Love me, don't leave me

Джисону было всего шестнадцать, когда они встретились впервые. Сумев обойти охрану в доме и даже собственного телохранителя, он сбежал, чтобы погулять. Он всегда так делал после очередной ссоры с родителями. В ушах все еще стоял шум после вечернего скандала. Феликс не хочет наследовать компанию — слишком большая ответственность, — значит остается только он. — что, если я тоже не захочу? Почему вы всегда позволяете ему больше, чем мне? — у вас одинаковые права. Его снова не услышали. Самое обидное, что его даже не захотели слушать. Почему-то прихоти брата-близнеца родители всегда выполняли охотнее, чем его. Хоть бы сейчас пошел дождь, чтобы не было видно, как блестят глаза, из которых вот-вот побегут слезы. Он шел по темным улицам, не замечая, куда несут его ноги. Было больно, впрочем, это чувство стало единственным, с чем Джисон позволил себе смириться, живя под одной крышей с отцом. Именно с отцом: мать то и дело пропадала в деловых поездках, которыми она хитроумно называла свои разъезды по курортам, куда нередко с ней попадал и Феликс. Джисон отказывался добровольно, предпочитая тишину своей комнаты под чердаком, которую выбрал сам еще в четырнадцать. В итоге получилось так, что в его распоряжении оказался еще и чердак, как и было задумано с самого начала. Посторонним вход туда был строго воспрещен. «давайте не будем нарушать личное пространство друг друга, я же не захожу в вашу спальню». Никто так и не узнал, что происходило на чердаке, пока старший из близнецов не исчез под покровом ночи. Джисон резко остановился, вырванный из потока мыслей своими же ощущениями. Что-то было не так. Вернее, все было не так. Слишком темная улица — ни один фонарь не работает, даже намека на свет нигде не наблюдается, и, как назло, ночь оказалась безлунной, так что дальше своего носа — как и самого носа — не было видно. Что еще более странно, было слишком тихо. Казалось, в этом месте даже листья не шуршат под ногами, подгоняемые порывами ветра, который, бывало, разыгрывался в это время года. Джисон знал только одно: надо бежать из этого места, иначе уже утром его найдут в черном мешке на какой-нибудь свалке и будет чудом, если не по частям. «Я не хочу стать живым пазлом. Просто пазлом тоже не хочу! Живым быть уже достаточно,» — истерил у себя в голове Хан, пока ноги несли его в неизвестном направлении. Однако его планам было не суждено сбыться. Послышался выстрел, потом еще. Джисон инстинктивно упал на землю, но только потом понял: стреляли в воздух. Гробовую тишину рассекли чужие шаги. Человек передвигался медленно, словно был хозяином положения. Снова началась стрельба, заглушившая шаги неизвестного. Когда все прекратилось, Джисона резко выдернули из его укрытия — он успел спрятаться за какими-то ящиками, но, кажется, был обнаружен. К этому моменту глаза настолько привыкли к темноте, что он смог даже увидеть, перед кем его поставили на колени. Мужчина, чье лицо все еще было поглощено темнотой, внушающего роста. Взгляд Джисона приковался к его обуви: обычные туфли, в которых многие ходят на светские мероприятия, в театр, куда угодно, но не на перестрелку. Разве мафиози — он был уверен, что это они, ведь кто еще станет устраивать стрельбу в жилом районе — не должны выбирать более удобную обувь, которая в случае чего переживет и хозяина? Его мысль не пришла к логическому выводу. Кто-то с силой дернул волосы назад, выбивая из глаз искры. — в лицо смотри, когда с тобой разговаривают, щенок. В затылок что-то уперлось. Не сильно, словно это было обращением не к самому Джисону, а к мужчине в туфлях. Тот отрицательно покачал головой, и хватка на волосах ослабла. Человек сзади поднялся — судя по голосу, это был молодой мужчина, лет на десять старше самого Джисона. Сам он, ощущая самое больше унижение в своей жизни — никто никогда раньше не ставил его на колени, — нервно сглотнул, не решаясь произнести и слова. Тот человек, назвавший его щенком, — что тоже унизительно при статусе