только теперь навсегда

Только теперь навсегда

(Воскресенье началось с дождя)

(Поменялись куртками, поменялись куртками)

Поменялись куртками только теперь навсегда

Только теперь навсегда

Только теперь навсегда

Сообщение было прочитано, но ответа не последовало. Женя заблокировала Лизу. Горенская закрыла глаза. И позволила себе разрыдаться. Банка с окурками снова наполнялась, но это уже была не её вина. Это было просто существование без неё. Без Жени. Но теперь это было навсегда.