Во имя Создателя

Епископ Хеамунд проснулся до рассвета. В лагере стояла тяжелая, гнетущая тишина, нарушаемая лишь редким бряцанием стали, да отдаленным гулом неспокойного ветра. Он откинул полог шатра и вышел наружу. Лагерь, раскинувшийся на границе Уэссекса, был полон людей, чьи лица в полумраке казались масками, вырезанными из камня. Половина Нортумбрии лежала в руинах, Восточная Англия была отрезана, а Мерсия захлебывалась в крови под натиском тех, кого называли «Norðmenn», но пока что упорно сопротивлялась в каждой деревне и поселении. Эти язычники двигались по земле подобно лесному пожару, не оставляя ничего, кроме пепла и горя. Теперь их драккары заперли устья рек, отрезая путь к отступлению. Дальше был только Уэссекс, Эссекс и Суссекс. Последний рубеж. Хеамунд подошел к бочке с водой, стоявшей у края шатра. Поверхность воды подернулась тонким льдом. Он разбил корку кулаком и погрузил лицо в ледяную глубину. Вода была холодной, как сама смерть, и это ненадолго отрезвило разум. Выпрямившись, он смахнул капли с аккуратной бородки и посмотрел на свои руки — мозолистые, привыкшие к рукояти меча не меньше, чем к страницам псалтиря. А если уж совсем честно, то гораздо больше. За поясом, поверх облачения, тяжело покоился меч. Он был инструментом, таким же необходимым в этом мире, как и вера, что бы там ни говорили в далёком Риме. Они там уже давно успешно забыли, кто сказал: «Не мир принёс я вам, но меч!». Да и почему-то не их вотчины осаждает Великая Языческая Армия. Защищать последний оплот единственной верной религии на дарованном англо-саксам Всевышним острове должен почему-то Епископ Хеамунд,а не папские легионы истово верующих рыцарей. Он обернулся к спящему лагерю. Эти люди — крестьяне, ставшие воинами, и те немногие, кто помнил вкус настоящей битвы — надеялись на него. Хеамунд был их епископом, их защитником и их палачом, если потребуется. — Марден, — произнес он в пустоту. Сегодня всё решится на полях Мардена. Он чувствовал, что этот бой будет отличаться от всех предыдущих — в воздухе разлито нечто чуждое, тревожное, предвещающее беду, с которой даже мольбы не помогут справиться. Хеамунд сжал рукоять меча и приготовился ждать восхода.                                                                               *** Дворянин по имени Этельвульф в полумраке шатра казался зверем, запертым в железную клетку, которую он сам же и возвел. Его лицо, изрезанное глубокими морщинами, в тусклом свете факела приобрело хищные, волчьи очертания, соответствующие его имени. Когда он с лязгом застегивал кольчугу, каждое движение выдавало скрытую, почти грубую мощь, присущую староанглийским бульдогам — тем, кто не знает сомнений и всегда считает себя хозяином положения. Он подтянул ремни тяжелого щита, и по его сосредоточенному виду Хеамунд понял: дворянин готовится не столько к битве, сколько к кровавой расправе. Хеамунд молча наблюдал за ним, чувствуя привычную тяжесть длинного, увесистого каролингского меча на поясе, а за спиной — легкий, прочный щит. Это было одно из многих орудий, выкованных франками специально для него, и бережно хранимых им в Шерборнском епископстве. Он никогда не раздавал и не терял свои мечи; они были его молчаливыми свидетелями и верными соратниками. Для Хеамунда в этом не было греха — лишь трезвое осознание долга. Остров, дарованный Всевышним его народу, захлебывался в крови от нашествия язычников, и епископ видел себя не просто пастырем, а стальной дланью Господней, призванной остановить эту лавину. Даже высокородные мужи, привыкшие смотреть на мир сверху вниз, в этот час искали опоры в Хеамунде. Они сплачивались вокруг него, признавая негласное право того, кто первым поднял свой меч за короля Этельреда. Епископ прикрыл веки, на мгновение отключаясь от шума лагеря. Перед мысленным взором возник Эборакум в далёкой