‧*˚.彡°*.｡☆ +🌠｡࿐‧ *˚.✧° *.｡☽ +.
2 июля 2026 г., 18:06
Вечерний Сеул медленно зажигал свои огни за стеклянной крышей мастерской. Бан Чан вошёл внутрь, с трудом удерживая тяжёлые пакеты с материалами. Дверь за ним глухо щёлкнула, отрезая шум города. Он остановился на пороге, переведя дыхание, и позволил себе на мгновение просто стоять, вдыхая знакомый воздух, смесь гипсовой пыли, масляных красок и влажного камня.
Мастерская была его убежищем. Сквозь стеклянный сегмент крыши просачивались последние, синеватые сумерки, смешиваясь с теплым, искусственным светом мастерской. Высоко над головой переплетались стальные балки, на которых кое-где висели провода и лампы. Стены, выкрашенные в тёплый бежевый, хранили на себе следы вдохновения: случайные брызги глины, разводы от растворителя, едва заметные карандашные наброски, оставленные когда-то в минуты раздумий.
Вдоль стен, словно безмолвные стражи, стояли скульптуры. Готовые и начатые. Здесь можно было увидеть всё: изящные женские торсы, застывшие в грациозных изгибах, мускулистые фигуры атлетов, головы неизвестных людей с закрытыми глазами, будто спящие вечным сном. Одна скульптура была накрыта влажной тканью, Чан знал, что глина ещё не просохла, и завтра нужно будет продолжить. Рядом валялись инструменты: деревянные стеки разного размера, металлические петли, резцы, кисти в банках с мутной водой. На полу, куски мраморной крошки, комки засохшей глины, смятые эскизы, сдутые сквозняком с рабочего стола.
Рабочий стол стоял в центре, массивный, заляпанный красками, уставленный баночками, тюбиками и фотографиями. Рядом с ним, на старой табуретке, лежала потёртая толстовка, Чан всегда оставлял её здесь, когда уходил.
Чан захлопнул тяжелую дверь студии, сбрасывая с плеча сумку с новыми инструментами. Металл звякнул о бетонный пол. Он выдохнул, чувствуя, как напряжение долгого дня наконец отпускает плечи, но тут же наткнулся взглядом на человека, вальяжно прислонившегося к рабочему столу.
Ким Сынмин, в своем безупречно сидящем костюме, казался в этом творческом хаосе инородным телом. Он держал в руках планшет, постукивая по экрану пальцем.
— Ты опоздал на двадцать минут, — голос Сынмина прозвучал как щелчок метронома. — Господин Пак Чи звонил трижды. Он хочет знать, готов ли заказ к выставке.
Чан прошел мимо него, чувствуя, как в груди неприятно закололо от упоминания заказа. Он начал перекладывать инструменты, создавая видимость бурной деятельности, хотя руки немного дрожали.
— Почти. Последние штрихи, Сынмин. Текстура мрамора требует времени, ты же знаешь, это не конвейер.
Сынмин громко, демонстративно вздохнул. Он отодвинул в сторону какой-то чертеж и посмотрел на Чана поверх оправы очков. Он привычным жестом поправил рукав пиджака
и остановился напротив Чана, сложив руки на груди. Он прищурился. В его взгляде мелькнуло что-то подозрительное, почти отеческое. Он медленно обвёл взглядом мастерскую и снова посмотрел на Чана.
— Да, — сказал он тише. — Раньше ты не подводил. Но в последние несколько месяцев я смотрю на твою работу и вижу только одно.
— Что? — насторожился Чан.
— Ты занят чем-то другим. — Сынмин шагнул ближе. — Хватит уже вздыхать на свою статую. Это становится… нездоровым.
На лице Чана мелькнула тень. Он моргнул, и на его губах появилась наигранная, слегка растерянная улыбка.
Чан замер. Его пальцы сжали стамеску до побеления костяшек.
— О чем ты? Какую статую? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, и поспешно развернулся к стеллажу с красками.
Сынмин посмотрел на него так, будто перед ним стоял идиот, притворяющийся глупым. Он издал короткий, горький смешок и жестом, полным раздражения, указал в дальний угол мастерской. Туда, где среди теней возвышалась фигура, плотно укутанная в белое, запыленное полотно. Она стояла отдельно от всего остального, словно незваный гость на балу.
— Вон ту, — сказал Сынмин с нажимом. — Которую ты прячешь там и никому не показываешь. Ты думал, я не замечу, как ты каждый раз отодвигаешь её в угол, когда я прихожу? Как набрасываешь на неё эту простыню? Боже, Чан, ты думал, я слепой?
Голос Сынмина звучал устало и с лёгкой тревогой. Он всегда был слишком внимательным, слишком заботливым. Именно поэтому он стал менеджером Чана и именно поэтому Чан не мог скрыть от него ничего.
Чан почувствовал, как внутри всё сжалось. Он сделал шаг в сторону, почти неосознанно, закрывая собой фигуру в углу. Его плечи напряглись, и в голосе послышались расстроенные нотки:
— Откуда ты вообще про неё узнал? — голос Чана сорвался на хрип. Его взгляд метнулся к окну, прочь от проницательных глаз менеджера.
Сынмин подошел ближе. Его лицо смягчилось, в глазах промелькнула тень искреннего беспокойства, от которой Чану стало еще тошнее. Сынмин положил тяжелую ладонь ему на плечо.
— Я понимаю, — тихо сказал он. — Я знаю, что с Феликсом всё вышло… некрасиво. Расставание было тяжелым, ты закрылся, перестал отвечать на звонки. И я знаю, что ты до сих пор переживаешь. Но это было полгода назад, Чан. Мы все сочувствовали, но сейчас?
Чан опустил взгляд, изучая потрескавшийся пол. Он молчал.
Сынмин продолжил, и его голос стал мягче, почти шёпотом:
— Но когда ты на протяжении нескольких месяцев после разрыва сидишь в мастерской до ночи, делаешь непонятную работу, которую никому не показываешь, и при этом отодвигаешь важные заказы, это выглядит подозрительно. И тревожно, Чан. Я волнуюсь за тебя.
Он замолчал на мгновение, давая словам осесть.
— Ты делаешь заказ в обход меня? — спросил он наконец. — Если ты хочешь работать с кем-то другим, просто скажи.
— Что? Нет! — воскликнул Чан, встрепенувшись. Он посмотрел на Сынмина с искренним удивлением. — Конечно нет! Ты мой менеджер, и я не собираюсь... Я просто...
Он подошел к столу, схватил тряпку и начал машинально протирать поверхность, избегая смотреть на закутанный силуэт в углу.
— Эта работа... — Чан выдохнул и провёл рукой по лицу. — Она для меня, Сынмин. Понимаешь? Я давно ничего не делал для себя. Только заказы. Только для других. А это... это моё. Моё личное.
Сынмин внимательно смотрел на него, изучая каждое движение, каждую эмоцию на лице.
— А насчёт Феликса... — Чан отвёл взгляд в сторону, к окну, за которым плыли огни Сеула. — Я, уже не переживаю. Всё в порядке. Правда.
Он улыбнулся, но улыбка вышла натянутой, словно приклеенной.
Сынмин молчал несколько секунд. Потом скрестил руки на груди, откинул голову назад и коротко выдохнул:
— Ладно. Допустим, поверил.
Чан облегчённо выдохнул.
— Тогда слушай, — продолжал Сынмин, чуть склонив голову набок. — Ты не против завтра сходить с друзьями в клуб? Мы уже давно не собирались все вместе. Нужно тебя вытащить из этого каменного царства.
Чан замялся. Он открыл рот, чтобы отказаться, но увидел внимательный, почти просящий взгляд Сынмина, и слова застряли в горле.
— Ам-м-м... — протянул он, почёсывая затылок. — Конечно... Я приду.
Он улыбнулся, но улыбка снова вышла неловкой. Сынмин заметил это, но промолчал.
— Тогда хорошо. — Сынмин хлопнул в ладоши, словно подводя итог. — До завтра. Мне за тобой зайти?
— Нет, я сам, — поспешно сказал Чан. — Я приду, обещаю.
Он добавил это, глядя прямо в глаза Сынмину, чувствуя, что друг ему не верит. Но Сынмин только пожал плечами, развернулся и направился к выходу. Дверь за ним снова щёлкнула, и звук его шагов затих в коридоре.
Чан стоял неподвижно, прислушиваясь к тишине. Только через минуту он выдохнул полной грудью, чувствуя, как напряжение отпускает плечи.
Тишина, наполнившая мастерскую после ухода Сынмина, показалась Чану почти осязаемой. Он стянул с себя испачканный глиной фартук, бросил его на верстак и провел ладонью по лицу, стирая остатки дневной усталости. В мастерской стало прохладно; сумерки, пробивающиеся сквозь стеклянную крышу, окрасили помещение в призрачные, синеватые тона.
Чан медленно подошел к углу, где в тени высился силуэт, укрытый тяжелой серой тканью. Сердце в груди забилось ровнее, здесь, в этой части комнаты, время словно замирало. Он потянул за край полотна, и материя с тихим шуршанием сползла вниз, открывая его тайну.
И замер.
Перед ним стояла статуя Хёнджина. Так он его назвал. В сочетании иероглифов 현 (хён- очевидный и 진 (джин)- драгоценный. Очевидная драгоценность. Чану показалось звучание ему идеально подходит.
Под лунным светом мрамор засиял, почти как кожа. Это был он. Скульптура поражала совершенством: тонкие, аристократичные черты лица, идеально передающие ту самую «ледяную» грацию, что сводила Чана с ума. Немного удлиненные, холодные глаза смотрели прямо, бездонные, несмотря на отсутствие зрачков. Острая, словно выточенная скальпелем, линия подбородка плавно переходила в изящную шею. Пухлые губы, чуть приоткрытые в вечной полуулыбке, казались мягкими, живыми. Волосы были слегка удлинёнными, спадали на лоб, и Чан помнил, как долго он работал над каждой прядью, добиваясь этого естественного, немного небрежного эффекта, застывшие в искусном камне, мягко обрамляли небольшую голову, создавая гармоничный, почти неземной силуэт. Это был «принц», холодный, недосягаемый, прекрасный. Он стоял и смотрел, боясь дышать, боясь разрушить эту красоту.
Чан опустился на пол прямо у подножия статуи, подтянув колени к груди. На нем была растянутая черная худи и домашние джоггеры, в которых он провел последние несколько бессонных ночей.
— От Сынмина ничего не скроешь, — прошептал он в тишину. Голос его звучал тихо, хрипловато, будто он давно не говорил. — Он слишком внимательный. Всегда таким был.
Чан усмехнулся, и в усмешке слышалась лёгкая горечь.
— Наверное, я выгляжу глупо, да? Разговариваю со статуей. Но ты... — он запнулся, глядя в каменные глаза. — Ты единственный, кто меня не осудит. Кто поймёт.
Он почёсал затылок, отводя взгляд в сторону, где за окном мерцали огни города.
— Друзья... они слишком за меня переживают. Постоянно. А Феликс...
При этом имени голос его дрогнул. Чан замолчал, проводя пальцами по полу, ощущая холодную пыль.
— Я про него тебе не рассказывал. — Он снова поднял голову, вглядываясь в лицо статуи. — Я немного соврал Сынмину. Я, конечно, переживаю. Очень сильно переживаю. Я любил его. По-настоящему любил. Я всегда отдаюсь отношениям полностью, без остатка. И когда всё рушится...
Он не договорил. Просто вздохнул, тяжело, с хрипом, и отвернулся к окну.
За стеклом плыл вечерний Сеул. Огни небоскрёбов дрожали вдалеке, машины двигались по улицам, люди куда-то спешили. Жизнь шла своим чередом, но здесь, в мастерской, время текло иначе.
— Он хотел развлекаться, — продолжил Чан, и голос его стал чуть громче, но в нём всё равно слышалась боль. — Ездить по миру, отдыхать, тусоваться на вечеринках. Он очень жизнерадостный, открытый. Как солнышко.
Он снова замолчал. Его рука сама собой потянулась к статуе, кончики пальцев легко, почти невесомо, провели по холодной мраморной стопе. Кожа ощутила гладкий, прохладный камень.
— Я — его полная противоположность. — Чан горько улыбнулся. — Мне нравится сидеть дома или в мастерской. Мне не нравится гулять по клубам. Шумные компании меня утомляют. И мы решили расстаться.
Он убрал руку, сжал пальцы и зажал их между коленями.
— Мы очень любили друг друга, — прошептал он. — Но, видишь, так бывает. Любви иногда бывает недостаточно. Любовь не решает всё. И это... это самое не приятное.
Чан снова поднял взгляд, вверх, в лицо статуи. Теперь в его глазах светилось что-то тёплое, почти нежное.
— Ты мое величайшее творение, — прошептал он, едва дыша. — Никого прекраснее я не встречал на земле. Мне так жаль, что ты… что ты просто мрамор.
Чан замолчал, проигрывая в голове сотни выдуманных сценариев. Он судорожно вздохнул.
— Мне так жаль, что ты не настоящий. — Голос его сорвался на шёпот. — Я представляю, как мы гуляем по парку или как сидим дома под пледом и едим пиццу. Я так живо представляю твой смех, что иногда оборачиваюсь, чтобы посмотреть на тебя. Но тебя там нет. И быть не может.
Чан медленно поднялся. Ноги затекли, и он покачнулся, но удержал равновесие. Теперь он стоял прямо перед статуей, почти касаясь её грудью. Он протянул руку, пальцы его дрожали, и легонько, почти благоговейно, провёл по щеке скульптуры. По линии скулы, по острому подбородку, по кончику носа. Он гладил холодный мрамор так, будто это было лицо живого человека.
Чан приблизился. Его дыхание стало прерывистым. Он закрыл глаза, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Медленно, очень медленно, он наклонился и аккуратно, почти боязливо, прикоснулся губами к холодным мраморным губам.
Это был не просто жест. Это был отчаянный, надрывный поцелуй, в который Чан вложил всю свою нерастраченную нежность, всё свое одиночество. Он замер, чувствуя холод мрамора, не желая отстраняться.
Чан медленно отпрянул всего на пару сантиметров, оставаясь вплотную, глядя в эти прекрасные, пустые глаза.
— Люблю тебя.
Он резко выпрямился, стараясь подавить внезапно нахлынувшую волну тоски, развернулся и, не оглядываясь, быстрым шагом направился к балкону, чтобы вдохнуть ночной воздух и хотя бы на секунду перестать чувствовать этот невозможный, сводящий с ума холод каменной кожи на своих губах.
Вечерний воздух обжёг лёгкие, тёплый, влажный, пахнущий городом, пылью и асфальтом. Чан глубоко вдохнул, задержал дыхание на мгновение и медленно выдохнул, чувствуя, как ночной ветер остужает кожу. Чан вцепившись пальцами в прохладные металлические перила. На нем была все то же худи, которая теперь казалась ему слишком тесной, словно панцирь, который хотелось сбросить. Перед ним расстилался город: бесконечные световые артерии автострад, пульсирующие неоновые вывески, окна жилых высоток, тысячи жизней, спрессованных в бетонные соты. Где-то там люди сейчас смеялись, ссорились, влюблялись, держались за руки. А здесь, на высоте, была только тишина и он.
Чан поднял голову к небу.
В Сеуле небо редко бывает по-настоящему ночным, световое загрязнение съедает даже самые яркие созвездия. Но сегодня… Сегодня что-то было не так.
Прямо над головой, на глубоком, бархатно-черном фоне, вспыхнула белая искра. Она стремительно чертила дугу, сгорая в плотных слоях атмосферы, яркая, быстрая, невозможная. Падающая звезда.
Чан замер. В груди что-то ёкнуло. Он вспомнил Австралию. Тёмное небо над полями, далёкие огни дома, и голос матери, говорящий с лёгкой улыбкой:
«Кристофер, если увидишь падающую звезду, загадай то, чего хочешь больше всего на свете. И желание обязательно исполниться».
Он не делал этого с детства. С тех самых пор, как уехал из Австралии и научился полагаться только на свои руки, а не на высшие силы. Чан прищурился, следя за хвостом кометы. Разум, привыкший к анализу, тут же подкинул холодную мысль: «Всего лишь кусок космического мусора, сгорающий в атмосфере. Спутник. Очередной обломок, падающий в атмосферу. Не звезда».
Но он не отвел взгляд. Он закрыл глаза, поддаваясь какому-то необъяснимому порыву, который был сильнее логики.
— Хочу больше никогда не быть одному, — прошептал он, и голос его дрогнул, растворяясь в гуле далекого города.
Звезда погасла.
Чан открыл глаза и пару секунд смотрел на то место, где она только что была. Пустота. Темнота. Он глупо улыбнулся самому себе, чувствуя, как внутри разливается досада за эту внезапную сентиментальность.
— Ну и бред, — буркнул он, разворачиваясь обратно к мастерской. — Совсем расслабился. Это все детские сказки. Наивные мечты.
Вернувшись в помещение, он остановился. Воздух здесь казался тяжелым, словно пропитанным ожиданием. В углу мастерской, в пятне света от одинокого прожектора, всё так же неподвижно стоял он. Статуя, которая, казалось, была единственной живой вещью в этой комнате.
У Чана внезапно опустились руки. Энергия, с которой он работал весь день, испарилась, оставив лишь острую, ноющую усталость. Сегодня он больше не мог. Ни творить, ни смотреть на этот совершенный профиль, который так отчетливо напоминал ему о том, чего у него нет.
Он подошел к статуе, бережно, почти с мольбой, накинул серую простыню обратно на плечи Хёнджина, скрывая от своих же глаз эти идеальные черты. Словно пряча драгоценность от воров, хотя вором был он сам.
Чан схватил со стола ключи и куртку. Он бросил последний взгляд на бесформенный серый холм в углу.
— Спокойной ночи, — тихо сказал он в пустоту.
Он погасил свет. Мастерская погрузилась в темноту, в которой только белел контур укрытой фигуры, и Чан вышел, плотно притворив за собой тяжелую дверь. Щелчок замка прозвучал как финальный аккорд.
°•˳★“·;° ָ ⭐ ⋆*; ָ·•˳„*
Резкий, дребезжащий звук телефона ворвался в сон, разрезая утреннюю тишину квартиры, как осколок стекла. Чан перекатился на другой бок, пытаясь нащупать аппарат рукой, запутавшейся в прохладной простыне. На экране светилось имя: «Минхо».
— Алло, — голос Чана прозвучал хрипло, выдавая остатки сна.
— Живой? — голос Минхо был бодрым, контрастирующим с тягучим утром Чана. — Я звоню убедиться, что ты не превратился в экспонат собственного музея. Мы тебя уже так давно не видели, я уже начал забывать, как ты выглядишь.
Чан усмехнулся, потёр глаза кулаком. Он был в старой растянутой футболке, волосы торчали в разные стороны, а под глазами всё ещё лежали тени от бессонной ночи.
— Живой, — соврал он.
— Вот как? — Минхо хмыкнул. — Тогда подтверди: ты реально собираешься сегодня прийти? Или опять найдёшь повод, чтобы забить? Потому что мы тебя уже почти забыли, как ты выглядишь. Серьёзно, Чан. Если у тебя там очередной «творческий кризис», я лично приеду и вытащу тебя за шкирку.