его семьи, — кажется нервным. В этот момент сзади как раз подул ветер, донеся до Джисона запах свежей крови. Это не могла быть чья-то еще кровь: перестрелка закончилась минут двадцать назад, запах был бы другой, по крайней мере, так показалось самому Хану. Тот был ранен, а потому рассержен. Оставался вопрос на кого: на своего босса — если верить туфлям, он был здесь главным — или на Джисона, что было куда вероятнее? По спине пробежал холодок, когда предполагаемый босс опустился перед ним на корточки. — что такой мальчишка забыл в таком месте? Твои родители не волнуются? Джисон молчал. Он не смог выдавить из себя ни слова, но не посмел опустить взгляд. Босс поднял руку, однако этот жест предназначался не для Джисона: сзади послышалось недовольное шипение. Кажется, раненый мужчина начинал терять терпение и хотел поторопить Джисона. — почему вы с ним возитесь? Этот щенок… Босс снова поднял руку, и раненый замолчал. Тогда босс продолжил. — тебе лучше заговорить, пока он не вышел из себя, — босс усмехнулся, словно говорил о чем-то забавном. — Кто ты и откуда тут взялся? Нервно сглотнув, он попытался унять дрожь в руках или хотя бы спрятать ее, схватившись за край куртки. На секунду все замерзло, а потом раненый мужчина стал отдалятся, что-то ворча по-японски. Странно, но Джисон не услышал его шагов, только шелест ткани о дерево: возможно, тот сел на скамейку. Босс молчал, в упор смотря на мальчика перед ним, обдумывал дальнейшие действия. Тишина показалась Джисону вечностью, казалось, его вот-вот убьют или похитят, чтобы требовать выкуп у родителей. — тот самый? Джисон моргнул, не понимающе. — тот самый Хан Джисон? Он кивнул, но мужчина выглядел так, словно все еще ждал ответа. «В темноте же не видно ничего,» — упрекнул себя Хан и снова заговорил. — да. Тот самый. — тебе тут делать нечего. Позади послышался возмущенный голос раненого. Возмущенный, но более слабый, чем когда он потянул Джисона за волосы. — я никуда его не повезу. Вообще за руль не сяду. — тогда мальчик… прошу прощения, Хан Джисон поможет тебе с твоей раной. Видимо, недоумение Джисона просочилось в воздух, потому что босс снова обратился к нему: — будь добр помочь, я с этим не справлюсь в силу своего недуга. Пазл в голове Джисона сложился. Босс был незрячим. Это объясняло, почему он никак не отреагировал на кивок и не имел при себе оружия. Или заставил Джисона думать, что не имел. Тогда как он понял, что подчиненному нужно дать запрещающий знак? Возможно, они просто очень давно знакомы, так решил для себя Джисон. Следующие два часа Джисону довелось провести в машине, обрабатывая рану раненого мужчины, имя которого — он узнал от того же босса. Ли Минхо, так звали того, кто дважды назвал Джисона щенком и заставил сидеть на коленях на холодном асфальте. В качестве мести он несколько раз, пока вытаскивал пулю из плеча, надавил на рану сильнее, чем того предполагала ситуация. Тот замер на секунду, но больше не возражал. Он вообще больше не смотрел на Джисона, лишь тихо поскуливал, пока тот наносил йод. Почему-то это рассмешило Хана: взрослый мужчина, мафиози, но ведет себя как ребенок, когда дело доходит до обработки ран. «Наверняка он и уколов боится». Джисон складывал все пригодное для дальнейшего пользования в аптечку, когда Ли Минхо снова заговорил. — мне 22. Тот нахмурился. — не называй меня дядей, я не настолько старый. Джисон тогда только кивнул, хотя в любой другой ситуации его пробило бы на смех: он одним словом смутил мафиози! Домой он вернулся под утро, перепачканный чужой кровью, с мокрыми пятнами на коленях из-за стояния на асфальте, а кроссовки тут же полетели в мусорку: из-за бега у них оторвалась подошва. — на завтраке меня не будет. это было единственное, что Джисон сказал проходившей мимо горничной, которая, конечно же, побежала докладывать его отцу о том, в каком виде и в какое время домой явился его сын. Это было неважно. Ужасно хотелось спать и не думать о том, почему и для чего мафиози его не тронули.