Рецепт от одиночества

У нее нет формулы. Она — слепая, лишенная голоса сила, что прорастает в груди вопреки всему.

Ее подлинное присутствие узнаешь сразу — по запаху воска храмовых свечей, сладости опиумного мака и привкусу железа на губах.

— У. П. «Трактат о лунных токсинах», Век Увядания.

***

Для эльфа пятьдесят зим — возраст переходный и смутный; пора, когда юность лишь начинает уступать место горькому опыту вечности. Уильям был совсем молод по меркам своего народа. Но все же он помнил времена, когда первозданную магию не приходилось выжимать из земли по капле, когда она бурлила повсюду, меняя цвет полуденного неба. Век волшебства оказался короче века эльфов, и Уилл прожил достаточно, чтобы своими глазами видеть начало его необратимого угасания. Чародей давно уразумел: люди ищут в его лавке не высокого искусства. Они жаждут лишь избавления от собственной слабости. Паче всего, когда дело касается смятенных чувств. Самым ходовым товаром в его ремесле всегда оставались привороты да эликсиры страсти. К чужой нужде в фальшивом утешении он относился с холодным, профессиональным сочувствием, ибо слишком хорошо знал изнанку подобных чудес. Подлинная алхимия требовала от мастера не просто точности расчетов, а безупречного ощущения — способности уловить, как едва заметное тепло огня меняет плотность зверобоя в котле. Без этого тонкого чутья любой, даже самый изысканный рецепт оставался лишь красивой сказкой на пергаменте, способной порой обернуться мучительной смертью для испившего. В этот предвечерний час под крышей его лавки стоял густой запах: пахло сухой аптекарской ромашкой, топленым жиром свечей и резким, винным душком перебродивших ягод. Уилл перебирал старые склянки, готовясь к закрытию, пока его юный помощник полуэльф Наил тщательно протирал полки. Мысли Уильяма то и дело возвращались к лунному календарю — до седьмой годовщины оставалось ровно семь дней. Всего одна короткая неделя отделяла от даты, когда привычная жизнь его изменилась. Чтобы отвлечься от щемящего, тревожного предвкушения в груди, Уильям вернулся к наставлению отрока. Разговор их зашел о самых востребованных и оттого самых скверных снадобьях. Хоть в подлунном мире и существовали до тысячи их разновидностей — призванных даровать покой, забвение; распалить чувства; усилить влечение; влюбить или заставить влюбиться до беспамятства, — суть их оставалась неизменной. — Коли не скрепить зелье заклинанием в правильный час, покуда луны наливаются силой, — Уилл смотрел на помощника сквозь стекло флакона, где лениво колыхалась золотистая взвесь, — то в твоих руках останется обыкновенный яд. — Да неужто насмерть сразит? — Наил поморщился и отпрыгнул, едва не выронив из рук засаленную ветошь. — Навряд ли, — усмехнулся Уильям. — Однако ж жестокого телесного томления и хвори испившему не миновать. — Это что ж выходит… люди у нас, почитай, пьют яд? — Можно и так сказать, mellon. Не просто же в любовных зельях главенствует ржаной грибок, вымоченный в крови. — Тьфу ты, пакость какая! Аж нутро воротит. — Оттого мы и примешиваем сок сонного мака да майский мед, дабы скрыть подлинную горечь «любви», — Уильям поднял глаза. Его зоркий взгляд, глубокий и слегка утомленный, заставил мальчишку притихнуть. — Полно тебе так пугаться, tithen. Мы не продаем «чистый яд». Каждый флакон, покидающий сии стены, напоен сиянием луны, кое почти усмиряет отраву. — Да только я все одно в толк не возьму, как сие колдовство работает. — Вспыхнет в тебе tinta истинного дара — тогда и открою тебе это знание. Ныне же сказанного мною с лихвой довольно, дабы ты прилежно исполнял свое дело. Уильям пока не собирался выдавать все секреты; в конце концов, чародейство и алхимия — это не то, что можно послушно заучить по чужим словам. Да и прежние правила больше не работали: земля неумолимо забывала свой голос магии, и с каждым циклом природы лунного света требовалось все больше, равно как мака и меда — чтобы заглушить нарастающую горечь.