Чан потер лицо ладонями, чувствуя щетину. В комнате было пусто. Солнечный свет падал на пол, обнажая танцующие в воздухе пылинки. Минхо всегда был прямолинейным, но за этой грубостью скрывалась искренняя забота.
— Я приду, — сказал Чан, стараясь, чтобы голос звучал убедительно. — Обещаю.
— Прямо сегодня?
— Да, сегодня.
Повисла короткая пауза. Минхо, кажется, не совсем поверил, но решил не давить.
— Ладно, — сказал он наконец. — Тогда до вечера. Если не появишься, я пришлю за тобой Сынмина. Сам знаешь, он тебя из-под земли достанет.
— Знаю, — вздохнул Чан. — Буду, Минхо. Обязательно. До встречи.
И Минхо отключился.
Чан убрал телефон и несколько секунд лежал неподвижно, глядя в одну точку. Луч солнца на потолке медленно полз, и в комнате становилось светлее.
Он повернул голову и посмотрел на часы на тумбочке, 10:07. Утро. На часах было десять утра, а он чувствовал себя так, будто не спал несколько суток.
Чан откинул одеяло и встал. Ноги коснулись прохладного пола, и он поёжился. Прошёл через небольшую прихожую на кухню, узкое пространство с белыми стенами и маленьким окном, выходящим во двор. Здесь было уютно, но пустовато. Одна кружка в раковине, один стул у стола, одна чашка с заваркой в шкафчике.
Он поставил чайник, пока вода закипала, подошёл к окну и замер, глядя на улицу.
За стеклом кипела жизнь: кто-то выгуливал собак, женщины с сумками спешили в магазин, дети бегали по двору. Соседний дом отражал утреннее солнце, и стёкла сверкали, как зеркала. Обычный день. Ничего особенного.
Чан скрестил руки на груди и задумался. Он действительно отдалился от друзей. В последние месяцы он почти не появлялся на их встречах, отмазываясь работой, усталостью, плохим настроением. А на самом деле он просто прятался. После расставания с Феликсом он потерял точку опоры. Друзья пытались помочь, звали, уговаривали, даже приезжали к нему домой с едой. Но Чан отмахивался. Говорил, что всё хорошо, что он занят, что ему нужно закончить проект.
Но правда была проще: ему было больно. И он не хотел, чтобы кто-то видел эту боль.
Чайник щёлкнул, и Чан вернулся к реальности. Он заварил зелёный чай, обхватил ладонями тёплую кружку и сделал глоток. Горьковатый вкус растёкся по языку, и Чан почувствовал, как утро начинает обретать форму.
«Нужно исправлять это», — подумал он. — «Нельзя вечно бежать от людей. Они же не виноваты, что я… что у меня так вышло. Это не жизнь, это существование в консервной банке».
Он допил чай, поставил кружку в раковину и пошёл в спальню.
Чан открыл шкаф и задумался. Прошёл пальцами по вешалкам, останавливаясь на чёрной рубашке, потом на свободной футболке, потом снова на рубашке. В итоге выбрал простую белую футболку и чёрные джинсы. Снял домашнюю одежду, старую майку и пижамные штаны, натянул джинсы, заправил футболку, поправил воротник. Посмотрел на себя в зеркало: немного уставший, но уже более живой. Взял лёгкую чёрную куртку, накинул её на плечи, провёл рукой по волосам, пытаясь придать им хоть какой-то порядок, и вышел из квартиры.
Солнце встретило его на улице тёплым, почти летним воздухом. Чан прищурился и пошёл к остановке.
Автобус подошёл быстро. Чан зашёл внутрь, сел у окна, достал наушники и вставил их в уши. Музыка полилась тихая, меланхоличная, что-то инструментальное, без слов. Он включил её на полную громкость, чтобы заглушить шум города, и откинулся на спинку сиденья. Автобус тронулся. За окном поплыли улицы: магазины, деревья, люди на переходах, велосипедисты, женщины с колясками, мужчины в деловых костюмах. Чан смотрел на них и думал. Все эти люди куда-то спешили. У них были свои цели, свои заботы, свои семьи. Кто-то возвращался домой, кто-то бежал на работу, кто-то вёз детей в школу. Они были частью огромного мира, и каждый из них, наверное, не чувствовал себя одиноким. У них были те, кто ждал их дома.
А у Чана — никого.
Он провёл пальцем по стеклу, рисуя невидимую линию. Мысли текли медленно, тягуче, как этот автобусный маршрут.
«Тяжело», — подумал он. — «Тяжело быть одному. Пустая квартира, пустая мастерская. Никто не ждёт. Никто не спросит, как прошёл день. Только статуи. Только холодный камень».
Он закрыл глаза на мгновение, чувствуя, как к горлу подступает горечь. Он думал о том, как было бы здорово, если бы кто-то сидел рядом с ним на этом сиденье. Держал за руку. Улыбался ему. Звал по имени. Но Чан знал, что искать кого-то специально он не хочет. Все эти знакомства, бесконечные попытки понравиться, привыкать к новому человеку, рассказывать о себе, слушать другого, впускать в свою жизнь, всё это казалось ему сейчас невыносимо утомительным. Он устал начинать заново. Он устал отдавать себя и получать в ответ лишь пустоту.
Автобус остановился. Чан открыл глаза, увидел знакомую улицу и поднялся.
Он вышел, и прохладный ветер коснулся его лица. Музыка всё ещё играла в ушах, но он не выключал её, пока шёл к мастерской. Шаги были привычными, он мог бы пройти этот путь с закрытыми глазами.
Ключ вошёл в замок с лёгким щелчком. Чан толкнул дверь и шагнул внутрь.
Мастерская встретила его тишиной и светом. Солнце уже поднялось высоко, и сквозь стеклянную крышу лился золотой, яркий поток, заливая комнату тёплым сиянием. В воздухе всё так же витал запах глины и камня, но сейчас он казался каким-то особенно отчётливым.
Чан прошёл внутрь, снял куртку и бросил её на стул у рабочего стола. Остановился на мгновение, прислушиваясь к знакомому звуку пустоты, и машинально повернул голову в угол.
Туда, где вчера стояла его статуя.
И замер.
Там было пусто. Только пятно света на полу от крыши, только тень от балконной двери.
— Что? — прошептал Чан, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее.
Он подошёл ближе, оглядываясь по сторонам. Простыня валялась на полу, скомканная, будто её сбросили в спешке. На пьедестале, на том самом месте, где ещё вчера стоял Хёнджин, теперь зияла пустота.
— Нет, — голос его дрогнул. — Нет, нет, нет…
Чан заметался по мастерской, заглядывая за каждую скульптуру, под стол, в углы. Паника нарастала, как волна. Он сбил ногой банку с кистями, и та покатилась по полу, издав звонкий звук.
— Где ты? — прошептал он, чувствуя, как страх сжимает грудь. — Куда ты мог деться? Кто… кто мог её взять?
Он уже почти потерял надежду, когда его взгляд упал на балконную дверь. Она была приоткрыта. Он рванулся вперед, но в этот момент яркий луч солнца, пробившийся через открытую дверь балкона, ослепил его.
Чан замер. В золотистом свете, спиной к нему, стоял человек.
Дверь медленно открылась, и на пороге появился парень. Он стоял, освещённый сзади солнцем, так что его лицо было в тени, но очертания тела Чан узнал бы из тысячи.
Чан застыл. Дыхание перехватило. Это был силуэт того, кого он создал. Парень шагнул вперёд, и солнечный свет упал на его лицо. Чан узнал эти глаза, тёмные, выразительные, прямые, с длинными ресницами. Эти пухлые губы. Эту острую, чёткую линию подбородка. Тот же высокий рост, та же гордая осанка. На нем была та самая тога, которую Чан создавал с такой тщательностью, легкая ткань, мягко драпирующая тело. И та самая крошечная, едва заметная родинка под глазом. Хёнджин .
Чан открыл рот, но слова застряли где-то в горле. Он смотрел на парня так, будто видел призрака.
— Откуда… — прошептал он наконец. Голос сорвался, и он сглотнул. — Откуда ты здесь? Как?
Он шагнул вперед. Чан хотел отпрянуть, но ноги словно приросли к полу. Хёнджин оказался выше его, его присутствие заполнило всё пространство комнаты, вытесняя воздух. Он протянул руки и бережно, почти благоговейно, обхватил лицо Чана ладонями. Его кожа была не холодной и твердой, как мрамор, а теплой, живой и невероятно мягкой.
Чан вскрикнул, когда Хёнджин подался вперед и накрыл его губы поцелуем. Это был не поцелуй статуи, это был поцелуй человека. Властный, требовательный, полный какого-то первобытного голода. Чан, ошеломленный, подался навстречу, его пальцы впились в ткань тоги на плечах Хёнджина.
Когда они отстранились, Чан тяжело дышал, глядя в эти глаза, глубокие, бездонные, полные понимания. Он дрожащими руками начал ощупывать лицо Хёнджин а. Кожа. Теплая кожа. Бьющийся пульс под пальцами.
— Хён… Хёнджин? — прошептал Чан, не веря собственным глазам. — Но как? Это невозможно…
Голос его дрожал. Он не мог поверить собственным глазам.
Парень улыбнулся, той самой улыбкой, которую Чан так часто представлял, которую лепил в своём воображении, но которая оказалась в сто раз прекраснее в реальности.
— Я не знаю, — его голос был глубоким, бархатным, словно он только учился им пользоваться. — Я просто проснулся. Я помню тьму и холод, а потом луч солнца, ударивший в глаза. Я открыл их, и всё вокруг вдруг обрело цвет и звук.
Он взял руки Чана в свои и крепко сжал, словно проверяя, не рассыплется ли тот в пыль.
— Я слышал всё, Чан, — продолжал он. — Каждое твое слово. Я слышал, как ты плакал по ночам. Я чувствовал это. Я был с тобой, когда ты радовался удачному мазку кисти, и когда ты был подавлен. И когда ты приносил цветы, — продолжал Хёнджин, и в голосе его послышалась улыбка. — Ты ставил их у моих ног. Я помню каждый букет: белые розы, синие ирисы, однажды даже полевые ромашки. Ты говорил, что ромашки, это к счастью. Принося мне те белые лилии, которые пахли так странно… так прекрасно. Ты клал их рядом со мной и гладил мои волосы.
Хёнджин притянул его к себе, обнимая за шею, утыкаясь носом в изгиб плеча Чана.
— Ты благодарил меня, разговаривал со мной, как с живым… Ты вдохнул в меня не просто жизнь. Ты вдохнул в меня свою душу, свое одиночество, свою любовь. Ты так долго был один, Чан. Ты так сильно хотел, чтобы кто-то был рядом.
Чан зажмурился, чувствуя, как по щекам катятся слезы. Ощущение тепла чужого тела, биение сердца, пульсирующего в такт его собственному, это было слишком, это было чудом.
— И ты гладил мои волосы, Чан. Несмотря на то, что они были каменными. Ты был так нежен, что я чувствовал это даже сквозь камень.
Чан моргнул, и слеза скатилась по его щеке. Он даже не заметил, как она появилась. Мир, который до этого момента казался Чану серым и застывшим, вдруг обрел яркость, от которой резало глаза. Он сжал ладони на талии Хёнджина, чувствуя под пальцами плотность мышц и тепло живой кожи. Это не был холодный мрамор. Это был живой, бьющийся пульс. Чан подался вперед, прижимаясь лбом к холодному, но такому желанному лбу Хёнджина.
— Ты… — голос его сорвался. — Ты всё это помнишь?
— Я помню всё, — сказал Хёнджин. — Каждое прикосновение. Каждое слово, которое ты шептал. Я вместе с тобой переживал твои счастливые и грустные моменты. Когда ты получал хорошие вести от заказчиков, я радовался вместе с тобой. Когда ты сидел и смотрел в одну точку, я тосковал с тобой. Я был рядом. Всегда.
Хёнджин убрал одну руку и положил её на шею Чана, чуть сжимая пальцы на затылке. Его глаза сияли.
Чан не мог дышать. Слёзы катились по щекам, и он не пытался их скрыть. Он чувствовал, как внутри всё сжимается, как огромная, тяжёлая глыба, которая лежала на его груди месяцами, начинает трескаться и рассыпаться.
Хёнджин притянул его ближе и прижался к нему всем телом. Его руки обвились вокруг шеи Чана, и Чан почувствовал, как тёплое тело прижимается к его груди. Голова Хёнджина опустилась на плечо Чана, и он прошептал прямо в ухо:
— Больше ты не будешь один, — прошептал Хёнджин, и в его голосе звучало обещание. — Потому что я здесь.
Чан вздрогнул от этих слов. Что-то внутри него сломалось, и он зарылся лицом в волосы Хёнджина, вдыхая их запах — такой живой, настоящий.
— Я люблю тебя, — повторил Хёнджин, отстраняясь ровно настолько, чтобы заглянуть в глаза Чана. — Слышишь? Я тоже тебя люблю.
И он снова поцеловал его.
Этот поцелуй был глубже, настойчивее. В нём была вся тоска, всё одиночество, вся боль и вся надежда, накопленные за месяцы молчания. Хёнджин целовал его так, будто хотел передать все чувства, которые не мог выразить словами. Чан чувствовал, как реальность плывёт вокруг него. Он не понимал, как это произошло. Как камень стал плотью. Как мечта стала явью. Но он был бесконечно, невыразимо счастлив.
Он обнял Хёнджина за талию, притягивая его ещё ближе, и ответил на поцелуй, вкладывая в него всё, что накопилось за долгие ночи одиночества. Все свои мечты. Все свои желания.
Когда они наконец отстранились, их лбы соприкоснулись. Чан тяжело дышал, чувствуя, как сердце колотится где-то в груди. Хёнджин тоже дышал сбивчиво, и его щёки раскраснелись.
— Ты… — начал Чан, но голос его сорвался. Он сглотнул и попытался снова. — Ты правда хочешь быть со мной? Или это…
Он не договорил. Страх снова кольнул где-то внутри: а вдруг это всё только сон? Вдруг Хёнджин сейчас исчезнет, и он снова останется один?
Но Хёнджин перебил его, касаясь пальцами его губ.
— Да, — сказал он твёрдо. — Да, я хочу. Все твои слова были правдой, Чан? Те, что ты говорил мне ночами?
— Да, — выдохнул Чан. — Каждое слово. Я… я люблю тебя. Ты невероятный. Самый красивый, самый…
Он запнулся, внезапно смутившись, когда увидел, как Хёнджин улыбается. Улыбка озаряла всё его лицо, тёплая, искренняя, чуть озорная. От неё у Чана внутри всё переворачивалось, и он чувствовал, как кровь приливает к щекам.
Чан отстранился и провёл рукой по волосам, пытаясь собраться с мыслями.
— Тебя нужно одеть, — сказал он, внезапно осознав, что Хёнджин стоит перед ним в тоге. — Не можешь же ты ходить в этом… ну, в этом.
Хёнджин посмотрел на себя и тихо рассмеялся.
— Наверное, ты прав, — сказал он, и смех его был мелодичным — именно таким, каким Чан его представлял. — Это выглядит немного старомодно.
Чан почти бегом бросился к старому деревянному шкафу в углу мастерской. Дверцы с противным скрипом подались под его дрожащими руками. Он выудил первые попавшиеся вещи: свои любимые, немного потертые джинсы, чистую белую футболку и пару кроссовок, которые стояли на просушке после недавнего ливня. Вернувшись, он чувствовал себя так, словно его поймали за чем-то запретным. Он протянул вещи Хёнджин у, стараясь не смотреть выше его подбородка.
— Вот, — сказал Чан, протягивая вещи. Он чувствовал, как горит лицо. — Это должно подойти по размеру.
Хёнджин взял одежду, и его улыбка стала шире. Чан смотрел на него и чувствовал, как сердце пропускает удар.
— Спасибо, — сказал Хёнджин.
Он положил её на стол и, не раздумывая, начал стягивать тогу. Чан, вспыхнув до корней волос, тут же резко развернулся спиной, вперив взгляд в какой-то пыльный стеллаж с инструментами. Он слушал тишину мастерской, нарушаемую лишь шорохом ткани. Сердце в груди продолжало делать кульбиты.
Прошло несколько секунд, показавшихся вечностью. Вдруг Чан почувствовал, как чьи-то теплые пальцы осторожно коснулись его плеч. Он вздрогнул. А вслед за этим за его спиной раздался мелодичный, низкий смех.
Чан замер. Этот звук… Он слышал его сотни раз в своих фантазиях, в полубредовых снах, где статуя оживала. Сейчас, когда этот смех раздался наяву, в реальности, у него перехватило дыхание. Страх накрыл его ледяной волной:
«А если это сон? — пронеслось в его голове. — Если я сейчас обернусь и увижу, что никого нет? А может я просто сошёл с ума? Что тогда?»
Страх сковал его. Он боялся обернуться. Боялся, что всё это исчезнет, растворится, как утренний туман. Что он окажется один в пустой мастерской, разговаривающий с каменной статуей, и это было лишь его больным воображением.
Он сглотнул. Рука на его плече была тёплой, настоящей. Но вдруг… вдруг это тоже плод его фантазии?
Хёнджин обошёл его и встал перед ним.
Чан поднял глаза и увидел его. В джинсах, которые сидели идеально, в белой футболке, которая подчёркивала его фигуру. Хёнджин стоял перед ним, живой, настоящий, улыбающийся, и его глаза смеялись.
— Ты такой напряжённый, — сказал Хёнджин, и в его голосе слышались смешинки. Он поднёс руку к лицу Чана и коснулся его щеки. — Неужели я такой страшный?
Чан моргнул. Он видел искорки в глазах Хёнджина, его лёгкую, озорную улыбку, и понимал, что тот шутит. И от этого на душе стало чуть легче.
Он взял руки Хёнджина в свои. Пальцы были тёплыми, мягкими. Чан провёл большим пальцем по костяшкам, чувствуя каждую линию, каждую складочку кожи.
— Нет, — сказал он тихо. — Ты не страшный. Ты… — Он запнулся, чувствуя, как слеза снова подступает к глазам. — Я просто боюсь… что это всё… сон.
Голос его сорвался на шёпот.
Хёнджин смотрел на него с пониманием. В его взгляде было столько тепла, столько нежности, что у Чана перехватило дыхание.
— Если это сон, — сказал Хёнджин тихо, — тогда я хочу, чтобы ты никогда не просыпался.
Чан почувствовал, как внутри всё тает. Бабочки, которые он считал давно умершими, внезапно вспорхнули в животе, и он не мог понять, то ли это от голода, то ли от того, что Хёнджин стоял перед ним и смотрел на него так, будто он был самым важным человеком на земле.
Чан набрал в грудь воздуха, готовый признаться во всем, что творилось в его душе, как вдруг резкий стук каблуков по бетонному полу мастерской разрезал тишину.
— Чан! Ты… — голос Сынмина оборвался на полуслове, стоило ему переступить порог.
Чан дернулся, словно его ударило током. Они с Хёнджином, стоявшие вплотную, синхронно отпрыгнули друг от друга. Чан в панике заметался взглядом по комнате, пытаясь придумать оправдание, но язык прилип к нёбу.
Сынмин стоял на пороге, светлой рубашке с закатанными рукавами и тёмных брюках. Он смотрел на них, и его брови поползли вверх.