отсюда Нортумбрии — великий город, теперь оскверненный чужим именем «Йорвик». Он представил, как проходит через его ворота, неся в одной руке обнаженный меч, а другой осеняя себя крестным знамением, выжигая языческую скверну самим присутствием веры. Хеамунд открыл глаза, и на его губах заиграла тяжелая, горькая усмешка. Гневный жар видения остыл, сменившись холодным предчувствием. Мечты об отвоеванном Йорвике казались призрачными, словно мираж в пустыне. Сейчас единственной истиной был грядущий рассвет и поле при Мардене, где нужно было устоять против ярости данов. Хеамунд покрепче перехватил перевязь, чувствуя холод металла за плечом. До Йорвика было далеко, а до смерти — всего лишь один шаг.                                                                               *** Марден встретил их не предрассветным покоем, а гулом наступающей бури. Даны ударили с трех сторон одновременно, словно разъяренная морская волна, разбивающаяся о прибрежные скалы. Первые ряды англосаксонских ополченцев, выставленные для прикрытия подходов к деревне, дрогнули и были смяты в считанные мгновения — топоры скандинавов прорубали путь сквозь строй, не встречая должного сопротивления. Хеамунд, стоявший ближе к центру, видел, как левый фланг англосаксов начал отходить под давлением врага, но в этот момент пространство между покосившимися сараями превратилось в мясорубку. Даны, предвкушавшие легкую добычу, угодили в ловушку: притаившиеся на крышах стрелки саксов выпустили залп, который подобно дождю из наконечников проредил первые ряды нападавших. Вслед за этим, из узкого проулка, туда, где плотно сгрудились воины данов, выпустили свиней с облитыми горючей смесью и подожженными хвостами. Визжащие от ужаса животные, обезумев от боли, врезались в ряды язычников. Этот варварский, но эффективный метод — древняя тактика, заимствованная у римских легионеров, которые когда-то владели этими землями, — посеял в стане врага истинный хаос. Строй данов смешался, их ярость на миг сменилась паникой. Однако основной натиск всё еще был впереди. Он смещался к воротам деревенской церкви Мардена, чьи стены из грубого камня должны были стать последним оплотом веры. Хеамунд знал, что время истекает. Он опустился на одно колено прямо в грязную, пропитанную холодной росой землю. Его дыхание вырывалось облачками пара. Он крепко сжал рукоять меча, прикрыл глаза и, подняв лицо к небу, прошептал на языке своих отцов: — Mæra Dryhten, help þu me to-dæg þæt ic ofercume þa hæðenan gærstapan, forgif sige ofer Dene Cristes here. Слова молитвы, казалось, зависли в густом утреннем воздухе, заряжая его тяжелым, звенящим напряжением. Хеамунд поднялся. Его взгляд, еще секунду назад обращенный к Небу, теперь стал холодным и твердым, как сталь его каролингского клинка. Он знал, что сейчас будет не просто сеча, а столкновение двух миров. Позади него, в церкви, теплилась надежда, а перед ним — неисчислимая тьма язычников, готовых стереть всё, что он любил. Епископ поправил легкий щит за спиной и сделал шаг навстречу первому, кто осмелился приблизиться к святым вратам.                                                                               *** Хеамунд не просто бросился в бой — он стал воплощением ярости небес, обрушившейся на грешников. Перехватив свой тяжелый каролингский меч обеими руками, он рванулся вперед, подобно удару молнии, пронзающему грозовое небо. Едва достигнув первых рядов данов, он совершил стремительный оборот вокруг своей оси, и эта инерция превратила его клинок в смертоносный вихрь. Меч епископа, встретив оружие врага, легко отвел его в сторону и с чудовищной силой врезался в корпус дана, почти перерубив его надвое. Не останавливаясь ни на мгновение, Хеамунд перешел в защиту. Тяжелый топор скандинава со свистом рассек воздух, целясь в голову священника, но Хеамунд, мастерски