***

Когда с дневными трудами было покончено, Уилл устало опустился в кресло за прилавком. Пред его взором вершилось безмолвное волшебство: гусиные перья, повинуясь его воле, безупречной эльфийской вязью выводили названия зелий на кусках пергамента. Рядом, сухо пощелкивая в полумраке, порхали зачарованные ножницы — они резво кроили чистые листы на аккуратные ярлыки для склянок. В этот миг из жилых комнат по крутой винтовой лестнице спустился отрок. В охапке он бережно нес стеклянное подворье: несколько бутылей с еще не запечатанными, безымянными составами. Ловко уклонившись от пролетевших мимо стальных лезвий, полуэльф опустил свою ношу на прилавок, отчего толстые донья банок глухо звякнули по дубовой столешнице. — Мастер, у меня тут еще вопросец по зельям! — Погоди, отложим сию беседу до утренней за… — Уилл не успел договорить. — А вы сами-то, неужто никогда не хотели влюбить кого-то в себя с помощью чародейства? — с навязчивой, чисто людской наглостью перебил его Наил. Подконтрольные перья замерли, перестали писать и повалились на бок, заливая чернильной жижей готовые листы. Летающие ножницы со звоном упали на пол. Уилл привстал со своего места, устремив на полуэльфа растерянный, глубоко уязвленный взгляд. — Нет, — отрезал он, и высокий его голос прозвучал излишне сурово. — Быть может, в пору зеленой юности подобные помыслы и посещали меня, но ныне это чуждо моей душе, — поспешно и с намеренной резкостью добавил эльф, силясь совладать с нахлынувшим волнением. — Еще вопросы есть? — Ам… да нет, я ж так просто, к слову… Не моего ума дело, конечно, только вид у вас больно… одинокий. Простите великодушно, мастер! Мне пора идти! — парень испуганно округлил глаза и поспешно взбежал обратно по лестнице, только ступени заскрипли. Эти слова, брошенные в неведении, будто вытолкнули Уилла из его проторенной, привычной колеи. Одинокий… Что он еще мог возразить неразумному мальчишке? Что любовные зелья работают совсем не так, как люди себе представляют? Что это не истинная любовь? Да и в целом — не любовь вовсе. Яд лишь усыплял осторожность и сомнения, но разжигал жар крови. Сердце под его воздействием принималось биться чаще, ладони дрожали, а дыхание сбивалось с привычного ритма. Обманутая плоть безропотно принимала эти симптомы за святое чувство, даже когда в самой душе царила равнодушная пустота. Ведая всю неприглядную сторону этого обмана, Уильям ни за что на свете не пожелал бы поднести столь бесчестный флакон своему возлюбленному. Ибо вслед за плотью в ловушку неизменно попадал и рассудок. Чары луны сотворяли искусный морок, пробуждая в сознании зыбкое эхо дежавю и делая волю податливой. Ослепленный человек сам, с пугающей охотой, находил удобное объяснение своему животному влечению: «Сие есть рок. Сие предначертано звездами. Должно быть, он — тот, кого люблю я». Тьфу, какая глупость! Навек привязать к себе безвольного, лишенного выбора спутника и до конца его дней таить в груди постыдное знание, что он «любит» тебя только из-за выверенной дозировки лунного токсина… Подобное виделось Уильяму делом глубоко неправильным, почти греховным. И все же он продолжал наполнять эти лукавые флаконы. Безусловно, он нуждался в звонкой монете — редкие коренья, капризные эльфийские травы и содержание лавки в столице стоили недешево, а любовные чары приносили самый верный доход. Но и дело было не только в наживе. Уилл ведал: людская глупость и отчаяние не знают границ. Если он прогонит смятенного просителя со своего порога, тот немедля бросится к уличным шарлатанам или деревенским ведьмам. А те без лишних раздумий продадут ему грязное варево, которое погубит и тело, и душу. Уж лучше пусть страждущие покупают безопасный грех здесь, в его стенах. Для Уилла это оставалось меньшим из зол — способом содержать свое прибежище и одновременно уберечь безумцев от скорой могилы. Но вся эта суровость к приворотной магии проистекала вовсе не из холодности его сердца. Уильям не был чужд великому искушению — он знал любовь, но любовь подлинную, а оттого и безоружную перед судьбой. Если бы эту чистую, истинную преданность можно было сотворить в медном котле, согревая ее теплом огня, он бы давно прослыл самым счастливым существом на всем материке. Но реальность была иной. Для обывателей здешних мест Уильям оставался лишь загадочным, умудренным мастером, чье бытие казалось безупречным и благополучным. К нему шли за исцелением и за хрупкой надеждой. И ни одна живая душа среди дневных посетителей не замечала, как долгими вечерами, когда лавка пустела, он зажигал всего одну свечу, экономя тусклый овечий жир. Никто не видел, как он подолгу всматривался в ночную темень за стеклом, словно ожидая стука, который все никак не раздавался. Внешнее спокойствие духа служило ему надежным щитом. Уильям искусно врачевал чужие недуги, возвращая отчаявшихся в жизни, но его собственное чародейство оставалось бессильно перед неизлечимой тоской, что затаилась на самом дне его бессмертного сердца.