— Ой! — сказал он, делая шаг назад. — Ты не один.
Чан застыл. Он открыл рот, но слова отказывались приходить. Как объяснить Сынмину, что перед ним стоит каменная статуя, которая ожила?
Взгляд Сынмина скользнул по Хёнджину. Его взгляд, острый, как бритва, скользнул от переплетенных пальцев Чана к Хёнджину, который стоял теперь чуть поодаль, выглядя совершенно спокойным. Сынмин скрестил руки на груди, и на его губах заиграла ехидная, почти хищная улыбка.
— И кто это у нас тут? — спросил он, приподнимая бровь.
Чан мялся, переминаясь с ноги на ногу. Он чувствовал, как пот выступает на лбу, и понимал, что его лицо сейчас красное, как помидор.
— Ааа… ммм… — пробормотал он.
Но Хёнджин шагнул вперёд и взял инициативу в свои руки. Он улыбнулся той самой обезоруживающей улыбкой и протянул руку Сынмину.
— Здравствуйте, — сказал он вежливо, с лёгким поклоном. Он улыбался той самой обезоруживающей улыбкой, от которой у Чана подкосились колени. — Меня зовут Хёнджин. Я увидел прекрасные работы мистера Бан Чана в интернете, и мне безумно захотелось познакомиться с таким потрясающим мастером. Его скульптуры… они просто невероятны. Я решил зайти лично, чтобы выразить своё восхищение.
Чан смотрел на Хёнджина с открытым ртом. Он не мог поверить, как ловко тот придумал эту легенду.
Сынмин прищурился. Он медленно перевел взгляд с незнакомца на Чана, а затем, на пустое место в углу, где еще утром стояла статуя. Чан почувствовал, как по спине пробежал ледяной пот.
— Вот как, — протянул он, оглядывая Хёнджина с ног до головы. — А вы мне кого-то напоминаете.
Чан похолодел. Он перевёл взгляд на угол, где раньше стояла статуя. Сынмин тоже посмотрел туда.
— А где твоя скульптура, Чан? — спросил он, и в его голосе послышалось подозрение. — Та, что стояла здесь. Вы, мистер, очень на неё похожи.
Чан чуть не задохнулся. Но Хёнджин снова пришёл на помощь.
— Ох, да я и сам был удивлен, когда увидел её! — Хёнджин посмотрел на Чана с таким обожанием, что менеджер явно что-то заподозрил. — Видимо, мастер где-то увидел меня и вдохновился, создав такой шедевр. Я был невероятно польщен. И, к счастью, мне удалось уговорить милого Чана продать её мне.
Он повернулся к Чану и ослепительно улыбнулся. Чан быстро закивал, как болванчик, чувствуя, что его лицо сейчас лопнет от напряжения.
Сынмин перевел взгляд на Чана, и в его глазах промелькнуло озарение, смешанное с сарказмом.
— Милого, значит? — повторил он, делая акцент на слове.
Чан покраснел.
— Ты же говорил, что не продаёшь в обход меня? — спросил Сынмин.
Чан открыл рот, чтобы ответить, но Хёнджин снова перебил его:
— Ой, простите! Я не знал, что у вас есть менеджер! — воскликнул он очень правдоподобно, покачивая головой и округляя глаза. — В следующий раз я обязательно буду заказывать скульптуры через вас. Прошу прощения за свою оплошность.
Сынмин на секунду замолчал, оценивая ситуацию, а затем вежливо кивнул.
— Ким Сынмин. Менеджер этого… своевольного мастера.
— Простите мою оплошность, зовите меня Хёнджин, — ответил тот с легким поклоном.
— Просто Хёнджин? — удивился Сынмин.
Чан, вспомнив имя популярного актера, судорожно вставил:
— Хван. Хван Хёнджин .
Хёнджин обернулся к Чану, одарив его такой ослепительной улыбкой, что тот снова «завис», забыв, как дышать.
Сынмин хмыкнул, скрестив руки на груди. Его взгляд бегал между ними, и в этом взгляде читалось что-то подозрительное, почти торжествующее.
— Что ж, мистер Хван, — Сынмин неожиданно сменил тон на радушный, — Не хотите присоединиться сегодня к нашей встрече? Мы собираемся в клубе «Голубая лагуна» в 20:00.
Чан округлил глаза, взглянув на Сынмина так, словно тот сошел с ума. «Ты что творишь?» — кричал его взгляд, но Сынмин даже не взглянул в его сторону, не сводя глаз с Хёнджина.
— Да, конечно, — Хёнджин не задумываясь принял приглашение. — Было бы замечательно.
— Отлично. Увидимся вечером, мистер Хван. Приятно было познакомиться. — И мне с вами, господин Ким.
Сынмин развернулся к выходу, но перед самым порогом обернулся.
— Я вообще-то зашел напомнить про заказ для господина Пака, — его голос стал серьезным, и он окинул их двоих странным, изучающим взглядом. — Но вижу, ты занят, так что день у тебя есть. Завтра чтобы всё было готово.
Чан сглотнул.
— Да, конечно.
Сынмин прищурился, его улыбка стала пугающе-хитрой. Он явно что-то задумал, и эта улыбка никогда не предвещала Чану ничего хорошего.
— Ждем вас в восемь. Не опаздывай, Чан, — добавил он, понизив голос, — иначе я лично приеду сюда и достану тебя из-под земли.
Дверь мастерской с сухим щелчком закрылась. Чан остался стоять посреди комнаты, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Он посмотрел на Хёнджина, который выглядел так, словно только что выиграл в лотерею, и почувствовал, как надвигающаяся ночь обещает стать либо самым прекрасным, либо самым катастрофическим событием в его жизни.
Чан сглотнул, чувствуя, как пот стекает по спине. Он знал Сынмина достаточно хорошо, чтобы понимать: тот не шутил.
— Я… я же всё правильно сделал? — голос Хёнджина прозвучал робко, совсем не похоже на ту уверенную речь, что он только что вел перед менеджером.
Чан обернулся. Хёнджин стоял, слегка сгорбившись, опустив голову и глядя на него снизу вверх. В его позе было что-то детское, почти неуверенное, и это так не вязалось с его внешностью, высокой, стройной, совершенной, что Чан невольно улыбнулся.
— Да, — выдохнул Чан, и это «да» прозвучало твердо. — Ты справился просто отлично. Ты был… невероятен.
Хёнджин тут же поднял голову, и его лицо озарила улыбка.
— Правда? — спросил он, и в голосе его послышалась радость.
— Правда, — подтвердил Чан. — Но зачем ты согласился пойти в клуб?
Хёнджин наклонил голову в бок, смотря на него с лёгким удивлением.
— А что, нельзя? — спросил он. — Я просто хочу познакомиться с твоими друзьями. Стать частью твоей жизни. Если ты, конечно, не хочешь, чтобы я шёл, я…
— Нет, — перебил его Чан. — Я не против.
Он провёл рукой по шее, чувствуя, как напряжение снова нарастает.
— Просто… — выдохнул он. — Всё так быстро.
Он посмотрел на Хёнджина умоляющим взглядом, но тот смотрел на него с такой надеждой, что Чан сдался.
— Хорошо, — выдохнул он. — Идём.
Хёнджин радостно взвизгнул и тут же повис у Чана на шее, обнимая его так крепко, что тот чуть не потерял равновесие.
— Спасибо! Спасибо! — тараторил Хёнджин, прижимаясь к нему. — Я буду паинькой, обещаю! Не подведу тебя!
Чан засмеялся, чувствуя, как это прикосновение согревает его изнутри.
Чан обнял его в ответ, чувствуя, как крепко прижимается к нему Хёнджин . Он вдруг вспомнил, как тот мастерски обвел Сынмина вокруг пальца.
— Слушай… а как ты так ловко придумал всё это? Про покупку статуи, про то, что ты увидел работы в сети? Я сам не нашелся бы, что сказать.
Хёнджин пожал плечами и улыбнулся.
Хёнджин отстранился, его глаза лучились весельем.
— Ну… Сынмин постоянно болтал по телефону, пока ты был занят или отсутствовал. Я слышал каждое его слово, запоминал его интонации, его манеру давить на людей. А сериалы… ты же постоянно оставлял телевизор включенным, пока работал по ночам. Я всё видел, всё слышал. Как-то само сложилось в голове.
Чан покачал головой, чувствуя лёгкое изумление.
— Понятно… — протянул он. — Понятно, что ничего не понятно.
Он отошёл от Хёнджина и потёр глаза ладонями. Всё ещё не верилось. Всё ещё казалось сном.
«Неужели он действительно слышал всё то, что я говорил? — пронеслось в голове Чана. — Каждое моё нытьё, каждую сокровенную мысль? Боже, какой стыд…»
Он чувствовал, как краска заливает лицо при мысли о том, что он рассказывал статуе о своих чувствах, о боли, о страхах. Но одновременно в груди разливалось что-то тёплое. Потому что теперь не нужно было ничего скрывать. Хёнджин уже всё знал. И не отвернулся. Наоборот, остался.
Прежде чем Чан успел погрузиться в пучину самобичевания, Хёнджин бесшумно подошел со спины. Его руки обвились вокруг талии Чана, прижимая его к себе, а подбородок опустился на плечо, утыкаясь в шею.
Чан замер. Этот контакт, реальное, теплое, дышащее тело, был тем, о чем он грезил долгими холодными ночами. Теперь это было реальностью.
— Прости… — тихо выдохнул Чан, чувствуя, как внутри тает весь остаток тревоги. — Тебе, наверное, еще хуже. Ты же в прямом смысле… вчера был камнем.
— Всё в порядке, — прошептал Хёнджин ему на ухо, и от этого дыхания по коже Чана пробежали мурашки. — Я просто хочу быть рядом. О чём ты думаешь? — спросил Хёнджин тихо.
Чан замер. Эти прикосновения были невероятными. Он столько месяцев мечтал об этом, чтобы кто-то обнимал его, чтобы кто-то был рядом, чтобы Хёнджин был рядом.
— Я думаю… — начал он, и голос его сорвался. — Я думаю о том, что всё это правда. Что ты здесь. Что ты меня слышал… И мне теперь немного стыдно.
— Стыдно? — удивился Хёнджин, чуть отстраняясь.
— Ну… я столько всего говорил. Ныл. Жаловался. Представлял себе всякое. А ты всё это слышал. Я, наверное, выглядел как полный идиот.
Хёнджин тихо засмеялся и прижался щекой к его плечу.
— Ты не идиот, — сказал он мягко. — Ты самый прекрасный человек, которого я знаю. И я счастлив, что слышал каждое твоё слово. Даже те, которые ты считаешь «нытьём». Это были твои настоящие чувства. Твои мысли. И я любил тебя за них.
Чан почувствовал, как ком подступает к горлу.
— Всё в хорошо, правда. — прошептал Хёнджин ему в ухо, и от этого шёпота по телу Чана побежали мурашки. — Я просто хочу быть рядом. С тобой. Всё остальное неважно.
— Я тоже, — ответил Чан, чувствуя, как его голос дрожит. — Я тоже хочу быть рядом.
Они стояли так, казалось, целую вечность. Чан чувствовал, как сердце Хёнджина бьётся у его спины, как его дыхание касается шеи, как его руки обнимают его крепко и нежно. В этом моменте не было ни времени, ни пространства. Только они двое.
Но тут за окном раздался громкий гудок автомобиля, и Чан вздрогнул, возвращаясь в реальность.
— Ну, — сказал он, снимая руки Хёнджина со своей талии и поворачиваясь к нему лицом. — Если мы идём на вечеринку, нам нужно заехать в магазин. И ко мне домой. Работать я сегодня точно не смогу, с этим покончено.
Он сжал руки Хёнджина в своих и улыбнулся.
— Ты, наверное, голодный? — спросил он. — Ты же совсем ничего не ел.
Хёнджин помотал головой.
— Я никогда не пробовал еду, — признался он. — Но мне всегда было интересно, какая она на вкус.
— Тогда пошли, — сказал Чан, и его улыбка стала шире. — Я покажу тебе, что такое пицца. Настоящая, с хрустящей корочкой.
— Пошли, — ответил Хёнджин, и его глаза засияли.
Они взялись за руки и направились к выходу из мастерской. Солнце заливало комнату золотым светом, и на мгновение Чану показалось, что он идёт по коридору из света. Тёплая ладонь Хёнджина была в его руке, и он чувствовал, как бабочки снова взлетают в животе.
Он открыл дверь, и они вышли на улицу, в шумный, живой Сеул. Впереди был целый вечер. И целая жизнь.
Они вышли из мастерской. Сеул встречал их шумом улиц, гудками машин, голосами прохожих и тёплым ветром, который играл в волосах Хёнджина. Для Чана это был обычная пятница в Сеуле, но для Хёнджина, настоящий калейдоскоп чудес. Он останавливался буквально у каждой витрины, завороженно глядя, как автоматически раздвигаются стеклянные двери магазина, словно магия.
Чан шёл, сжимая тёплую ладонь в своей, и не мог поверить, что это происходит наяву. Каждый шаг Хёнджина был лёгким, почти танцующим. Он смотрел по сторонам широко раскрытыми глазами, в которых отражался весь мир: небо, дома, деревья, люди.
— Чан, посмотри! — воскликнул он, останавливаясь у витрины цветочного магазина. — Здесь столько цветов! Я помню, ты приносил мне белые розы. Они были похожи на те, что стоят вон там, у входа.
Он показал пальцем на огромный букет белых роз в ведре у двери, и Чан почувствовал, как тепло разливается в груди.
— Да, — сказал он, улыбаясь. — Это они.
Хёнджин наклонился, вдыхая аромат, и зажмурился от удовольствия.
— Они пахнут так же, — прошептал он. — Я никогда не знал, что у запаха может быть цвет. Белый. Свежий. Как утро.
Чан смотрел на него и чувствовал, что не может оторвать взгляд. Хёнджин был прекрасен в своей искренней радости. Каждая мелочь, каждая деталь этого мира вызывала у него восторг, и Чан вдруг осознал, как давно он сам перестал замечать красоту вокруг. Он привык. А Хёнджин видел всё впервые.
Когда они проходили через сквер перед торговым центром, Хёнджин вдруг замер. Стайка голубей с шумом взмыла в небо, оставив на асфальте лишь несколько перьев. Хёнджин проводил их взглядом, широко раскрыв глаза, и в его лице, в этих тонких чертах было столько искреннего изумления, что Чан невольно улыбнулся.
— Ты видел? Они… они просто взлетели, — прошептал Хёнджин , словно открыл закон всемирного тяготения.
— Почему люди не умеют летать?
Чан рассмеялся, впервые за долгое время почувствовав, как напряжение в груди спадает.
— Это просто птицы, Хёнджин . К сожалению, люди не птицы. Пойдём, — сказал Чан, мягко потянув его за руку. — Нам ещё нужно купить тебе одежду. Не можешь же ты пойти в клуб в этой футболке.
Хёнджин посмотрел на себя, белую футболку, которая была ему чуть маловата, и джинсы, которые сидели идеально, но выглядели слишком просто.
— А что не так? — спросил он с искренним недоумением.
— Ничего не так, — засмеялся Чан. — Но я хочу, чтобы ты выглядел… ну, чтобы тебе было комфортно. И чтобы ты понравился моим друзьям.
— А если я им не понравлюсь? — спросил Хёнджин, и в его голосе мелькнула неуверенность.
— Невозможно, — ответил Чан, сжимая его руку. — Ты им понравишься. Я знаю.
Они зашли в торговый центр, огромное здание из стекла и металла, где сверкали витрины, играла музыка и пахло кофе и свежей выпечкой. Хёнджин остановился на входе, запрокинув голову и рассматривая высокий стеклянный купол, через который лился золотой вечерний свет.
— Здесь так много света, — прошептал он. — Как в твоей мастерской, только больше.
— Это торговый центр, — объяснил Чан, улыбаясь его восторгу. — Здесь продают одежду, еду, книги. Всё, что нужно для жизни.
— Для жизни, — повторил Хёнджин, пробуя слово на вкус. — Мне нравится это слово.
Они прошли внутрь. Хёнджин буквально прилипал к каждой витрине, рассматривая вещи с таким любопытством, будто видел их впервые в жизни. Что, в общем-то, было правдой.
Он остановился перед манекеном, одетым в длинное чёрное пальто.
— Чан, это красиво, — сказал он, касаясь пальцами стекла. — Это ткань? Она выглядит тёплой.
— Это пальто, — сказал Чан. — Но оно слишком тёплое для лета. Давай посмотрим что-то полегче.
Они зашли в первый попавшийся магазин мужской одежды, просторный, со светлыми стенами, мягким ковром и приятным полумраком. Здесь висели рубашки, футболки, джинсы, свитера, и всё это было аккуратно разложено по полкам.
Хёнджин вошёл внутрь и замер. Его глаза расширились, когда он увидел бесконечные ряды одежды.
— Столько цветов, — выдохнул он. — Чёрный, белый, синий, серый… как я должен выбрать?
— Мы выберем вместе, — сказал Чан, чувствуя, как его сердце наполняется теплом от этой детской радости.
Он подошёл к стойке с футболками и начал перебирать их, показывая Хёнджину.
— Вот, смотри. Это простые футболки. Белые, чёрные, серые. Они подходят ко всему.
Хёнджин взял белую футболку в руки и поднёс к лицу, вдыхая запах новой ткани.
— Она пахнет… — сказал он, улыбаясь. — Чем-то нежным и свежим.
— Это просто новая одежда, — засмеялся Чан. — Хочешь примерить?
— Да! — воскликнул Хёнджин.
Они набрали целую охапку вещей: несколько футболок разных цветов, пару рубашек, одни джинсы на замену тем, что были на нём, лёгкую куртку. Хёнджин уже собрался идти в примерочную, но вдруг остановился и снова посмотрел на витрину.
— А что это? — спросил он, указывая на длинный стеллаж с кожаными куртками.
— Это кожа, — сказал Чан. — Из неё делают куртки. Они очень стильные, но дорогие.
— Они блестят, — заметил Хёнджин, подходя ближе. — Как ночной город. Можно мне одну?
Чан посмотрел на ценник и почувствовал, как его кошелёк тихо заплакал. Но он увидел глаза Хёнджина, такие полные надежды и восторга, и не смог отказать.
— Давай, — сказал он с улыбкой. — Бери.
Хёнджин радостно схватил чёрную кожаную куртку и побежал в примерочную. Чан, оставшись один, опустился на мягкий диванчик у стены и выдохнул.
Минут через пять занавеска примерочной отодвинулась, и Хёнджин вышел.
Чан перестал дышать.
Хёнджин стоял перед ним в чёрной футболке, которая сидела на нём идеально, облегала широкие плечи, подчёркивала тонкую талию. Джинсы были чуть зауженными, и они делали его длинные ноги ещё длиннее. Поверх всего была накинута кожаная куртка, которая смотрелась на нём так, будто была сшита специально для него.
Он повернулся перед зеркалом, рассматривая себя с разных сторон.
— Ну как? — спросил Хёнджин, поворачиваясь к Чану. — Мне идёт?
Чан открыл рот, но слова не шли. Он просто смотрел на него, чувствуя, как сердце бьётся где-то в горле.