читая движения противника, парировал удар, а затем, сделав резкий и мощный выпад в сторону, пронзил насквозь другого врага, попытавшегося зайти с фланга. Справа раздался лязг — еще один топор, тяжелый и зазубренный, врезался в плечо Хеамунда. Боль пронзила тело, но епископ, чья подвижность была отточена годами изнуряющих тренировок, не дрогнул. Он мгновенно сместился по диагонали, уходя от добивающего удара, и в ответном движении, напоминающем взмах косы, снес голову атакующему скандинаву. Это было то, ради чего он жил. Всю свою жизнь Хеамунд оттачивал технику скользящих фехтовальных шагов, добиваясь того, чтобы сталь стала естественным продолжением его рук. Сейчас, в пылу битвы, он чувствовал себя не просто воином, а самой разящей дланью Господней, карающей нечестивцев за их бесчинства. Воодушевленные его примером, саксы, до этого зажатые у стен церкви, с яростным криком бросились вслед за своим лидером. Этот единый, сплоченный порыв ударил по рядам захватчиков, и напор «Norðmenn» — тех, кого считали непобедимыми в открытом бою, — был наконец остановлен. Хеамунд становился символом сопротивления, тем маяком надежды, вокруг которого собирались те, кто ещё недавно дрожал от одного упоминания скандинавских имен. Оглядываясь вокруг, Хеамунд заметил, что справа дела шли хуже, чем в центре или на левом фланге, где саксы начали теснить врага. Но сам факт, что им удалось перехватить инициативу сразу на двух направлениях, внушал в сердца воинов надежду на то, что сегодняшний день может принести не гибель, а победу.                                                                               *** Тем временем Хеамунд, видя, как даны сомкнули «стену щитов», чтобы укрыться от обстрела, не стал ждать. С яростным криком он бросился на этот барьер. Его меч, тяжелый каролингский клинок, обрушился на щиты с такой силой, что дерево затрещало и раскололось под градом ударов. Хеамунд буквально ворвался в образовавшуюся брешь, работая мечом как молотом. Он разметал компанию врагов, прокладывая себе путь вперед, когда перед ним внезапно выросла фигура в кожаном доспехе. Он с разворота нанес удар, не задумываясь, и острие вошло точно между пластин доспеха в спину воина. Повалив противника на землю, он на мгновение замер, увидев рассыпавшиеся по грязи длинные светлые волосы. Женщина-воин. Хеамунд внутренне поморщился, почувствовав холодное отвращение, смешанное с необъяснимым дискомфортом. Он знал, что в былые времена на этих землях кельты, противостоявшие Риму, также знали женщин-воительниц, но подобное зрелище всегда вызывало в нем глубокое неприятие. Впрочем, размышлять было некогда: сама жизнь требовала от него быть лишь мечом в руках Господа. Движения его оставались безупречными. Повернувшись вокруг своей оси, он мощным, круговым взмахом снес шлем с одного из нападавших и тут же всадил клинок в бок другому, не глядя, куда бьет. Инерция удара заставила его сделать шаг вперед — прямо в центр образовавшегося вокруг него круга тишины. Прямо перед ним стоял вождь данов. Он не бросился в атаку сразу, а замер, внимательно изучая епископа спокойным, даже заинтересованным взглядом. В этом взоре не было страха, только предвкушение серьезной схватки, достойной легенд. Хеамунд уже слышал имя этого предводителя данов — Эйвор? Или как-то иначе звали этого предводителя «Norðmenn»? Вряд ли это сам Хальфдан Рагнарссон, выходит, что это и есть Эйвор. Но, как бы то ни было, он кожей чувствовал исходящую от него угрозу. Тяжелый каролингский меч Хеамунда, обагренный кровью, опустился в боевую стойку. Воздух между ними, казалось, начал сгущаться от напряжения, предвещая дуэль, исход которой решит судьбу не только Мардена, но и всего, за что сражался Епископ.                                                                               *** В тот миг, когда острие клинка Хеамунда встретилось с оружием вождя, на периферии зрения епископа мелькнуло нечто, заставившее его кровь леденеть в жилах быстрее, чем от зимних ветров бывшей римской провинции. За спинами плотных рядов данов, в самой гуще кровавого месива, проступил тонкий, почти призрачный силуэт. Хеамунд всю жизнь с пренебрежением относился к россказням о ворожбе, считая ведьм, заклинания и порчу лишь жалкими суевериями тех, чей разум слаб перед лицом истинной веры. Он слышал пересуды о некой Яване — женщине, чье имя шепотом передавали из лагеря в лагерь. Говорили, что она всюду следует за вожаками данов — то за Хальфданом, то за тем самым Эйвором, чей облик, судя по всему, он и видел перед собой. Епископу было невдомек, зачем этим яростным захватчикам, слепо поклоняющимся своему Одину, понадобилась поддержка ведьмы. Разве их бог не обещал им победу в каждом бою? За каким им сдалась какая-то там ведьма? Однако то, что он увидел сейчас, не укладывалось в рамки здравого смысла. Явана подняла руки, и воздух вокруг неё начал подрагивать, словно марево над раскаленной землей. Она начала творить то, что Хеамунд в своем смятении мог назвать только одним словом: заклинание. От этого зрелища сердце епископа пропустило удар, а реальность на мгновение пошатнулась. Воспользовавшись заминкой врага, вождь данов стремительно нанес сокрушительный выпад, едва не стоивший Хеамунду головы. Епископ, повинуясь лишь инстинкту, отпрянул назад в последний момент, чувствуя, как острие вражеского оружия пронеслось в опасной близости от горла. Он тяжело выдохнул, заставляя себя сфокусироваться. Рев битвы, стоны умирающих и лязг стали на мгновение отступили на второй план, уступив место ледяной решимости. «Испытание», — пронеслось в его голове. — «Это лишь еще одно испытание, посланное Всевышним, чтобы испытать крепость моей веры перед лицом сатанинского обмана». Хеамунд перехватил меч удобнее. Если язычники прибегли к помощи самой тьмы, значит, его клинок должен стать не просто орудием войны, а инструментом очищения. Он отбросил прочь все сомнения, оставив лишь холодный огонь в глазах — огонь человека, который не отступит даже перед лицом нечистой силы. Вождь данов с утробным рыком принял вызов. Когда размашистый удар Хеамунда, в который епископ вложил всю ярость своего положения, прочертил дугу в воздухе, северянин встретил его с пугающей хладнокровностью. Он скрестил оба своих топора, поймав каролингский клинок в стальной замок, и тут же перешел в наступление. Первый топор со свистом рассек воздух, вынуждая Хеамунда податься назад; следом, не давая ни секунды на передышку, второй удар заставил епископа сосредоточиться исключительно на обороне. Металл звенел о металл, высекая снопы искр, но Хеамунд, чьи ноги двигались по невидимым геометрическим фигурам, удержал равновесие. В решающий момент он сдвинулся по диагонали, резким движением внешней стороны щита и клинка отведя оба вражеских оружия, и тут же «протек» мимо них, входя в самую опасную для противника — «мертвую» — зону. Вождь данов, чьи глаза расширились от изумления, явно не ожидал встретить столь искусного фехтовальщика среди саксов. Он привык к прямолинейной ярости, но столкнулся с танцем смерти. Хеамунд, завершая свой фирменный разворот, направил острие меча в пояс вождя. Тот, с трудом успев среагировать, был вынужден выставить топоры крест-накрест, принимая на них чудовищный натиск каролингской стали. Епископ не стал повторяться. Почувствовав, как вождь напрягся, удерживая блок, Хеамунд резко толкнул его вперед-наискосок, мастерски использовав инерцию самого северянина против него самого. Вождь качнулся, теряя опору, и в эту долю секунды Хеамунд взметнул меч для удара, который должен был поставить точку в этом поединке. Рубящий удар сверху, сокрушительный и неизбежный, нес в себе всю мощь веры и