***

Ах, и все же, пускай картина его уединенного бытия казалась завершенной, но в ней не хватало одной крохотной, но очень важной детали — без коей жизнь Уильяма проходила словно в затянутых туманом сумерках, в которых никогда не всходило солнце. Сам он страшился называть это чувство. Проведя годы за изучением тайных искусств, чародей прекрасно разбирался в природе чужих порывов, но перед лицом собственного оставался предельно кроток и осторожен. Однако… Семь зим назад случилось их знакомство. Не совсем случайное, разумеется, но Уилл даже самому себе не мог в этом признаться. Он до сих пор не мог понять: что именно заставило его сдержанное сердце дрогнуть при виде этого смертного. Была ли то его открытая улыбка и глубокие, темные глаза? Иссиня-черные вороньи кудри, ниспадающие на плечи, или неожиданная сила в руках? Его поцелованное солнцем лицо? Или же его высокий, статный силуэт? А может, его застенчивый вид, нелепые шутки невпопад, упрямство или эта поразительная, бьющая через край живость? Его… что? Это вновь было то, в чем Уилл не мог признаться под страхом смерти. В том, что снова и снова он неизменно превращался в робкого мальчишку, стоило ему завидеть его. Стоило ему завидеть Микаэля. Микаэль был соткан из совершенно иного, земного теста. Он вырос в семье простого мельника в глухой деревне на берегу сурового северного озера. Из тех унылых мест, где главными событиями года были лишь осенняя ярмарка да свирепые шторма, уносившие в бездну хлипкие людские лодки. Жизнь его должна была бесследно утечь среди белой мучной пыли, мокрых сетей да чешуи, но судьба распорядилась иначе. Вслед за старшим братом мальчика отдали на служение в монастырь. Храмовые стены, строгие посты и бесконечные молитвы заменили ему родной дом. Из ребенка, пахнущего озерной тиной и речным ветром, суровые служители выковали сперва смиренного послушника, а после — посвятили в рыцари-паладины. Микаэль прилежно перенимал воинскую науку, свято верил в справедливость своего ордена и беззаветно уповал на милость Богов. Этот молодой, благородный паладин в первую же встречу без боя забрал сердце Уильяма. Но как бы сильна ни была эта любовь, эльф до сих пор не нашел в себе смелости поведать о ней. Слишком велик, слишком непоправим был риск в одночасье разрушить то единственное, хрупкое и бесценное, что связывало их все эти годы. Оттого… они и прослыли лучшими друзьями. Верными, неразлучными, готовыми без раздумий шагнуть друг за друга в самое пекло. Время от времени рыцарь наведывался в чародейскую лавку. Он приносил редкие, драгоценные ингредиенты: диковинные коренья из нехоженых чащоб, чаши с кровью опасных тварей или горные травы, кои собирал во время своих странствий. Для Микаэля сие было лишь благовидным предлогом, дабы вновь заглянуть к Уильяму, погреться у его очага и смыть с души изнуряющую тяжесть службы. Эльф никогда не оставался в долгу. Он щедро одаривал друга звонким золотом, снаряжал в дальнюю дорогу лучшими исцеляющими бальзамами и укрепляющими дух эликсирами. Уилл неустанно заботился о его смертном теле, пока Микаэль, сам того не ведая, даровал его бессмертной душе короткую отсрочку от вечного одиночества. И все эти долгие годы Уилла преследовал один невыносимый страх. Больше всего на свете он боялся, что однажды Микаэль придет к нему и попросит… любовное зелье. Но доселе сего не случилось. Слава Богам!