— Чан? — Хёнджин подошёл ближе, наклонился к нему и помахал рукой перед лицом. — Ты меня слышишь?
— Ты… — выдавил Чан. — Ты выглядишь невероятно. Потрясающе. Сексуально.
Он сам удивился тому, что сказал, и почувствовал, как краска заливает щёки.
Хёнджин рассмеялся, мелодично, довольно.
— Значит, берём, — сказал он и снова скрылся за занавеской.
Он выходил и выходил, показывая Чану всё новые и новые вещи: светлую рубашку, тёмно-синий свитер, серые брюки, белую футболку с принтом. Каждый раз Чан говорил, что ему идёт, и каждый раз Хёнджин шуточно ругал его.
— Ты мне не помогаешь! — воскликнул он после очередного выхода, стоя перед Чаном в рубашке небесно-голубого цвета и широких бежевых брюках. — Я тебя спрашиваю, какая вещь лучше, а ты всегда говоришь одно и то же: «Тебе всё идёт».
Чан улыбнулся, чувствуя, как его сердце тает.
— А что мне говорить, если это правда? — ответил он, разводя руками. — Я не могу врать. Тебе действительно всё идёт. Каждая вещь на тебе смотрится как произведение искусства.
Хёнджин надул губы в притворной обиде, но в его глазах танцевали смешинки.
— Ты невыносим, — сказал он. — Ладно, я сам выберу.
Он повернулся к зеркалу и начал рассматривать себя, придирчиво изучая каждую деталь.
Чан сидел на диванчике, обхватив руками колени, и смотрел на него. Голубой свет ламп падал на фигуру Хёнджина, делая его похожим на ожившую картину. Он видел, как Хёнджин поправляет воротник, как проводит рукой по волосам, как наклоняет голову, рассматривая себя сбоку. Каждое его движение было грациозным, естественным, завораживающим.
«Он действительно невероятен», — подумал Чан. — «Я создал его, но он стал лучше, чем я мог себе представить. Он живой. Настоящий. И он мой».
Он почувствовал, как бабочки снова взлетают в животе, и улыбнулся своим мыслям.
Через полчаса они стояли у кассы. Перед ними громоздилась целая гора вещей: несколько футболок, три рубашки, джинсы, куртка, толстовка, пара свитеров и даже кеды, которые Хёнджин увидел в витрине и влюбился в них с первого взгляда.
Кассирша, молодая девушка с ярко-рыжими волосами, улыбнулась им, пробивая товар.
— У вас отличный вкус, — сказала она Хёнджину. — Эти вещи вам очень идут.
— Спасибо, — ответил Хёнджин, одарив её ослепительной улыбкой. — Это всё благодаря ему.
Он кивнул в сторону Чана, который стоял рядом и чувствовал, как его лицо снова начинает гореть.
— Мой любимый меня вдохновляет, — добавил Хёнджин, подмигнув Чану.
Чан хотел что-то ответить, но слова застряли в горле. Он просто стоял и смотрел, как Хёнджин расплачивается его картой, как упаковывает вещи в огромные пакеты, как улыбается кассирше.
Когда они вышли из магазина, Чан уже нёс четыре пакета, а Хёнджин, один, маленький, с самыми лёгкими вещами.
— Чан, — сказал Хёнджин, когда они проходили мимо очередной витрины. — Можно я куплю тебе что-нибудь?
Чан остановился.
— Мне? — переспросил он. — Зачем?
Хёнджин подошёл к нему и заглянул в глаза. В его взгляде была такая искренность, что Чан не мог отвести глаз.
— Ты купил мне столько вещей, — сказал Хёнджин. — А я хочу подарить тебе что-то. Что-то красивое. Что-то, что будет тебя радовать.
— Но… — начал Чан.
— Пожалуйста, — перебил его Хёнджин, и голос его звучал почти умоляюще. — Позволь мне.
Чан почувствовал, как его сердце сжимается от нежности. Он хотел отказаться, сказать, что это не нужно, но увидел в глазах Хёнджина такое искреннее желание, что не смог.
— Ладно, — выдохнул он. — Но только что-то небольшое.
Хёнджин радостно кивнул и потянул его к витрине, возле которой они остановились. Это был небольшой бутик мужской одежды, и в витрине висели рубашки, полупрозрачные, струящиеся, почти невесомые. Они были разных цветов: чёрные, белые, цвета шампанского, тёмно-синие. Каждая из них выглядела так, будто была создана для особенного вечера.
Чан замер, разглядывая их.
— Вот, — сказал Хёнджин, подходя к витрине и касаясь пальцами стекла. — Я хочу, чтобы ты примерил это.
— Это слишком… — начал Чан, чувствуя, как краска заливает лицо. — Слишком открыто.
— Открыто? — Хёнджин наклонил голову, рассматривая рубашку. — Мне кажется, это красиво. Ткань лёгкая, она будет переливаться на свету. Ты будешь выглядеть как… как солнечный свет.
Чан посмотрел на рубашку, затем на Хёнджина, который смотрел на него с такой надеждой, что всё сопротивление исчезло.
— Хорошо, — сказал он, чувствуя, как пульс ускоряется. — Я примерю.
Они зашли в магазин, и через десять минут Чан уже стоял в примерочной, глядя на себя в зеркало.
Рубашка была полупрозрачной, почти прозрачной, из лёгкого материала, который струился по его телу. Она была тёмно-синего цвета, с глубоким V-образным вырезом и длинными рукавами. Чан чувствовал себя странно в ней, открыто, уязвимо.
Он вышел из примерочной, чувствуя, как его лицо пылает.
Хёнджин сидел на диванчике и ждал. Когда Чан показался, он поднял голову и замер.
Его глаза расширились, и он медленно встал.
— Чан, — выдохнул он. — Ты…
Он подошёл ближе, рассматривая его с ног до головы. Взгляд его скользил по плечам, по груди, по талии, и от этого взгляда Чан чувствовал себя так, будто Хёнджин касается его руками.
— Ты прекрасен, — прошептал Хёнджин. — Я никогда не видел ничего красивее.
— Ты преувеличиваешь, — пробормотал Чан, отводя взгляд.
— Нет, — сказал Хёнджин, подходя ещё ближе. — Я говорю правду. Ты невероятен в этой рубашке. Купи её. Пожалуйста.
Чан чувствовал, как его сердце бьётся где-то в горле. Он не знал, что ответить, но когда Хёнджин посмотрел на него с такой теплотой, он просто кивнул.
— Хорошо, — сказал он. — Куплю.
Хёнджин радостно захлопал в ладоши, и они пошли к кассе.
Но на выходе из магазина Хёнджин снова остановился и показал на витрину, где висели обтягивающие, почти кожаные штаны.
— И это тоже, — сказал он. — Они будут хорошо смотреться с этой рубашкой.
— Хёнджин! — воскликнул Чан, но Хёнджин уже тянул его внутрь.
Через двадцать минут они выходили из магазина с ещё одним пакетом. В нём лежали те самые полупрозрачная рубашка и обтягивающие штаны, и Чан уже заранее чувствовал, как его друзья будут шутить над ним.
— Ты меня угробишь, — сказал Чан, качая головой.
— Я хочу попробовать еду. Настоящую. Ты мне обещал. — ответил Хёнджин с улыбкой.
— Идём, — улыбнулся Чан.
Они зашли в небольшое кафе на первом этаже торгового центра. Оно было уютным, с деревянными столами, мягкими креслами и приглушённым светом, создающим тёплую атмосферу. В воздухе витал запах свежего хлеба, кофе и чего-то сладкого.
Они сели за столик у окна, откуда открывался вид на вечерний Сеул. Огни зажигались один за другим, и город мерцал, как живой организм.
Хёнджин взял меню и открыл его.
— Здесь так много слов, — сказал он, глядя на страницы. — Я не знаю, что это. Помоги мне.
Чан подвинулся ближе, и они начали разбирать меню вместе.
— Вот это пицца, — сказал Чан, показывая пальцем на картинку. — Тонкое тесто, сыр, соус. Очень вкусно. Вот это паста. Это салат. А это…
— Это десерты! — воскликнул Хёнджин, указывая на раздел с тортами и пирожными.
— Да, — засмеялся Чан. — Там пирожные, торты, мороженое.
— Я хочу всё! — сказал Хёнджин с горящими глазами.
— Всё не получится, — улыбнулся Чан. — Но мы можем выбрать несколько блюд.
Они заказали пиццу с ветчиной и грибами, пасту с морепродуктами, свежий салат и, конечно, десерты.
Когда официант принёс всё это, Хёнджин смотрел на еду так, будто перед ним стояло сокровище.
— А это можно есть? — спросил он, касаясь пальцами края пиццы.
— Да, — засмеялся Чан. — Бери и пробуй.
Хёнджин взял кусочек пиццы и осторожно откусил. Его глаза расширились, и он зажмурился.
— Это… это невероятно! — воскликнул он, прожевав. — Тёплое, мягкое, а сыр тянется! Как это возможно?
Чанулыбнулся, чувствуя, как его сердце наполняется теплом от этой реакции.
Хёнджин попробовал пасту и тоже остался в восторге. Каждое блюдо вызывало у него бурю эмоций: он прикрывал глаза от удовольствия, качал головой, издавал одобрительные звуки. Чан смотрел на него и чувствовал, что счастлив как никогда.
Потом настала очередь десертов.
Хёнджин взял маленькую ложечку и поднёс ко рту кусочек клубничного пирожного. Когда сладкий крем коснулся его языка, он замер, а затем его лицо озарила улыбка.
— Это… это похоже на рай, — прошептал он. — Сладкий, нежный, тающий во рту. Я никогда не пробовал ничего подобного.
— Ты ведь никогда не пробовал ничего вообще, — мягко напомнил Чан.
— Да, — засмеялся Хёнджин. — Но это, наверное, самое лучшее. Хочу, чтобы это было бесконечно.
Чан улыбнулся и протянул ему брауни.
— Попробуй это.
Хёнджин откусил от брауни, и его глаза снова расширились.
— Шоколад, — выдохнул он. — Это чистое счастье.
Глаза Хёнджин а засияли от разнообразия вкусов. Он с детским восторгом взял крошечную ягодную тарталетку, поднес к губам и замер. Чан наблюдал, как его лицо на секунду искажается от удовольствия, как он тихо вздыхает, прежде чем съесть ее до последней крошки.
— Это… это как облако! — прошептал Хёнджин , указывая на воздушный эклер. — Только сладкое. А это? — он взял миниатюрное пирожное с масляным кремом, — оно как будто сделано из солнца!
Он пробовал всё: нежное крем-брюле, кисло-сладкие макаруны, шоколадный фондан, из которого вытекал горячий густой соус. Каждый новый вкус вызывал у него бурю эмоций, улыбки, тихие возгласы удивления. Чан наблюдал за ним, чувствуя, как тепло разливается по его груди. Он видел, как Хёнджин открывает для себя мир.
Он съел всё: и пирожное, и брауни, и мороженое, которое лизал с таким удовольствием, что на его кончике носа осталась карамель. Чан не удержался, протянул руку и вытер её пальцем.
— У тебя нос в карамели, — сказал он, улыбаясь.
Хёнджин посмотрел на него и улыбнулся в ответ.
— Спасибо, — тихо сказал он. — Спасибо, что ты привёл меня сюда. Спасибо, что показал мне всё это. Я чувствую себя… живым.
Чан сжал его руку под столом.
— Я счастлив, что ты здесь, — ответил он.
Когда настало время уходить, Хёнджин взял с собой коробочку с пирожным, он хотел взять её с собой, чтобы съесть позже, наедине с Чаном. Чан чувствовал, как его сердце переполняется от этой простой, маленькой, но такой дорогой ему просьбы.
Они вышли на улицу. Чан поднял руку и поймал такси.
Машина остановилась рядом, и они загрузили пакеты в багажник. Хёнджин открыл дверцу и сел внутрь, а Чан, рядом с ним, их плечи соприкоснулись.
— Куда едем? — спросил водитель.
Чан назвал адрес своей квартиры. Машина тронулась, и город поплыл за окнами: огни, деревья, мосты, река, в которой отражались ночные огни.
Хёнджин смотрел в окно, не отрываясь. Его лицо было заворожённым, и Чан чувствовал, как его рука медленно скользит по сиденью, касаясь пальцев Хёнджина.
— Так красиво, — прошептал Хёнджин. — Я не знал, что мир может быть таким.
— Ты ещё многое увидишь, — ответил Чан, переплетая свои пальцы с его. — Я покажу тебе всё.
Хёнджин повернулся к нему, и в его глазах отражались огни города.
— Обещаешь? — спросил он.
— Обещаю, — сказал Чан, чувствуя, как тепло разливается в его груди.
Они сидели, прижавшись друг к другу, и смотрели на проплывающий за окном Сеул. Музыка тихо играла из динамиков такси, а за стеклом сверкали огни. Машина везла их домой, к их общему дому, к их общему будущему.
Чан закрыл глаза на мгновение и почувствовал, как пальцы Хёнджина сжимают его пальцы. Он был счастлив.
Такси остановилось у старого жилого комплекса в центре Сеула. Чан расплатился с водителем, и они вышли из машины, нагруженные пакетами. Хёнджин смотрел на здание, запрокинув голову, и его глаза отражали огни соседних домов.
— Здесь ты живёшь? — спросил он, и в его голосе слышалось восхищение.
— Да, — ответил Чан, улыбаясь его реакции. — Пойдём, я покажу тебе.
Они поднялись на лифте на шестой этаж. Чан открыл дверь ключом и пропустил Хёнджина вперёд.
Квартира встретила их полумраком, единственный источник света просачивался через окна с улицы. Чан щёлкнул выключателем, и в прихожей зажглась мягкая тёплая лампа.
Хёнджин вошёл внутрь и замер.
— Здесь так уютно, — прошептал он, оглядываясь.
Квартира была небольшой, но очень личной. Стены гостиной были выкрашены в тёплый серый цвет, на полу лежал мягкий ковёр, а вдоль стен стояли книжные полки, забитые книгами и статуэтками. На одной из полок Чан хранил свои старые работы, маленькие скульптуры, которые он делал ещё в университете. На другой стояли фотографии в рамках: его родители, друзья, смешные снимки с Сынмином и Минхо на какой-то вечеринке.
Хёнджин , словно ребенок, впервые попавший в музей, начал исследовать каждый уголок. Он осторожно касался корешков книг на полке, разглядывал коллекцию виниловых пластинок, с любопытством вертел в руках кофемашину.
— Ты читаешь? — спросил он, оборачиваясь к Чану.
— Да, иногда, — ответил Чан, ставя пакеты на пол. — Но чаще я просто смотрю на них. Они создают атмосферу.
— Атмосферу, — повторил Хёнджин, пробуя слово на вкус. — Мне нравится это слово.
Он подошёл к дивану, коснулся рукой мягкой обивки, затем повернулся и увидел на стене несколько эскизов, приколотых к пробковой доске.
— Это твои работы? — спросил он, подходя ближе.
— Наброски, — сказал Чан, подходя к нему. — Я иногда рисую, когда не могу уснуть. Просто чтобы выплеснуть мысли.
Хёнджин рассматривал каждый рисунок с большим вниманием. На одном был изображён человек, сидящий на краю крыши и смотрящий на город. На другом, руки, переплетённые в жесте мольбы. На третьем, лицо, которое Чан набросал всего несколькими штрихами, но в нём чувствовалось столько эмоций, что Хёнджин задержал на нём взгляд особенно долго.
— Ты чувствуешь то, что рисуешь, — тихо сказал Хёнджин. — Я вижу это. Скульптуры, рисунки… в каждом из них есть частичка тебя.
Чан почувствовал, как его сердце сжимается от этих слов. Никто никогда не говорил ему такого. Никто не замечал этого.
— Спасибо, — прошептал он.
Хёнджин повернулся к нему, и в его глазах отражался тёплый свет лампы.
— А где твоя спальня? — спросил он. — Я хочу увидеть, где ты спишь. Где ты проводишь свои ночи, когда не в мастерской.
Чан смутился, но повёл его в спальню. Это была небольшая комната, с широкой кроватью, застеленной тёмно-синим покрывалом. На тумбочке стояла лампа, стопка книг и пустая чашка из-под чая. В углу висела гитара, а на стене — плакат с изображением ночного неба.
— Здесь так тихо, — сказал Хёнджин, оглядываясь. — Как в твоей мастерской. Только уютнее.
Он подошёл к кровати и провёл рукой по покрывалу, ощущая текстуру ткани.
— Можно мне лечь? — спросил он, поворачиваясь к Чану с озорной улыбкой.
— Если хочешь, — ответил Чан, чувствуя, как его лицо начинает гореть.
Хёнджин лёг на кровать, раскинув руки в стороны, и закрыл глаза.
— Это так мягко, — прошептал он. — Я чувствую, как всё тело расслабляется. Мне кажется, я мог бы здесь уснуть.
Чан подошёл к кровати и сел на край, глядя на него. Хёнджин был прекрасен в этом небрежном положении: его волосы разметались по подушке, ресницы дрожали, а губы были слегка приоткрыты.
— Не спи, — тихо сказал Чан. — У нас ещё целый вечер впереди. Клуб, помнишь?
Хёнджин открыл глаза и улыбнулся.
— Помню, — сказал он, садясь. — Я готов.
Они вышли из спальни, и Хёнджин направился в ванную.
— Я хочу переодеться. — сказал он, уже держа в руках новые вещи.
— Я буду в гостиной. — ответил Чан, чувствуя, как его сердце начинает биться быстрее.
Он сел на диван, включил телевизор, но не смотрел на экран, он слушал шум воды из ванной, звуки шагов, лёгкое напевание. Хёнджин пел. Тихо, мелодично, не разбирая слов. И от этого звука по телу Чана пробегали мурашки.
Прошло около двадцати минут. Чан уже начал нервничать, когда дверь ванной наконец открылась.
Он поднял голову и забыл, как дышать.
Хёнджин стоял в дверях, и от его вида у Чана перехватило дыхание.
На нём была чёрная облегающая рубашка с глубоким вырезом, почти доходящим до солнечного сплетения. Ткань переливалась на свету, подчёркивая каждый изгиб его тела: широкие плечи, узкую талию, длинные руки. Брюки были чёрными, обтягивающими, и они делали его ноги бесконечными. Поверх всего была накинута та самая кожаная куртка, которую он купил в торговом центре.
Но больше всего Чана поразило его лицо.
Хёнджин подвёл глаза чёрной подводкой, ровной, аккуратной, она делала его взгляд более глубоким, пронзительным, почти гипнотическим. Губы его были накрашены бледным, полупрозрачным блеском, который делал их ещё более пухлыми и соблазнительными.
Он выглядел как живое произведение искусства. Как воплощение всего прекрасного, что Чан когда-либо видел.
— Ну как? — спросил Хёнджин, выходя из ванной и медленно поворачиваясь перед Чаном. — Я правильно оделся?
Чан открыл рот, но слова не шли. Он просто сидел и смотрел на него, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.
— Чан? — Хёнджин подошёл ближе и наклонился к нему. — Ты в порядке?
— Ты… — выдавил Чан, сглатывая. — Ты выглядишь… невероятно сексуально.
Он сам не заметил, как произнёс это слово, но Хёнджин улыбнулся, довольно, чуть кокетливо.