отчаяния. Однако вождь данов не зря носил свой титул. Движимый опытом и серьёзнейшими навыками, он в последний момент скоординировал каждое волокно своего тела, встретив удар всем своим весом, скрестив топоры над головой. Меч Хеамунда впечатался в древки и сталь с таким грохотом, что звук разнесся над всем полем боя, но удар был столь силен, что вождь, не выдержав собственного веса и тяжести клинка, рухнул на землю. Тишина, наступившая на этом участке боя, была оглушительной. Сотни глаз — и своих, и чужих — устремились к упавшему лидеру данов, чье падение, казалось, пошатнуло саму уверенность языческого войска.                                                                               *** — Dominus noster omnipotens, depellat maleficia impia! — раскатистый, гулкий голос Аббата Марденского взметнулся над полем брани, подобно боевому знамени. Он стоял на возвышении колонн, обрамлявших вход в церковь, и его слова, подхваченные мощным хором певчих, казались сотканными из самого света. В тот же миг воздух вокруг Яваны, еще секунду назад вибрировавший от губительной мощи, содрогнулся. Сгущавшаяся тьма её заклинания вдруг пошла рябью, словно отражение в разбитом зеркале. Невидимая сила, могучая и безжалостная, словно вклинилась в ткань сотворяемого ведьмой ритуала, ломая его структуру. Хеамунд замер на долю секунды, его сознание, истерзанное жаром битвы, металось в догадках. Что это? Глас Всевышнего, спустившийся с небес, чтобы посрамить нечестивцев? Или Явана, чья концентрация была нарушена внезапным отпором, сама допустила роковую ошибку? А может, весь этот ужас — лишь морок, безумный сон, вызванный потерей крови и усталостью, и он сейчас лежит в своем шатре, грезя о Мардене? Но холодная реальность — брызги крови на доспехах и ярость вождя данов, который, рыча от бешенства, уже выпрямлялся, сжимая топоры — выжгла все сомнения. Победить подобным способом, осквернив землю колдовством, он им не позволит. Оставив уже поднявшегося вождя, который, осознав его намерение, метнулся было наперерез, Хеамунд проигнорировал и других скандинавов, вставших на пути. Он рванулся вперед, словно диск, пущенный из руки древнегреческого героя. Его движения были лишены лишней грации, в них была только дикая, целеустремленная мощь. Он был подобен молнии, прошивающей ряды ошеломленных данов, которые даже не успевали поднять щиты. Его взгляд был прикован к Яване. Епископ не просто бежал — он прорубал себе дорогу, каждый взмах его каролингского меча был продиктован одной целью: добраться до источника этой скверны и положить конец её нечестивым играм здесь и сейчас. Вождь данов кричал что-то вслед, топоры воинов свистели рядом, но Хеамунд больше ничего не слышал. В его ушах звенела лишь молитва Аббата, ставшая для него путеводной звездой в этом хаосе. — Standan! Stand, stunta! — гортанный, вибрирующий крик Яваны разрезал густой от дыма воздух. Она вскинула руки, пытаясь защититься, но её глаза, еще мгновение назад наполненные торжествующей тьмой, теперь расширились от ужаса. Она видела Хеамунда — занесенный для последнего удара каролингский клинок, ярость в его глазах, ставшую осязаемой, как само лезвие. Но время, казалось, вывернулось наизнанку. Епископ прыгнул, намереваясь расколоть ведьму вместе с её чарами, но в момент, когда меч должен был коснуться её плеча, пространство между ними сжалось в острую, невыносимую точку. Он не столкнулся с телом. Он столкнулся с разрывом самой реальности. Эпицентр «сбившегося» заклятия, взбудораженного голосом Аббата, мгновенно поглотил Хеамунда. Окружающий мир — крики вождя, яростный топот данов, каменные своды церкви Мардена — все в одночасье схлопнулось. Реальность сменилась бесконечным, тошнотворно-густым зеленым свечением. Это был цвет не жизни, а самой бездны, вывернутой наизнанку. Тело Хеамунда перестало ему подчиняться. Он