— Значит, я готов, — сказал он. — А теперь твоя очередь. Иди переодевайся. Я хочу увидеть тебя в тех вещах, которые мы купили.
Чан почувствовал, как паника сжимает его грудь.
— Может быть, я лучше останусь в этом? — спросил он, указывая на свои обычные джинсы и простую футболку.
— Нет! — воскликнул Хёнджин, хватая его за руку и поднимая с дивана. — Мы купили тебе одежду специально для этого вечера. Иди и переодевайся. Я буду ждать здесь.
Чан хотел возразить, но Хёнджин уже толкал его к спальне, закрывая за ним дверь.
Он стоял в центре комнаты, глядя на пакеты с новой одеждой, и чувствовал, как его лицо горит. Руки дрожали, когда он достал ту самую полупрозрачную рубашку и обтягивающие штаны.
«Что я делаю? — думал он. — Я не ношу такую одежду. Что подумают друзья?»
Но он вспомнил глаза Хёнджина — такие полные надежды и восторга, — и медленно начал переодеваться.
Рубашка из чёрной ткани, струилась по его телу, открывая больше, чем скрывая. Глубокий V-образный вырез доходил почти до груди. Чан чувствовал себя обнажённым, уязвимым. Штаны сидели идеально, облегая бёдра и ноги, но были настолько узкими, что каждое движение чувствовалось.
Он посмотрел на себя в зеркало, и едва узнал себя. Чан выглядел… по-другому. Более смелым. Более открытым.
Он глубоко вдохнул и вышел из спальни.
Хёнджин стоял у окна, глядя на огни города. Когда он услышал шаги, он повернулся, и замер. Его глаза расширились, и он медленно подошёл к Чану, рассматривая его с ног до головы.
— Чан, — прошептал он. — Ты… ты выглядишь сногсшибательно.
Чан почувствовал, как его лицо вспыхнуло.
— Я выгляжу глупо, — сказал он, отводя взгляд.
— Нет, — сказал Хёнджин, подходя ближе. — Ты выглядишь невероятно. Такой красивый, что я забываю, как дышать.
Чан посмотрел на него, и в глазах Хёнджина он увидел искреннее восхищение. От этого взгляда внутри всё переворачивалось, и бабочки снова взлетали в животе.
— Это всё ты виноват, — сказал Чан, улыбаясь. — Ты меня уговорил.
— Я только рад, — ответил Хёнджин, подходя ещё ближе. — Сделай ещё кое-что для меня.
— Что?
Хёнджин взял карандаш для глаз, чёрный, мягкий и поднёс его к лицу Чана.
— Не двигайся, — прошептал он.
Чан затаил дыхание. Кончик карандаша мягко прошелся по линии роста ресниц, делая взгляд Чана более глубоким, более темным. Хёнджин был невероятно близко, Чан видел каждую ресничку, каждую крошечную деталь своего творения, которое теперь жило, дышало и смотрело на него с такой силой, что стало нечем дышать.
В этот момент Чана охватил страх. Это было то самое. Он понял, что именно его пугало. Не то, что Хёнджин ожил, а то, насколько сильно он, Чан, нуждался в этом прикосновении. Он был готов отдать всё, лишь бы эти руки продолжали касаться его лица. Эта зависимость, эта электрическая близость, она пугала больше, чем любая мистика.
— Готово, — Хёнджин отстранился, любуясь своей работой. В зеркале на Чана смотрел незнакомец — более решительный, более опасный.
Он повернулся к Хёнджину, чувствуя себя немного неловко.
— Ну как? — спросил он.
— Идеально, — ответил Хёнджин, улыбаясь. — Теперь ты выглядишь так, как чувствуешь. Свободно. Красиво. Смело.
Чан посмотрел на него и понял, что Хёнджин прав. Он и вправду чувствовал себя иначе. Более уверенным. Более живым.
— Пойдём, — сказал он, протягивая руку. — Нас ждут.
Они заказали такси через приложение. Пока ждали, Хёнджин крутился перед зеркалом в прихожей, рассматривая себя с разных сторон и поправляя невидимые складки.
— Я никогда не думал, что одежда может менять человека, — сказал он. — Я чувствую себя другим.
— Каким? — спросил Чан.
— Более… настоящим, — ответил Хёнджин, поворачиваясь к нему. — Как будто я всегда был этим человеком, но просто не знал об этом.
Чан улыбнулся и взял его за руку.
— Ты настоящий, — сказал он. — Запомни это.
Машина приехала через пять минут. Они сели на заднее сиденье, и город снова поплыл за окнами. Чан сжимал руку Хёнджина, чувствуя, как его ладонь слегка влажная от волнения.
— Всё будет хорошо, — прошептал он, глядя на Хёнджина.
— Я знаю, — ответил тот. — Я с тобой.
Кожаная обивка такси приятно холодила кожу, пока машина, словно подводная лодка, пробиралась сквозь бурлящий ночной Сеул. Когда они остановились у входа в клуб, Чана охватило знакомое предвкушение, смесь волнения и легкой тревоги. Он повернулся к Хёнджин у, который уже выскользнул из машины, словно готовый к прыжку.
— Послушай, — начал Чан, чувствуя, как сжимается его горло. — Если тебе станет некомфортно или неуютно, скажи мне, и мы сразу уйдем. Это… это не твоя среда.
Хёнджин , с восторгом рассматривавший яркие пульсирующие вывески, вдруг вцепился в руку Чана. Его хватка была неожиданно крепкой, и Чан почувствовал, как от этого прикосновения по его телу разливается волна тепла.
— Не говори так, — тихо сказал Хёнджин , его глаза сияли. — Мне сейчас так хорошо. Эти звуки… они будто проникают под кожу, заставляют всё внутри вибрировать. Мне хочется двигаться. Ты должен меня научить.
Чан засмеялся. В этом смехе не осталось и тени тревоги. Искреннее, почти детское воодушевление Хёнджин а было заразительным. Он почувствовал, как напряжение последних часов рассеивается, словно наступил долгожданный рассвет.
Они прошли мимо охранников, которые мельком проверили удостоверения и пропустили их внутрь.
Клуб «Голубая лагуна» оглушил их. Мощные басы прокатились по телу, словно волна. Воздух был густым, пропитанным запахом дорогого алкоголя, сладких духов и чего-то неуловимо пьянящего. Мириады огней, красных, синих, зеленых, выхватывали из полумрака танцующие фигуры. Светодиодные панели на стенах пульсировали в такт музыке, создавая завораживающий, гипнотический эффект. На сцене диджей, освещенный прожекторами, мастерски управлял пультом, сплетая дикие ритмы, под которые тело само начинало двигаться.
Чан зажмурился на мгновение, чувствуя, как музыка проникает в каждую клетку его тела. Басы пульсировали в полу, поднимались по ногам, заставляли вибрировать грудную клетку. Громкость была невыносимой и одновременно завораживающей, она стирала границы реальности, погружала в иную атмосферу.
Он открыл глаза и огляделся.
Клуб был огромным. Танцпол занимал центр, сотни тел двигались в такт, сливаясь в единый поток, освещённый разноцветными лучами. Свет скользил по лицам, волосам, рукам, превращая людей в призрачные силуэты. Красные, синие, зелёные, золотые огни взрывались в воздухе, пульсировали в такт с ритмом, создавая иллюзию бесконечного танца.
Вокруг танцпола располагались столики с мягкими диванами, обитыми тёмным бархатом. На них лежали подушки, на столах стояли бокалы с разноцветными напитками, переливающиеся в темноте. Бармены ловко смешивали коктейли за длинной стойкой, их движения были отточены до автоматизма, как у дирижёров, управляющих оркестром. В воздухе пахло сладкими духами, алкоголем, потом и чем-то ещё, неуловимым и манящим. Казалось, сам воздух здесь был гуще, насыщеннее, словно каждый вдох дарил тебе частичку чужой энергии. Чан чувствовал, как его собственное тело начинает подчиняться ритму. Ему стало легче дышать. Или тяжелее? Он не мог понять. Но ему не хотелось уходить. Ему хотелось остаться.
Он огляделся, ища глазами своих друзей, и вдруг увидел, как кто-то машет ему из угла. Сынмин.
— Идём, — сказал Чан, потянув Хёнджина за руку. — Они там.
Они прошли сквозь толпу, Хёнджин с любопытством разглядывал танцующих, а Чан ощущал на себе взгляды незнакомцев. Несколько парней проводили Хёнджина глазами, и Чан почувствовал, как внутри шевельнулась глухая, почти забытая ревность. Он сжал его руку чуть крепче.
«Он мой», — подумал Чан, и эта мысль удивила его своей собственнической нотой. Он никогда не был собственником. Но Хёнджин всё менял.
Они подошли к столику. Сынмин сидел в углу на бархатном диване, рядом с ним расположился Минхо, в чёрной рубашке с закатанными рукавами, его предплечья были открыты, и он лениво помешивал янтарный напиток в своём бокале. Когда они подошли, Минхо поднял взгляд и медленно осмотрел Чана с ног до головы. Его бровь поползла вверх.
— Ого, — выдохнул Минхо, и в его голосе послышалось искреннее удивление. — А это кто? Я не знал, что у тебя есть брат-близнец, который умеет одеваться.
Чан почувствовал, как его лицо заливается краской. Он провёл рукой по шее, поправляя воротник полупрозрачной рубашки, и почувствовал, что она уже слегка влажная от волнения.
— Минхо, прекрати, — пробормотал Чан, отводя взгляд.
— Нет, серьёзно, — продолжал Минхо, откидываясь на спинку дивана и скрещивая руки на груди. — Ты всегда ходил в этих твоих мешковатых худи и джинсах с дырками. А тут… — он обвёл рукой фигуру Чана, — полупрозрачная рубашка, обтягивающие штаны, глаза подведены… Ты собрался соблазнять весь клуб?
Чан чувствовал, как его щёки горят ещё ярче. Он знал, что Минхо шутит, его ехидный тон был знаком с первых лет знакомства, но внутри всё равно было неловко.
— Это всё Хёнджин, — выдавил Чан, не глядя на друга.
Минхо перевёл взгляд на Хёнджина и оглядел его с ног до головы. На его лице появилась одобрительная улыбка.
— Хороший вкус, — сказал он, кивая Хёнджину. — Держи его в узде, а то он без тебя снова начнёт ходить в этих уродских толстовках.
— Я сделаю всё возможное, — улыбнулся Хёнджин, и в его голосе слышалось искреннее веселье. Он перевёл взгляд на Минхо и протянул руку. — Хван Хёнджин. Очень приятно.
Минхо пожал его руку, и его хватка была твёрдой и уверенной.
— Ли Минхо, — сказал он. — Друг этого чудака вот уже пять лет. Не представляю, как он выжил без меня.
— С трудом, — вставил Сынмин, до этого молча наблюдавший за сценой. Он поднялся и протянул руку Хёнджину.
Хёнджин пожал его руку, и Чан почувствовал, как его плечи слегка расслабляются. Хёнджин вписывался в эту компанию. Он не выглядел чужим. Он выглядел так, будто всегда здесь был.
— Садитесь, — сказал Сынмин, указывая на диван. — Я уже заказал напитки.
Они сели — Чан рядом с Хёнджином, их бёдра соприкасались, и от этого прикосновения по телу пробегала дрожь. Сынмин и Минхо сидели напротив, и Чан чувствовал на себе их изучающие взгляды.
Минхо отпил из бокала, поставил его на стол и наклонился вперёд, опираясь локтями о колени.
— Так, — сказал он, переключая внимание на Хёнджина. — Рассказывай. Как вы познакомились? Чан никогда ничего не рассказывал о новых знакомых. Это что-то новенькое.
Чан замер. Сынмин видел Хёнджина утром в мастерской, но он не знал деталей. И сейчас Чан понял, что его сердце начало колотиться быстрее.
Но Хёнджин улыбнулся так легко, так естественно, будто готовил эту историю годами.
— Я увидел его работы в интернете, — сказал Хёнджин, и его голос был мягким, уверенным. — Я искал вдохновение для своих рисунков и наткнулся на его сайт. Скульптуры Чана меня поразили. Я никогда не видел ничего подобного. Каждая деталь, каждый изгиб, в них чувствуется жизнь. Я понял, что должен встретиться с ним лично. Просто чтобы сказать спасибо за его искусство.
Минхо заинтересованно приподнял бровь.
— И что, просто так пришёл в мастерскую? — спросил он. — Не побоялся, что тебя выставят за дверь?
— Немного боялся, — признался Хёнджин, и в его голосе послышались смешинки. — Но я подумал, что если он создаёт такую красоту, то не может быть злым человеком. И я не ошибся. Чан оказался очень милым.
Чан сидел и слушал, не в силах вымолвить ни слова. Он смотрел на Хёнджина, на его раскрасневшееся лицо, на то, как его глаза сияли в полумраке, и чувствовал, что его сердце переполняется. Хёнджин звучал так убедительно, так естественно. Он действительно мог бы быть кем угодно, художником, студентом, искателем вдохновения. Он вписывался в любую легенду, которую создавал.
— Значит, художник, — сказал Минхо, задумчиво поглаживая подбородок. — А что ты рисуешь? Какие-то конкретные направления? Может быть, я видел твои работы где-то?
Хёнджин мягко покачал головой.
— Сомневаюсь, — сказал он, и его голос стал чуть тише, чуть застенчивее. — Я только начинающий. Это моя первая встреча с человеком, который мною вдохновился. — он перевёл взгляд на Чана, и в его глазах заплясали тёплые искры.
Сынмин, сидевший до этого молча, наконец подал голос:
— А почему именно скульптуры? Что тебя в них зацепило?
Хёнджин задумался на мгновение.
— Потому что они объёмные, — сказал он. — Они настоящие. Можно подойти, потрогать, почувствовать каждую линию. В отличие от картины, которая остаётся плоской, скульптура дышит. Она существует в реальном мире, как живой человек. Я думаю, это и есть настоящее искусство то, что можно почувствовать не только глазами, но и кожей.
Чан почувствовал, как его сердце пропустило удар. Он смотрел на Хёнджина, на его руки, которые жестикулировали, объясняя свою мысль, на его глаза, в которых горел огонь вдохновения. И он понял, что никогда не встречал человека, который понимал бы его так глубоко.
Он вдруг осознал, что они сидят, держась за руки, и его ладонь стала влажной. Но он не отпустил.
— Ну что ж, — сказал Минхо, разводя руками. — Художник, нашедший вдохновение в скульпторе. Это звучит как начало хорошей истории.
— Или как начало плохой шутки, — усмехнулся Сынмин, поднимая бокал. — Скульптор и художник заходят в бар…
— Ты что, шутишь про всех подряд? — спросил Чан, чувствуя, как улыбка растягивает его губы. — Даже про нас?
— Особенно про вас, — ответил Сынмин с той самой улыбкой, которую Чан так хорошо знал. — У вас есть потенциал. Я чувствую, что вы двое, это будет… интересно.
Они еще болтали о всяких пустяках, но Чан почти не слушал. Его взгляд блуждал между друзьями, между мелькающими огнями клуба, но чаще всего возвращался к Хёнджин у. Он смотрел, как тот оживленно жестикулирует, как сияют его глаза, как он впитывает каждую новую эмоцию, каждое новое лицо. В голове Чана крутилась одна мысль: «Неужели это правда? Неужели это происходит на самом деле?» Он чувствовал себя потерянным в этом водовороте событий, и единственным якорем был Хёнджин, сидевший рядом.
Но потом он поднял глаза, и увидел.
Сквозь толпу, словно рассекая пространство, двигалась фигура, которую он узнал бы из тысячи. Феликс. Даже в полумраке клуба он казался ярче всех, тот же свет, та же энергия, тот же «солнечный» ореол, который когда-то принадлежал только Чану. Он был в светлой рубашке, расстёгнутой на две пуговицы, открывающей ключицы и шею. Его волосы были уложены, а на лице сияла та самая улыбка, солнечная, открытая, ослепительная. Даже отсюда, сквозь полумрак и светомузыку, Чан видел, как он излучает свет. Как солнце, пробивающееся сквозь тучи. Но сейчас рука Феликса была крепко сцеплена с чьей-то другой.
Чан почувствовал, как внутри что-то екнуло, привычный рефлекс, отголосок прошлого. Но прежде чем он успел почувствовать укол боли, он заметил, как Феликс, подойдя к столику, резко остановился. Его глаза округлились, он перевел взгляд с Чана на Хёнджина, а затем его брови сошлись на переносице, и он с нескрываемым раздражением посмотрел на Сынмина.
Сынмин, который в этот момент невозмутимо потягивал свой коктейль, лишь пожал плечами, делая вид, что «я тут вообще ни при чем», хотя в уголках его губ пряталась довольная улыбка кукловода.
— Чан? — голос Феликса прозвучал звонко, перекрывая шум музыки. — Я… я не ожидал, что ты здесь будешь.
— Привет, Ликс, — голос Чана прозвучал ровнее, чем он ожидал. Он почувствовал, как ладонь Хёнджин а нашла его руку под столом и уверенно сжала. Это простое прикосновение принесло странное ощущение спокойствия.
— Я рад тебя видеть, — сказал он, обращаясь к Чану. — Ты выглядишь… по-другому. — Он оглядел его с ног до головы, и в его взгляде мелькнуло восхищение. — Хорошо выглядишь. Очень хорошо.
Чан почувствовал, как его лицо заливается краской.
— Спасибо, — выдавил он, отводя взгляд.
Рядом с Феликсом стоял парень, невысокий, с озорным блеском в глазах, в свободной одежде.
— Это Хан Джисон, — представил его Феликс с гораздо более мягкой улыбкой.
— Привет, я диджей из «Эйфории», — Джисон приветливо махнул рукой, улыбаясь так широко, что это казалось заразительным. — Феликс много о вас рассказывал, хотя, кажется, забыл упомянуть, что сегодня здесь соберется целая компания старых друзей.
— Привет, — сказал он. — Рад познакомиться.
Они все сели за стол, Сынмин подвинулся, освобождая место, и теперь компания была большой, шумной, живой. Минхо, не теряя времени, подался вперед, хищно прищурившись:
— Вы что, встречаетесь? — спросил он прямо, без обиняков, с той самой интонацией, которая не оставляет места для лжи.
Феликс смутился, его щеки предательски порозовели, и он невольно прижался плечом к Джисону. — Ну… да, — тихо признался он.
Джисон расхохотался, обнимая Феликса за плечи.
— Да, этот парень заставил меня пересмотреть свои взгляды на ночные смены. Теперь я спешу домой не для того, чтобы спать, а чтобы увидеть его.
Чан почувствовал, как внутри что-то окончательно «отпустило». Никакой ревности. Только искренняя радость за того, кого он когда-то любил.
Хёнджин , который до этого момента внимательно слушал, внезапно оживился. Он повернулся к Джисону, его глаза загорелись любопытством, которое он уже не пытался скрыть.
— Диджей? — переспросил Хёнджин, чуть наклонив голову. — Это работа со звуковыми волнами? Ты буквально управляешь настроением толпы? Это… это почти как скульптура, только из вибраций!
Джисон удивленно вскинул брови, явно заинтригованный этим сравнением.
— Ого, глубоко копнул! — усмехнулся он, подсаживаясь ближе. — Ну, в каком-то смысле да. Если люди не танцуют, значит, я плохо «высек» сет из пустоты. Ты в теме?
Хёнджин рассмеялся, тем самым мелодичным, искренним смехом, который так полюбился Чану.
— Я только учусь понимать, как устроен этот мир, — ответил он, и никто из присутствующих даже не уловил двойного смысла этих слов.
«Мы оба нашли своё счастье», — подумал он, и в груди разлилось тепло.
Джисон рассказывал о своей работе, о том, как управляет музыкой для сотен людей. Хёнджин слушал его с открытым ртом, задавая сотни вопросов: «А как ты выбираешь треки?», «А что делать, если танцпол не реагирует?», «А у тебя есть любимый жанр?». Чан смотрел на его воодушевлённое лицо и чувствовал, что его сердце переполняется.
В клубе стало невыносимо душно. Музыка, казалось, начала бить прямо по вискам, а неоновые вспышки слились в одно ослепительное пятно. Чан, чувствуя, как рубашка, та самая, полупрозрачная, которую они выбрали с Хёнджином, неприятно липнет к спине, поспешил выбраться из плотного кольца танцующих. Его тянуло прочь от шума, от этого хаоса, от собственного сердца, которое колотилось не в такт басам, а от избытка чувств.
Он наклонился к Хёнджину и прошептал ему на ухо:
— Я пойду к бару, возьму себе что-нибудь безалкогольное. Ты хочешь что-то?
Хёнджин повернулся к нему, и в его взгляде мелькнула тень, но он быстро улыбнулся.
— Нет, спасибо, — сказал он. — Я подожду тебя здесь.
Чан кивнул и поднялся. Он прошёл сквозь танцующую толпу, чувствуя, как музыка вибрирует в его груди, но его мысли были далеко. Он всё ещё переживал встречу с Феликсом. Внутри него боролись два чувства: радость за него и лёгкая грусть по ушедшему времени. Он пробрался к барной стойке. Холодная поверхность приятно холодила ладони.
— Одну колу со льдом, пожалуйста, — попросил он бармена, стараясь не смотреть на бесконечные бутылки с алкоголем.
Чан оперся локтями о стойку, переводя дыхание. В голове навязчиво крутилась мысль, что всё это, идея Сынмина. Затащить его сюда, чтобы столкнуть с прошлым. Он ведь правда хотел найти оправдание, чтобы не приходить. Но Хёнджин так сиял… ради этого стоит потерпеть.
В его руках оказался запотевший от ледяного напитка стеклянный стакан. Чан сделал глоток, чувствуя, как газировка обжигает горло.
— Чан?
Голос прозвучал тихо, почти потерянно, но Чан узнал бы его из тысячи. Он замер. Сердце на секунду замерло, а затем гулко отозвалось где-то в груди. Он медленно обернулся.
Феликс стоял всего в паре шагов. В этом полумраке, в окружении бликов диско-шара, он выглядел таким же светлым и солнечным, как и полгода назад.
Рядом с ним сидел Феликс.
— Можно присесть? — спросил он.
Чан кивнул.
— Конечно, — сказал он.
Феликс сел, и на мгновение между ними повисла тишина. Они сидели рядом, как когда-то в прошлом, но сейчас между ними было расстояние. Не физическое, эмоциональное.
— Я очень рад тебя видеть, — сказал Феликс, и его голос был мягким, искренним. — Я скучал по тебе, Чан.
Чан почувствовал, как его горло сжалось.
— И я… — Чан слегка улыбнулся, и эта улыбка была искренней. — Я тоже рад, Ликс.
Феликс замялся, его взгляд скользнул к стакану с колой, а затем снова вернулся к лицу Чана.
— Слушай… Я видел, с кем ты пришел. Как ты относишься к тому, что я… что я тоже теперь не один?
Чан сделал еще глоток, стараясь выглядеть спокойным.
— Я не против, Феликс. Наоборот. Я искренне рад за тебя. Ты нашел того, с кем тебе комфортно, и это главное.
Лицо Феликса просветлело, с его плеч словно свалился огромный груз. Он с облегчением выдохнул:
— Знаешь, я так переживал. Хотел написать, хотел позвать тебя на встречу, но… я видел, как тяжело ты переживал наш разрыв. Я не хотел бередить твои раны. Но хотел продолжить нашу дружбу, но не знал, как к тебе подойти.
Чан почувствовал, как вина скручивает его внутренности. Он провёл рукой по лицу, чувствуя, как усталость наваливается на него.
— Прости, — сказал он. — Мне правда было тяжело, — тихо признался Чан, глядя куда-то в сторону танцпола. — Но сейчас… сейчас мне гораздо лучше. Я пришел в себя. Прости, что тогда пропал. Это было по-детски.
— Обещай, что больше не исчезнешь, — Феликс протянул руку, и Чан крепко ее пожал. Это рукопожатие поставило точку, жирную, окончательную, но не болезненную. — Дружба?
— Дружба, — кивнул Чан.
Феликс вдруг посмотрел куда-то за спину Чана, в сторону их столика. Чан обернулся. Хёнджин сидел вполоборота к друзьям и рассказывал что-то с таким увлечением, что даже Минхо перестал иронизировать и внимательно слушал. В свете прожектора лицо Хёнджин а казалось безупречным, почти неземным.
— Он очень милый, — заметил Феликс, проследив за взглядом Чана. — Видно, как сильно вы друг другу нравитесь. Это… это здорово, Чан.
Чан почувствовал, как предательски загорелись его уши. Он отвел взгляд, смущенно поправляя воротник рубашки.
— Да… — пробормотал он, чувствуя, как внутри разливается теплая волна. — Мне очень повезло.
— Ну что, идем обратно к столику? — Феликс легонько толкнул его в плечо.
— Идем, — ответил Чан.
Они вместе направились сквозь толпу. Чан чувствовал себя так, словно с его плеч сняли многотонный груз. Прошлое осталось в прошлом, а впереди, за столиком, его ждал Хёнджин.
Когда Чан вернулся к столику, атмосфера вокруг него изменилась. Хёнджин , который еще недавно сиял, потягивая коктейль и с интересом наблюдая за друзьями, теперь сидел, напряженно сжимая бокал. Его челюсть была плотно сжата, а взгляд темный и колючий, был устремлен куда-то в сторону танцпола.
Чан опустился на диванчик рядом, чувствуя, как внутри нарастает неловкость.
— Хёнджин ? Всё в порядке? — тихо спросил он, стараясь привлечь его внимание.
Хёнджин медленно повернул голову. В его глазах, подведенных карандашом, читалось что-то, что заставило Чана замереть, смесь собственничества и едва сдерживаемой ярости. Он не ответил. Вместо этого он резко встал, схватил Чана за запястье и потянул за собой.
— Идём танцевать! — бросил он, и в его голосе было столько властности, что Чан, не раздумывая, позволил увести себя в эпицентр хаоса.
Клуб вибрировал. Басы били по ушам, свет стробоскопов выхватывал их из толпы, превращая все вокруг в размытые неоновые пятна. Хёнджин развернул Чана к себе и положил руки ему на талию. Его движения были плавными, почти хищными. Он начал двигаться в ритме, который, казалось, исходил из самой его сущности.
Его ладони медленно скользили по бокам Чана, выше, к ребрам, и снова вниз, к бедрам. Каждое прикосновение обжигало сквозь тонкую ткань рубашки. Чан чувствовал, что теряет контроль, не над ситуацией, а над самим собой. Он пытался следовать ритму, но Хёнджин был искуснее. Он прижимался вплотную, заставляя Чана ощущать твердость своего тела.
Он коснулся пальцами щеки Чана, провёл по его подбородку, по шее. Чан чувствовал, как его кожа горит от этих прикосновений. Он не мог думать, не мог дышать. Он чувствовал только Хёнджина.
— Хёнджин, — прошептал Чан, пытаясь перекричать музыку, — что происходит? Скажи мне.
Хёнджин не остановился. Он лишь притянул Чана ближе, так что их лбы соприкоснулись. — Я видел, как ты на него смотрел, — прошептал Хёнджин. Его голос был хриплым, пропитанным ревностью.
— Ты так смотрел на него. На Феликса. Ты… ты ведь хочешь вернуться к нему? Ты скучаешь по той жизни?
Чан опешил. Он почувствовал, как сердце, только-только успокоившееся после разговора с Феликсом, снова начинает бешено колотиться. Он положил руки на плечи Хёнджин а, заставляя его немного отстраниться.
— Нет, — твердо сказал Чан, глядя прямо в эти темные, полные огня глаза. — Нет, Хёнджин . Мы просто расставили все точки над i. Мы выяснили, что было, и попрощались. Кроме тебя… мне никто не нужен. Ты понимаешь? Никто.
На секунду в глазах Хёнджин а что-то дрогнуло. Напряжение в его плечах сменилось чем-то другим, голодом, который он так долго сдерживал. Он не стал отвечать словами. Вместо этого он подался вперед и накрыл губы Чана своими.
Этот поцелуй не был похож на те, что случались в тишине мастерской. Он был громким, требовательным, публичным. Чан на долю секунды смутился, вокруг были люди, друзья, играла музыка, но руки Хёнджин а, крепко сжимавшие его талию, не давали ему отступить. Чан выдохнул, позволяя себе расслабиться. Он вцепился в плечи Хёнджин а, отвечая на поцелуй и забывая обо всем на свете. Губы Хёнджин а были сладкими, а дыхание сбивчивым.
Когда они отстранились, тяжело дыша, Хёнджин смотрел на него с победной полуулыбкой, а его большие глаза все еще были полуприкрыты.
— Тебе не стоит ревновать, — Чан, все еще немного сбитый с толку, тихо добавил: — Ты самый потрясающий человек из всех, кого я встречал. Ты — мое лучшее творение, и ты… ты для меня единственный.
Хёнджин просиял. Это была не просто улыбка, это было осознание своей власти над Чаном, и, кажется, это приводило его в полный восторг. Он снова притянул Чана к себе, обнимая за шею, и они продолжили двигаться в такт музыке, уже не замечая никого вокруг, пока неоновый свет клуба осыпал их бликами, словно звездной пылью.
Теперь движения Хёнджина были другими, более мягкими, более интимными. Он обнимал Чана за шею, прижимался к нему бедром, его пальцы перебирали волосы на затылке Чана, и от этого прикосновения по всему телу пробегали муки. Чан чувствовал, как его собственные руки блуждают по спине Хёнджина, прижимая его к себе, чувствуя тепло его кожи даже через ткань рубашки.
Они танцевали, и Чан впитывал каждое мгновение: запах духов Хёнджина, смешанный с запахом ночи и клуба; свет, скользящий по его лицу; его дыхание, касающееся его шеи; его пальцы, сжимающие его плечи.
Чан понял, что в этот момент он был счастлив. По-настоящему. И он больше не хотел думать о прошлом. Всё, что ему было нужно, уже было здесь, в его руках.
Когда они вернулись к столику, их встретили аплодисментами и улюлюканьем.
— Ого! — воскликнул Минхо, поднимая бокал. — Вы выглядели невероятно сексуально! Мы думали, вы там прямо на танцполе съедите друг друга!
Чан почувствовал, как его лицо заливается краской. Он сел на диван, чувствуя, как его кожа горит от смущения.
— Минхо, прекрати! — воскликнул он, но в его голосе не было злости.
— А что? — улыбнулся Минхо, разводя руками. — Я просто говорю то, что вижу. Вы двое — это огонь. Особенно ты, Чан. Никогда не видел тебя таким раскованным. Этот клуб тебе пошёл на пользу.
Сынмин отпил из бокала и посмотрел на них с той самой улыбкой, которая означала, что он что-то задумал.
— Да, — сказал он, глядя на Чана и Хёнджина. — Вы хорошая пара. Прямо с утра было видно.
Чан посмотрел на Хёнджина, и тот сжал его руку под столом. Его улыбка была тёплой, искренней. И Чан знал, что этот вечер запомнится ему навсегда.
— Вы выглядели как кадр из дорогого фильма, — усмехнулся Сынмин, потягивая свой напиток. Он окинул Чана оценивающим взглядом, зацепившись за полупрозрачную рубашку, которая из-за танцев окончательно утратила вид «строгой». — Чан, если бы ты так одевался чаще, мы бы уже давно выполнили все твои заказы. А тот поцелуй? Смело. Очень смело.
Чан почувствовал, как его лицо вспыхнуло еще сильнее. Он схватил со стола чью-то недопитую минералку и сделал большой глоток, спрятавшись за стаканом.
— Прекратите, — буркнул он, чувствуя себя подростком на первом свидании.
— Ой, да ладно тебе, «прекратите», — Джисон, сидевший рядом с Феликсом, рассмеялся, откинувшись на спинку дивана. — Это было круто! Между вами такая химия, что рядом с вами даже воздух кажется тяжелее. Вы словно в своем собственном мире.
Хёнджин, в отличие от Чана, принимал все комплименты с царственным спокойствием. Он опустился на диванчик, вальяжно закинув руку на спинку сиденья за спиной Чана, словно обозначая свою территорию. Его глаза светились триумфом.
— Он просто смущается, — Хёнджин слегка подмигнул Минхо, и Чан почувствовал, как этот жест вызвал у друзей новую волну восторженных возгласов.
За столом царила атмосфера абсолютного единения. Здесь, среди хаоса «Голубой лагуны», где лазерные лучи рассекали задымленный воздух, а диджей крутил особенно агрессивный трек, их маленькая компания чувствовала себя в безопасности. Смех друзей, стук льда в стаканах, обрывки разговоров, в которых обсуждалось все, от новых кроссовок до нелепых заказов, все это сплеталось в единый узор вечера. Феликс с Джисоном что-то обсуждали, активно жестикулируя, а Хёнджин, казалось, впитывал каждое слово, каждую эмоцию с жадностью человека, который наконец дорвался до жизни.
Чан расслабился. Он больше не чувствовал себя аутсайдером. Он был частью этого безумия. Он чувствовал тепло Хёнджина у себя за спиной, слышал смех друзей и понимал, это и есть счастье.
Часы на стене, скрытые за неоновой вывеской, неумолимо приближались к часу ночи. Гул в клубе становился тише, сменяясь более спокойными ритмами.
— Нам пора, — тихо сказал Чан, слегка наклонившись к Хёнджин у.
— Уже? — Хёнджин посмотрел на него, и в его взгляде читалось легкое сожаление, смешанное с предвкушением чего-то личного, что ждет их дома.
— Уже час ночи, — ответил Чан.
Они начали прощаться. Чан по очереди пожал руки парням, задержавшись на рукопожатии с Феликсом, короткий понимающий кивок.
— Спасибо, что пришли, — Сынмин встал. Он выглядел на удивление довольным. — Чан, не пропадай. И… — он перевел взгляд на Хёнджина, — следи за тем, чтобы этот красавчик окончательно не свел тебя с ума. Хотя, кажется, уже поздно.
Ночь опустилась на Сеул, укрывая город тёплым полумраком, когда они наконец вышли из клуба. Прохладный ветер коснулся лица Чана, и он глубоко вдохнул, чувствуя, как лёгкие наполняются свежим, чистым воздухом, таким контрастным к спёртой, душной атмосфере внутри.
Хёнджин шёл рядом, и его шаги были чуть неуверенными. Он прижимался к плечу Чана, и его щёки всё ещё горели от танцев и алкоголя. Глаза его блестели, улыбка была расслабленной, почти мечтательной.
Чан поймал такси, и они забрались на заднее сиденье. Хёнджин сразу же прильнул к нему, положив голову на его плечо и обвив рукой его талию. Он что-то бормотал, неразборчиво, мягко, почти мурлыкая, как кот, который наконец нашёл своё тёплое место.
Чан смотрел на него, чувствуя, как его сердце переполняется теплом. Свет уличных фонарей скользил по лицу Хёнджина, выхватывая из полумрака его пухлые губы, длинные ресницы, родинку под глазом. Он был прекрасен. Сейчас, расслабленный и уставший, он выглядел ещё более живым, ещё более настоящим. Чану казалось, что он никогда не устанет смотреть на него.
Внутри шевельнулась знакомая неуверенность. Он чувствовал, что не заслуживает этого чуда. Хёнджин был слишком совершенен, слишком красив. Как ожившая мечта, которая не должна была стать реальностью. Чан боялся, что однажды утром проснётся и обнаружит, что всё это был сон. Что Хёнджин снова стал камнем. Что он снова останется один.
Такси остановилось у их дома, и они вышли. Чан помог Хёнджину подняться по лестнице, обнимая его за талию. Хёнджин смеялся, чуть покачиваясь, и его смех эхом отдавался в пустом подъезде.
Войдя в квартиру, Чан закрыл дверь и повернулся к Хёнджину. Тот стоял в прихожей, слегка покачиваясь, и смотрел на него с лёгкой улыбкой.
— Помоги мне, — попросил Хёнджин, протягивая руки к Чану. — Я не могу справиться с этой курткой.
Чан улыбнулся и подошёл ближе. Его пальцы коснулись замка на кожаной куртке, и он медленно расстегнул его, чувствуя, как его сердце начинает биться быстрее. Он стянул куртку с плеч Хёнджина, и она упала на пол. Затем он взялся за край его рубашки, поднимая её вверх. Хёнджин поднял руки, и Чан снял рубашку, открывая его торс, бледную кожу, которая блестела в тусклом свете прихожей.
— Ты… ты очень хороший, — пробормотал Хёнджин , когда Чан помогал ему снять майку. Его слегка дрожащие пальцы коснулись кожи Чана, оставив за собой теплый след.
Чан замер, глядя на него. Хёнджин был прекрасен, идеальные пропорции, тонкая талия, гладкая кожа без единого изъяна. И родинка под его глазом, которую Чан так тщательно создавал из мрамора, теперь была настоящей, тёплой, живой.
— Ты так смотришь на меня. — сказал Хёнджин, его голос был хриплым.
— Ты красивый, — ответил Чан, и его голос сорвался на шёпот. — Такой красивый, что я не могу поверить, что я создал тебя. Что мои руки создали такое совершенство.
Хёнджин улыбнулся и шагнул ближе, обнимая Чана за шею.
— Твои руки, — сказал он, касаясь пальцами губ Чана. — Твои руки создали меня. Каждую линию. Каждый изгиб. Я помню, как ты касался меня, когда я был камнем. Твои прикосновения были такими нежными, такими полными любви. Я чувствовал это. Я ждал, когда ты снова придёшь и будешь говорить со мной.
Они стояли так, прижавшись друг к другу, и Чан чувствовал, как его сердце колотится в груди. Хёнджин пах алкоголем, духами и чем-то ещё, тёплым, родным. Чан хотел бы остаться в этом моменте навсегда.
— Сейчас ты примешь душ, — спокойно ответил Чан, стараясь не думать о том, как близко они стоят и как непривычно теплое дыхание Хёнджин а касается его щеки. — А потом я.
Душ оказался спасительным ритуалом. Вода смыла остатки клубной пыли, алкогольный туман и смущение. Когда Хёнджин вышел, на нём были только трусы и одна из футболок Чана, которая была ему немного велика. Мокрая прядь волос падала на лоб, и он выглядел таким уязвимым, таким красивым.
— Я уже готов, — сказал Хёнджин, зевая. — Я хочу спать.