больше не чувствовал тяжести своего доспеха, не чувствовал рукояти меча в руках — само ощущение плоти исчезло, оставив лишь сгусток сознания, летящий сквозь холодный вакуум. В ушах, заглушая звон стали и крики битвы, зазвучал низкий, вибрирующий гул, похожий на рев тысячи колоколов, ударяющих одновременно. Глаза налились тяжелым свинцом; веки, казалось, превратились в плиты, которые невозможно поднять. Хеамунд судорожно попытался вдохнуть, но легкие не наполнились воздухом — вместо него в грудь хлынул странный, ледяной поток энергии. Он не задыхался, но и жизни в этом не было. Его крутило, как щепку в водовороте. Пространство растягивалось, превращаясь в бесконечные ленты света, пронзающие пустоту. Он летел, теряя чувство верха и низа, времени и пространства. Англия, битвы, Марден, король Этельред — всё это с невероятной скоростью удалялось, превращаясь в тусклые, крошечные искры, угасающие в колоссальной, пугающей дали. Он несся сквозь небытие, а где-то в глубине его сознания, среди грохота распадающейся реальности, отчаянно билась лишь одна мысль, уцелевшая вопреки всему: он всё еще держал свой меч. Он летел навстречу чему-то новому, неизведанному… и опасному.                                                                               *** Мир перестал вращаться с безумной скоростью. Зеленая пелена, застилавшая взор, сменилась резкой, почти болезненной четкостью, когда Хеамунд с глухим стуком рухнул на твердый пол. Его тело, ещё мгновение назад лишенное веса, теперь всей тяжестью обрушилось на холодные, подозрительно ровные каменные плиты. Епископ тряхнул головой, пытаясь отогнать звон в ушах. Металл за спиной — верный щит — был на месте. Он лихорадочно пощупал рукоять меча, который так и не выпустил из рук, и это касание вернуло ему хоть какое-то подобие рассудка. Во имя Всевышнего, где он?! Он поднялся, опираясь на локоть, и огляделся. Это было обширное, странно устроенное помещение с высокими стенами из невероятно плотного, будто литого камня, который казался неестественно гладким. На стенах высоко висели зажженные факелы, и, судя по всему, здесь была ночь. Комната напоминала столовую, но столовую, пережившую ад. Повсюду валялись перевернутые столы, их обломки преграждали путь, а стулья были раскиданы так, словно здесь прошла стая разъяренных великанов. Взгляд Хеамунда упал на стены. На одной из них висел странный, пугающий герб: два перекрещенных зеленых копья на фоне бледной, болезненно-зеленой капли. Напротив, на противоположной стене, красовался другой символ — лавровый венок, чьи изгибы пугающе напоминали два сложенных белых крыла. Хеамунд нахмурился; он никогда не видел подобных знаков ни в Уэссексе, ни в какой-либо части Гептархии. Это были не христианские символы, и не языческие знаки Севера. Но тишину помещения разорвали звуки, которые он узнал бы в любом мире. Крики боли, лязг стали, влажные удары и предсмертные хрипы. Прямо в этом «зале» шла резня. Люди — одетые в странные, прямо скажем, непривычные доспехи из смеси кожи с металлом — сражались с такой яростью, что не замечали ничего вокруг. Одни наносили удары короткими, неестественно ровными клинками, другие отвечали градом странных, быстрых выпадов. Кровь брызгала на стены, оседая на камне бурыми пятнами. Хеамунд выхватил меч. Его дыхание стало тяжелым и прерывистым. Он был воином, призванным карать язычников, но этот мир, этот зал и эти люди, убивающие друг друга с такой методичной жестокостью, не имели смысла. Он чувствовал себя выброшенным из реальности — словно его жизнь в Англии была сном, а этот кровавый хаос — единственной истиной. Он крепче сжал рукоять. Враги — те, кто резал людей, — были прямо перед ним. Хеамунд не знал, кто они, но рука сама легла на меч. Его долг пастыря и воина оставался неизменным: там, где льется кровь, должна стоять вера.