Чан прошёл в ванную, быстро принял душ и переоделся в домашние штаны и майку. Когда он вышел, Хёнджин уже лежал на кровати, укрывшись одеялом, и смотрел на него с сонной улыбкой.
— Иди сюда, — позвал он, похлопывая по месту рядом.
Чан замялся.
— Я думал, что лягу в гостиной, — сказал он, чувствуя, как его лицо заливается краской. — На диване.
Хёнджин приподнялся на локте, и его брови поползли вверх.
— Зачем? — спросил он, и в его голосе слышалось удивление. — Здесь же есть кровать. Большая кровать. И я хочу спать с тобой. Вместе. Ты ведь всегда хотел этого, когда сидел у моих ног и говорил о этом.
Чан почувствовал, как его сердце пропустило удар. Он действительно говорил это. Он рассказывал статуе о том, как они будут лежать вместе, обниматься, смотреть фильмы. И теперь Хёнджин помнил каждое слово.
— Хорошо, — сказал он, приближаясь к кровати. — Хорошо, я лягу с тобой.
Он лёг рядом, и Хёнджин сразу же придвинулся к нему, обнимая его за талию и закидывая ногу ему на бёдра. Он облепил Чана, как маленький осьминог, и его голова устроилась на груди Чана.
— Ты тёплый, — прошептал Хёнджин, закрывая глаза. — Я всегда хотел знать, каково это — чувствовать тепло твоего тела. Теперь я знаю.
Они легли. Чан ожидал, что ему будет неловко, что он будет ворочаться, ощущая каждый сантиметр чужого тела рядом. Но Хёнджин , словно почувствовав его сомнения, тут же прижался к нему. Он обвился вокруг Чана, как плющ, ноги переплелись, одна рука легла на грудь, другая на шею. Чан почувствовал, как его тело полностью окутывает тепло, словно он сам стал частью этого живого, дышащего существа.
Чан лежал неподвижно, чувствуя, как тепло Хёнджина проникает в каждую клетку его тела. Он забыл, каково это, чувствовать кого-то рядом. После расставания с Феликсом он привык к пустой, холодной кровати, к тишине, которая давила на уши. А теперь… теперь он чувствовал, как дыхание Хёнджина касается его шеи, как его рука лежит на его животе, как его нога переплетается с его ногой.
Он чувствовал себя живым.
— Спокойной ночи, — прошептал он, касаясь губами макушки Хёнджина.
— Спокойной ночи, Чан, — ответил Хёнджин, уже проваливаясь в сон. — Спасибо, что создал меня. Спасибо, что дал мне жизнь.
Чан долго не мог уснуть. Он лежал и смотрел в потолок, чувствуя, как его сердце всё ещё бьётся неровно. Он думал о том, как изменилась его жизнь за последние двадцать четыре часа. Ещё вчера он был один, разговаривал с каменной статуей. А сегодня… сегодня он держал в своих объятиях чудо, которое создал своими руками. И он боялся, что проснётся и всё это исчезнет.
Он осторожно обнял Хёнджина в ответ, прижимая его еще ближе. И впервые за очень долгое время Чан почувствовал, что он не один. Это было не просто тепло. Это было чувство уюта, безопасности. И это было то, что он, оказывается, так долго искал. Закрыв глаза, Чан улыбнулся. Он был готов к тому, что будет дальше.
Утренний свет, еще робкий, но уже уверенный, пробивался сквозь легкие шторы, рисуя на стенах мастерской золотистые полосы. Чан открыл глаза. Первое, что он почувствовал, это тепло. Не просто тепло постели, а плотное, обволакивающее тепло чужого тела. Хёнджин спал, прижавшись к нему спиной, словно они были единым целым. Одна его рука покоилась на груди Чана, другая, на его бедре, ноги были обвиты вокруг него. Это было так естественно, так уютно, что Чан не мог даже пошевелиться, боясь нарушить эту хрупкую гармонию.
Он медленно, чтобы не разбудить, повернул голову. Хёнджин спал, его дыхание было ровным и спокойным, лишь изредка губы приоткрывались, издавая тихий мелодичный вздох. Утренний свет мягко освещал его лицо, делая черты еще более нежными, почти беззащитными. Чан не мог отвести взгляд. Ему нравилось это чувство, быть объектом заботы, быть тем, кто дарит тепло, а не только ищет его.
Когда Хёнджин начал медленно шевелиться, Чан почувствовал, как напряжение покидает его тело. Он не хотел, чтобы этот момент заканчивался. Хёнджин потянулся, его губы нашли щеку Чана, затем другую щеку и, наконец, уткнулись в шею. Он тихо застонал, словно не желая покидать объятия сна. Чан смотрел на него и чувствовал, как его сердце переполняется нежностью. Он провёл пальцами по волосам Хёнджина, и тот открыл глаза.
— Доброе утро, — прошептал Чан, улыбаясь.
Хёнджин посмотрел на него и улыбнулся в ответ.
— Доброе утро, — сказал он, и его голос был сонным, хриплым.
Потом он потянулся и прижался к Чану, обнимая его ещё крепче. Его нос уткнулся в шею Чана, и он поцеловал его в ключицу.
Чан улыбнулся, чувствуя, как от его прикосновения по спине побежали мурашки.
— Я не хочу отпускать тебя, — сказал он, и его голос был детским, почти капризным. — Я так долго ждал, чтобы прикоснуться к тебе. Теперь я не могу остановиться.
Чан засмеялся, чувствуя, как тепло разливается по его телу.
— Мне нужно вставать, — сказал он, пытаясь отодвинуться. — Нужно приготовить завтрак.
— Нет, — сказал Хёнджин, прижимая его сильнее. — Не вставай. Останься со мной. Ты всегда говорил, что хочешь, чтобы я был с тобой. Теперь я здесь. Не уходи.
Чан чувствовал, как его сердце бьётся быстрее. Хёнджин смотрел на него, и в его взгляде было что-то тёмное, манящее. Их губы встретились. Сначала это был легкий, дразнящий поцелуй, затем он стал глубже, требовательнее. Хёнджин не спешил. Он целовал медленно, пробуя, исследуя, словно впервые. Его руки скользнули по лицу Чана, лаская скулы, затем опустились к шее, ниже, к ключицам, к груди. Чан чувствовал, как каждое его прикосновение вызывает волну тепла, разливающуюся по телу. Его дыхание стало прерывистым, а грудь начала вздыматься в такт движениям Хёнджина.
Хёнджин мягко перевернул Чана на спину и оказался сверху. Он навис над ним, его тело излучало жар. Его поцелуи скользили по лицу Чана, оставляя влажный след, спускаясь по линии челюсти, по изгибу шеи. Чан чувствовал, как каждый поцелуй, каждое легкое прикосновение Хёнджина усиливает его собственное возбуждение. В его груди разгорался огонь, его тело отвечало на каждое прикосновение, становясь все более восприимчивым.
— Ты такой… — прошептал Хёнджин, его голос был полон восторга. — Такой…
Он остановился, когда его губы коснулись груди Чана. Чан затаил дыхание, ощущая, как его тело отзывается на каждое нежное прикосновение. Это было пьянящее чувство, быть таким желанным.
— Я… я не знаю, что со мной, — вдруг выдохнул Хёнджин, отстраняясь, чтобы посмотреть Чану в глаза. Его лицо было немного бледнее обычного, а дыхание — учащенным. — Мне как-то… странно. Жарко. И… как будто что-то зудит внизу.
Чан, который уже едва сдерживал собственное возбуждение, понял. Он нежно коснулся щеки Хёнджина, стараясь успокоить его.
— Это нормально, — тихо сказал он, и его голос прозвучал увереннее, чем он ожидал. — Это называется возбуждением. Так чувствуют себя, когда кто-то очень нравится.
Хёнджин посмотрел на него со смесью надежды и легкой растерянности.
— Я… ты можешь мне помочь? — спросил он умоляющим взглядом.
Чан почувствовал, как его сердце забилось в предвкушении. Он знал, что это будет впервые. И это было страшно, но в то же время невероятно волнительно.
— Я помогу, — ответил Чан ровным голосом. — Если тебе не понравится, скажи мне, и я остановлюсь.
Хёнджин тихо застонал, словно от облегчения, и кивнул.
— Хорошо.
Чан мягко попросил:
— Ляг на спину.
Хёнджин послушно лег, его тело напряглось в ожидании. Чан склонился над ним, его взгляд был полон нежности.
— Мне нужно прикоснуться... вот здесь, — произнес Чан, указывая вниз.
— Я доверяю тебе, — прошептал Хёнджин, закрывая глаза. — Делай, что хочешь.
Хёнджин послушно закрыл глаза. Чан начал целовать его, медленно, нежно, покрывая поцелуями его ключицы, его плечи, его грудь. Он хотел запомнить каждый сантиметр его тела. Он хотел показать ему, что такое любовь. Каждое прикосновение было благодарностью за то чудо, что произошло. За то, что камень стал плотью. За то, что его мечта ожила.
Чан осторожно помог Хёнджин у снять домашние трусы, обнажив его тело. Он мягко коснулся его бедра, затем провел рукой выше, к тому месту, где пульсировало смутное желание. Он чувствовал, как тело Хёнджина напрягается от его прикосновений, как из его груди вырываются мелодичные стоны. Чан ласково поглаживал его, исследуя, даря нежность, которая, казалось, исходила из него самого.
Чан замер, глядя на него. Он был прекрасен. Каждая линия, каждый изгиб его тела был совершенным. Чан узнавал каждую деталь, он сам создал их из мрамора. И теперь они были живыми, тёплыми, настоящими. Он наклонился и нежно поцеловал внутреннюю сторону бедра Хёнджина. Хёнджин вздрогнул, и его дыхание стало прерывистым. Чан чувствовал, как его собственные руки дрожат, когда он коснулся пальцами его возбуждения. Хёнджин был горячим, твёрдым под его прикосновениями.
Он прикоснулся к его челену, уже возбужденному и горячему. Чан начал двигать рукой медленно, нежно, чувствуя, как Хёнджин выгибается под ним. Его стоны были тихими, мелодичными, как музыка. Чан смотрел на него, на его приоткрытые губы, на его дрожащие ресницы, на его руки, сжимающие покрывало.
— Чан… — простонал Хёнджин, и его голос сорвался.
В какой-то момент, услышав, как стоны Хёнджина становятся громче, а его дыхание, прерывистым, Чан принял решение. Он нежно взял его в рот, осторожно, пробуя, ощущая тепло и нежность. Чан чувствовал, как каждое его движение, каждый мягкий толчок, каждое втягивание вызывает у Хёнджина волну наслаждения. Он чувствовал, как напрягается тело Хёнджина, как он сжимает простыню под собой, а его сладкие стоны наполняют комнату, звуча на грани блаженства. Чан хотел дать ему все, что мог, желая утолить эту новую, бурлящую в нем страсть. Он чувствовал, как растет его собственное возбуждение, подпитываемое наслаждением Хёнджина.
Чан склонился ниже. Он коснулся губами горячей кожи, чувствуя, как Хёнджин вздрагивает. Он начал медленно, нежно, пробуя на вкус его тело, чувствуя, как с каждым движением Хёнджин становится всё более возбуждённым. Губы Хёнджина были такими же мягкими, как он представлял их в своих мечтах. Запах его кожи был сладким, чистым, и Чан вдыхал его, чувствуя, как его собственное тело пылает. Стоны Хёнджина становились громче, отчаяннее. Его пальцы запутались в волосах Чана, притягивая его ближе. Чан чувствовал, как его собственное тело реагирует на эти звуки. Он хотел доставить ему удовольствие. Он хотел, чтобы Хёнджин чувствовал себя желанным, любимым, нужным.
Он начал двигаться быстрее, и Хёнджин выгнулся дугой, его дыхание стало прерывистым, его тело напряглось. Чан чувствовал, как его собственное сердце колотится в груди, как его дыхание сбивается. Он смотрел на Хёнджина и не мог поверить, что это происходит наяву.
— Не останавливайся… — простонал Хёнджин. — Пожалуйста… Не останавливайся, Чан… Я чувствую… что-то происходит…
Чан не останавливался. Он чувствовал, как Хёнджин начинает дрожать, как его тело выгибается навстречу. Его пальцы сжимали покрывало так сильно, что побелели костяшки, и его стоны заполняли всю комнату, сладкие, мелодичные, пьянящие.
А потом Хёнджин кончил, выкрикивая имя Чана. Его тело содрогнулось, и он упал на кровать, тяжело дыша. Всё его тело расслабилось, и он лежал неподвижно, чувствуя, как волны удовольствия проходят через него.
Чан проглотил его сперму, чувствуя её вкус, солоноватый, странный, но такой желанный, потому что это был вкус Хёнджина. Он смотрел на него, на его расслабленное тело, на его прикрытые глаза, на его влажные волосы, прилипшие ко лбу. И чувствовал, как его сердце переполняется любовью.
«Я сделал это, — подумал он. — Я сделал его счастливым. Моя мечта стала реальностью».
Когда всё стихло, Хёнджин тяжело дышал, его лицо раскраснелось, а глаза были полузакрыты. Чан, ощущая его привкус на языке, не отстранился. Он нежно поцеловал его, запечатлевая в памяти это чувство, эту близость, это доверие. Он почувствовал, как в нем самом разливается новая волна, смешанная с нежностью, удовлетворением и острым, пьянящим ощущением того, что он может дарить такое наслаждение. Это было нечто большее, чем просто физическое влечение; это было единение, выходящее за рамки обычного.
— Как ты? — спросил он, целуя его в лоб.
Хёнджин медленно открыл глаза. В них плескалось что-то новое, смесь умиротворения и восторга. Он улыбнулся, но улыбка была немного рассеянной, словно он всё ещё находился где-то между сном и явью.
— Я не думал, что это может быть так невероятно приятно, — сказал он, и его голос был слабым, сонным. — Чан, это было… потрясающе. Я чувствовал, как всё моё тело взрывается. Как будто я стал чем-то большим, чем просто человек. Спасибо тебе. За то, что показал мне это. За то, что дал мне это чувство.
Чан улыбнулся, чувствуя, как его сердце наполняется теплом.
— Тебе понравилось? — спросил он.
— Очень, — ответил Хёнджин, прижимаясь к нему. — Так приятно, что я хочу сделать то же самое для тебя.
Чан почувствовал, как его лицо заливается краской. Он знал, что уже кончил, от стонов Хёнджина, от его вздохов, от его тела, выгибающегося под его прикосновениями. Но он не мог сказать ему об этом.
— Может быть… позже? — выдавил Чан, с трудом сдерживая панику. Ему было стыдно, что он не может быть таким же открытым и смелым, как Хёнджин. Но он не мог. Он не мог забыть, что только что… Он поцеловал Хёнджина в лоб и поднялся с кровати.
— Я в ванную, — сказал он, выходя из комнаты.
Он закрыл дверь в ванную и прислонился к стене, чувствуя, как его сердце всё ещё колотится. Его тело горело, и он знал, что его трусы влажные от собственного возбуждения. Он кончил, даже не прикасаясь к себе, только от вида Хёнджина, от его стонов, от того, как он выкрикивал его имя.
«Он не должен знать, — подумал Чан. — Не сейчас».
Он принял душ, холодный, чтобы остудить свои мысли. Вода стекала по его телу, смывая пот, запах, следы их близости. Он стоял под струями и думал о том, что произошло. О том, как Хёнджин смотрел на него. О том, как он кричал его имя. О том, как его тело дрожало под его прикосновениями.
«Я создал его, — думал Чан, закрывая глаза. — Моими руками. Моей любовью. И он ожил. Он хочет меня. Он любит меня».
Когда он вышел из ванной, Хёнджин уже спал, укрывшись одеялом. Его лицо было расслабленным, и на губах играла лёгкая улыбка. Чан улыбнулся, глядя на него, и тихо вышел на кухню.
Он решил приготовить завтрак. Достал яйца, бекон, помидоры, хлеб, сыр. Его руки двигались автоматически, разбивая яйца, нарезая овощи. Он слышал, как шипит масло на сковороде, как закипает вода в чайнике. Ароматы начали распространяться по кухне, жареный бекон, свежий хлеб, яичница.
Чан накрыл на стол, две тарелки, столовые приборы, чашки с горячим зелёным чаем. На тарелках лежали яичница с беконом, свежие помидоры, ломтики сыра и тосты с маслом. Всё выглядело аппетитно, и Чан почувствовал, как его желудок урчит. Он сел за стол, взял чашку с чаем и отпил глоток, наслаждаясь тишиной и спокойствием утра. Солнечный свет проникал в окно, заливая кухню тёплым золотым сиянием.
Он услышал шаги и поднял глаза.
Хёнджин стоял в дверях кухни.
Он был одет только в футболку Чана, белую, большую, она свободно висела на нём, едва прикрывая бёдра. Его волосы были влажными и растрёпанными, а глаза ещё сонными. И в этом небрежном виде он выглядел невероятно сексуально. Ноги, длинные, стройные, бледные в утреннем свете. Тонкие запястья, выступающие из рукавов футболки. И лёгкая улыбка на его пухлых губах.
Чан поперхнулся чаем, закашлявшись. Чашка дрогнула в его руках, и горячий чай обжёг язык.
— Осторожнее, — сказал Хёнджин, приближаясь. Он сел напротив Чана и взял его за руку. — Я что, такой страшный?
Чан покачал головой, чувствуя, как его лицо заливается краской.
— Нет, — выдавил он. — Ты… ты выглядишь… аппетитно. Слишком аппетитно для утра.
Хёнджин рассмеялся, легко, мелодично.
— Спасибо, — сказал он, отпуская его руку и глядя на завтрак. — Это ты приготовил?
Чан кивнул, всё ещё пытаясь успокоить дыхание.
— Да, — сказал он. — Я подумал, что мы должны поесть. Это яичница с беконом, помидоры, сыр, тосты. Надеюсь, тебе понравится.
Хёнджин взял вилку и попробовал яичницу. Его глаза расширились.
— Это вкусно, — сказал он, жуя. — Очень вкусно. Ты умеешь готовить. Ты вообще умеешь всё.
— Немного, — скромно ответил Чан, чувствуя, как тепло разливается в его груди. — Я всегда любил готовить завтраки. Это успокаивает.
— Успокаивает, — повторил Хёнджин, пробуя помидор. — Я никогда не думал, что еда может быть такой… успокаивающей. И такой вкусной.
Чан улыбнулся, глядя на него. Хёнджин ел с аппетитом, и каждое его движение было грациозным, даже когда он просто намазывал масло на тост. Его пальцы были тонкими, изящными, и Чан смотрел на них, чувствуя, как его сердце переполняется.
Они сидели за столом, ели завтрак, пили чай, и солнце заливало кухню своим тёплым светом. Чан смотрел на Хёнджина и чувствовал, что его сердце переполняется. Это было то, о чём он всегда мечтал. Простое утро. Завтрак. Кто-то рядом
— Спасибо, — сказал Хёнджин, доедая последний кусочек тоста. — За завтрак. И за всё.
Чан почувствовал, как комок подступает к его горлу.
— Спасибо тебе, — сказал он. — За то, что ты появился в моей жизни. За то, что ты ожил. За то, что ты выбрал остаться со мной.
Хёнджин улыбнулся, и в его улыбке было столько тепла, что Чан забыл, как дышать.
Они сидели и смотрели друг на друга, и мир вокруг них затихал. За окном шумел город, где-то вдали слышны были гудки машин, но здесь, на этой маленькой кухне, время остановилось. И Чан знал, что этот момент он запомнит навсегда. Потому что это был момент, когда его мечта стала реальностью.
Солнце уже поднялось высоко, заливая квартиру тёплым золотым светом, когда они закончили завтрак. Чан убрал посуду, чувствуя, как его тело расслабленно и одновременно наполнено той особенной энергией, которая приходит после близости с любимым человеком. Он смотрел, как Хёнджин сидит на диване в гостиной, рассматривая комнату с любопытством ребёнка, впервые попавшего в новый мир.
Хёнджин всё ещё был в футболке Чана, слишком большой, свободной, она сползала с его плеча, открывая бледную кожу ключицы. Его волосы мягкими волнами падали на лоб. Он вертел в руках пульт от телевизора, который нашёл на журнальном столике, и смотрел на него с искренним любопытством.
— Я видел это, — сказал он, поднимая пульт и рассматривая его со всех сторон. — Сынмин часто нажимал на него, когда приходил к тебе. Он нажимал на кнопки, и экран менялся. Я всегда хотел попробовать, но не мог.
Чан улыбнулся, чувствуя, как его сердце наполняется теплом от этих слов. Хёнджин помнил. Он помнил каждую деталь своей каменной жизни.
— Это пульт, — сказал Чан, садясь рядом с ним на диван. — Смотри.
Он взял пульт из рук Хёнджина и нажал на кнопку. Большой экран телевизора, висевший на стене, ожил. Яркие цвета вспыхнули, и Хёнджин придвинулся ближе, вглядываясь в экран.
— Я помню, как Сынмин включал это, — сказал Хёнджин, и его голос звучал заворожённо. — Он показывал тебе какие-то видео. Вы смеялись. А я стоял в углу и слушал.
— Да, — сказал Чан, чувствуя, как лёгкая грусть касается его сердца. — Я часто включал телевизор, когда работал. Чтобы не было так тихо.
— Мне нравилось слушать, — признался Хёнджин. — Голоса, музыка, смех. Это делало мир менее пустым. Теперь я понимаю, что это было, звуки жизни.
Чан взял планшет, лежавший на столе, и включил его. Экран засветился, и Хёнджин перевёл взгляд на него.
— А это я тоже видел, — сказал он, протягивая руку. — Ты часто смотрел в него. Листал пальцем. Я всегда хотел понять, что там внутри.
— Это планшет, — сказал Чан, передавая его Хёнджину. — Там есть интернет. Можно смотреть видео, читать новости, слушать музыку. Всё, что хочешь.
Хёнджин взял планшет в руки, и его пальцы осторожно касались экрана. Он провёл по нему, и экран изменился. Он вздрогнул и посмотрел на Чана.
— Он двигается, — сказал он, и в его голосе слышалось восхищение. — Как будто живёт.
— Ты просто листаешь, — сказал Чан, улыбаясь. — Смотри, вот так.
Он положил свою руку поверх руки Хёнджина и мягко провёл его пальцем по экрану, показывая движение. Экран снова изменился, и Хёнджин с восторгом уставился на открывшееся приложение.
— А это что? — спросил он, показывая на иконку с красным квадратиком.
— Это видео, — сказал Чан. — Можно смотреть сериалы, фильмы. Ты же помнишь, я часто смотрел их в мастерской.
— Помню, — кивнул Хёнджин. — Ты смеялся, когда смотрел одну историю. Про людей, которые жили в большом доме. Там всё время кто-то спорил.
— О, это был сериал «Друзья», — засмеялся Чан. — Я люблю его пересматривать.
Хёнджин снова начал листать, и его глаза сияли, когда он видел, как картинки сменяют друг друга.
— Это похоже на магию, — сказал он, улыбаясь. — Я всегда хотел прикоснуться к этому. Теперь я могу.
Чан смотрел на его восторженное лицо и чувствовал, как его сердце переполняется. Каждое новое прикосновение Хёнджина к миру технологий было для него маленьким чудом.
Но тут его телефон завибрировал. Чан взял его в руки и увидел сообщение от Сынмина.
Сынмин: «Чан, ты где? Господин Пак Чи звонил уже три раза. Его бюст должен быть готов сегодня. Ты работаешь? :)»
Чан почувствовал, как его лицо заливается краской. Он перечитал сообщение, и внутри шевельнулось чувство вины. Он действительно отодвинул работу из-за своих чувств. Но теперь всё изменилось. Хёнджин был жив. Он был здесь. Чан должен был закончить работу. И этот смайлик в конце был не к добру, Сынмин его ставил, когда хотел кого-то убить. В особенности он постоянно использовал его, когда общался с Минхо в чате, а Минхо специально его бесил.
— Что случилось? — спросил Хёнджин, заметив его выражение лица. Он отложил планшет в сторону и повернулся к Чану. — Ты выглядишь встревоженным.
— Это Сынмин, — сказал Чан, убирая телефон в карман. — Он напоминает мне о заказе. Я должен закончить работу для господина Пак Чи. У меня есть несколько часов, чтобы доделать всё.
Хёнджин посмотрел на него, и в его глазах мелькнула лёгкая тревога.
— Ты уйдёшь? — спросил он.
Чан почувствовал, как его сердце сжимается от этого вопроса. Он не хотел оставлять Хёнджина одного. Но он знал, что должен закончить работу.
— Я должен пойти в мастерскую, — сказал Чан мягко. — Но я не хочу оставлять тебя одного. Ты можешь остаться здесь. Здесь есть всё, что тебе нужно. Я покажу тебе, как пользоваться техникой.
Чан показал, как ставить на паузу, как перематывать назад и вперёд на планшете. Хёнджин слушал его внимательно, кивая, и в его глазах горел интерес.
— Если что-то случится, — сказал Чан, доставая из ящика стола старый телефон и протягивая его Хёнджину, — ты можешь позвонить мне. Вот мой номер. Нажми на зелёную кнопку, и я отвечу.
Хёнджин взял телефон в руки, рассматривая его, как маленький ребёнок, получивший новую игрушку. Он провёл пальцем по экрану, и телефон загорелся.
— Я помню, как Сынмин говорил по нему с тобой, — сказал он. — Ты всегда отвечал, даже когда был занят.
— Потому что Сынмин, мой друг, — сказал Чан. — И теперь ты тоже можешь звонить мне. Если заскучаешь или что-то понадобится.
Хёнджин посмотрел на него, и в его глазах мелькнула лёгкая улыбка.
— Я позвоню тебе,— сказал он. — Но возвращайся скорее.
Чан наклонился и поцеловал его в лоб. Его губы коснулись тёплой кожи, и он почувствовал, как запах Хёнджина окутывает его — тёплый, сладкий, родной.
— Я вернусь, — сказал он. — Обещаю.
Он взял куртку, ключи и вышел из квартиры, оставляя Хёнджина в окружении новых, незнакомых вещей.
Дорога до мастерской заняла не больше двадцати минут. Чан шёл по улицам Сеула, чувствуя, как утреннее солнце касается его лица, но мысли его были далеко. Он думал о Хёнджине, о том, как он сидит на диване, листая планшет, как его глаза сияют от каждого нового открытия. Он надеялся, что Хёнджин не заскучает, что он будет чувствовать себя комфортно.
Он открыл дверь мастерской и вошёл внутрь.
Мастерская встретила его знакомым запахом гипса, глины и камня. Стеклянная крыша заливала помещение ярким утренним светом, делая его почти стерильно-чистым. Чан прошёл внутрь, сбрасывая куртку на стул, и подошёл к рабочему столу, где стоял бюст господина Пак Чи. Он был почти готов, оставалось лишь довести до совершенства несколько линий.
Он взял в руки инструменты и начал работать. Его руки двигались автоматически, добавляя штрихи, сглаживая неровности. Но мысли его были далеко. Он думал о Хёнджине. О том, как он выглядел этим утром в его футболке. О том, как его пальцы касались планшета. О том, как он улыбался, когда у него получилось переключить канал.
Телефон завибрировал снова. Чан взял его и увидел имя на экране: Сынмин.
— Чан, ты где? — раздался голос Сынмина, как только он ответил. — Я приеду через час с поставщиком, чтобы забрать работу. Она готова?
— Да, — ответил Чан, чувствуя, как его голос звучит ровно. — Я почти закончил. Доделываю последние штрихи. Приезжай.
— Хорошо, — сказал Сынмин, и в его голосе послышалось одобрение. — Я приеду после обеда. И, Чан…
— Что?
— Ты вчера был в ударе, — сказал Сынмин, и в его голосе послышалась ехидная улыбка. — Все в восторге. Минхо не перестаёт писать в общий чат и присылать твои фотки в горячем наряде.
Чан почувствовал, как его лицо заливается краской. Он закрыл глаза руками и застонал от смущения.
— Он фоткал? — спросил он, чувствуя, как его голос срывается на шёпот.
— Конечно, — подтвердил Сынмин, и его голос был полон удовольствия. — И этим теперь будет кичиться ещё очень долго. Ты же знаешь Минхо. Он уже написал в общий чат: «Наш Чан вырос! Смотрите, какой красавчик!». Все переслали друг другу. Теперь ты местная звезда.
Чан почувствовал, как его лицо становится горячим от смущения. Он провёл рукой по волосам, чувствуя, как его сердце колотится быстрее.
— Я убью его, — прошептал он.
— Только не раньше, чем я приеду и посмотрю на его лицо, когда ты это сделаешь, — засмеялся Сынмин.
Потом его голос стал серьёзнее.
— Чан, можно спросить?
— О чём?
— У вас с Хёнджином всё серьёзно? — спросил Сынмин, и в его голосе слышалась искренняя забота.
Чан замялся. Он не знал, что ответить. С одной стороны, он хотел рассказать всё. С другой — он не мог объяснить, что Хёнджин — ожившая статуя. Это было слишком невероятно, слишком лично.
— Да, — сказал Чан наконец. — Серьёзно. Очень серьёзно.
— Я рад, — сказал Сынмин, и его голос смягчился. — Вы хорошо смотритесь вместе. Я за вас рад.
Чан почувствовал, как его сердце наполняется теплом.
— Спасибо, — сказал он.
— Ладно, — сказал Сынмин. — Мне пора. Через час буду. Закончи работу.
Он отключился, и Чан остался стоять в мастерской, чувствуя, как его лицо всё ещё горит. Он убрал телефон в карман и вернулся к работе. Его руки двигались быстрее, чем раньше. Он хотел закончить как можно скорее. Хотел вернуться домой. К Хёнджину.
Через час Сынмин приехал с поставщиком. Они забрали бюст, упаковали его и погрузили в машину. Сынмин стоял рядом, скрестив руки на груди, и смотрел на Чана с той самой понимающий улыбкой.
— Ты выглядишь счастливым, — сказал он. — Я давно не видел тебя таким.
Чан улыбнулся, чувствуя, как его сердце переполняется.
— Я счастлив, — сказал он. — Впервые за долгое время.
— Ну и ладно, — сказал Сынмин, похлопывая его по плечу. — Ты заслуживаешь счастья. Но не забывай, что у тебя есть друзья. Мы всегда рядом.
Чан кивнул, чувствуя, как комок подступает к горлу.
— Я знаю, — сказал он. — Спасибо.
Сынмин сел в машину и уехал. Чан стоял на пороге мастерской и смотрел ему вслед. Солнце уже клонилось к полудню, и город жил своей обычной жизнью. Чан чувствовал, как его плечи расслабляются.
Он закрыл мастерскую и направился домой.
Но по дороге он остановился. Взгляд его упал на небольшой цветочный магазинчик на углу. Витрина была украшена яркими букетами, и Чан вспомнил, как Хёнджин смотрел на цветы в прошлый раз. Как его глаза загорелись, когда он увидел белые розы у витрины. Как он вдыхал их аромат и говорил, что они пахнут как утро.
Он зашёл внутрь.
Магазин был маленьким, но уютным. В воздухе витал сладкий аромат цветов, смешанный с запахом влажной земли. Полки были уставлены вазами с розами, тюльпанами, хризантемами. Продавщица, пожилая женщина с добрыми глазами, улыбнулась ему, когда он вошёл.
— Что ищете, молодой человек? — спросила она.
Чан огляделся, и его взгляд упал на букет белых лилий. Они были высокими, стройными, с нежными лепестками, которые ещё не до конца раскрылись. Они пахли сладко, свежо, как утро после дождя. Они напоминали ему Хёнджина. Такие же нежные, красивые, чистые.
— Я возьму эти, — сказал Чан, указывая на лилии.
Продавщица аккуратно завернула букет в белую бумагу и перевязала его тонкой лентой. Чан взял букет в руки, чувствуя, как его сердце наполняется теплом. Он представил, как Хёнджин улыбнётся, когда увидит их. Как он поднесёт их к лицу и вдохнёт их аромат.
Он заплатил и вышел из магазина, держа букет в руках. Прохожие оборачивались на него, но он не замечал их. Он думал только о Хёнджине.
Чан шёл по улицам Сеула, и солнечный свет золотил его плечи. Белые лилии в его руках слегка покачивались в такт шагам. Он думал о том, что Сынмин сказал. Что они хорошо смотрятся вместе. Что он за них рад. И надеялся, что всё это, е сон. Что Хёнджин действительно существует. Что он действительно его.
Он поднялся на свой этаж, и сердце его колотилось быстрее с каждым шагом. Он открыл дверь и вошёл в квартиру.
Дверь квартиры открылась, впуская Чана в мир, который теперь казался ему одновременно знакомым и совершенно новым. Первым, кого он увидел, был Хёнджин. Он стоял в гостиной, одетый так, словно только что сошел с обложки модного журнала. Белая, слегка полупрозрачная рубашка, завязанная узлом на талии, открывала вид на подтянутый торс, а черные облегающие брюки подчеркивали длинные ноги. Темные густые волосы были собраны в небрежный пучок на затылке, но несколько свободных прядей игриво обрамляли лицо, касаясь острых скул. В его глазах, подведенных тонкой стрелкой, горел озорной огонек.
Чан замер на пороге. Он смотрел на Хёнджина и чувствовал, как его сердце начинает биться быстрее. Он был прекрасен. Настолько прекрасен, что у Чана перехватило дыхание.
— Ты вернулся! — воскликнул он, вскакивая с дивана.
Он подошёл к Чану, и его руки легли на плечи Чана. Чан почувствовал их тепло через ткань рубашки, и его дыхание перехватило. Хёнджин наклонился, и его губы коснулись губ Чана, мягко, нежно, но в этом поцелуе была такая глубокая благодарность, такая любовь, что Чан почувствовал, как его ноги становятся ватными.
— Я так рад, что ты вернулся, — прошептал Хёнджин, отстраняясь.
Чан всё ещё не мог говорить. Он просто стоял и смотрел на него, впитывая каждую деталь: блеск его глаз, лёгкий румянец на щеках, пухлые губы, чуть припухшие после поцелуя. И эти пряди волос, падающие на лицо, делающие его таким уязвимым и одновременно таким соблазнительным.
— Я скучал, — сказал Хёнджин, и его голос был приглушён плечом Чана. — Очень скучал. Здесь было тихо. Я посмотрел тот сериал, который ты любил, пока ждал тебя.
Чан обнял его в ответ, чувствуя, как его тело расслабляется. Запах Хёнджина окутал его, и он закрыл глаза, наслаждаясь этим моментом.
— Я тоже скучал, — сказал он.
Потом он отстранился и протянул Хёнджину букет. Белые лилии сияли в солнечном свете, проникающем через окно, и их лепестки казались почти прозрачными.
— Это тебе. — сказал Чан. — Я вспомнил, как тебе нравятся цветы.
Хёнджин посмотрел на букет, и его глаза расширились. Он взял его в руки, поднёс к лицу и вдохнул аромат. Его ресницы дрогнули, и он закрыл глаза на мгновение.
— Чан, — выдохнул он, принимая букет. — Они такие красивые. Я помню, как ты приносил цветы в мастерскую. Я всегда любил, когда ты их приносил. Это было так… трогательно. Ты ставил их рядом со мной, и я чувствовал, что я не один.
Чан смотрел на него, чувствуя, как его сердце переполняется. Хёнджин был так прекрасен в этот момент, с цветами в руках, освещённый солнцем.
— Эти лилии такие же нежные, как ты, — сказал Чан. — Я увидел их и сразу подумал о тебе.
Хёнджин улыбнулся и снова прижался к нему, обнимая одной рукой, а другой всё ещё держа букет.
— Ты делаешь меня счастливым, — сказал он. — Просто своим присутствием. Я ждал этого так долго. Ждал, когда смогу прикоснуться к тебе, когда смогу держать цветы в руках.
Хёнджин улыбнулся, и его улыбка была теплее солнца. Он поставил цветы в вазу, которую, видимо, заранее нашёл на кухне, и взял Чана за руку.
— Пойдём, — сказал он. — Я приготовил ужин.
Чан почувствовал, как его брови поползли вверх.
— Ты приготовил ужин? — переспросил он. — Но как? Ты же не умеешь готовить.
Хёнджин засмеялся, и этот смех эхом отдался в прихожей.
— Ты дал мне планшет, — сказал он, ведя Чана на кухню. — Я нашёл там видео. Уроки кулинарии. Это оказалось не так сложно, как я думал. Я просто смотрел и повторял.
Они вошли на кухню, и Чан замер.
На столе стояли две тарелки. На одной из них был рис, украшенный нарезанными овощами, морковью, болгарским перцем, зелёным луком. Блюдо выглядело скромно, но аккуратно. Всё было разложено с такой заботой, что у Чана перехватило дыхание.
— Это… — начал он. — Ты сделал это сам?
Хёнджин кивнул, и в его глазах мелькнула лёгкая неуверенность.
— Да, — сказал он. — Я старался. Я не знаю, правильно ли я сделал, но я хотел тебя порадовать. Ты столько сделал для меня. Я хотел сделать что-то для тебя.
Чан сел за стол, чувствуя, как его глаза начинает щипать. Он взял ложку и попробовал рис. Вкус был простым, но тёплым, домашним. Он чувствовал в нём заботу, старание, любовь.
— Это очень вкусно, — сказал Чан, и его голос чуть дрогнул. — Правда. Очень вкусно.
Хёнджин положил голову на сложенные на столе руки, оперся локтями и внимательно посмотрел на Чана. Его глаза смотрели на Чана с таким обожанием, что у того внутри всё переворачивалось.
— Я хотел, чтобы тебе понравилось, — сказал Хёнджин. — Ты всегда готовил для меня. Я хотел сделать то же самое.
Чан чувствовал, как его сердце наполняется теплом. Он продолжал есть, наслаждаясь каждым кусочком, чувствуя, как простой рис становится самым вкусным блюдом в его жизни.
Но потом он почувствовал что-то. Лёгкое прикосновение к его ноге.
Он замер, перестал жевать. Это было тёплое, мягкое прикосновение, к его лодыжке, потом к икре. Чан опустил взгляд под стол. Это была нога Хёнджин а. Обнаженная, стройная, она медленно, почти незаметно скользнула к его ноге. Чан сглотнул, чувствуя, как жар разливается по телу. Хёнджин заметил его реакцию, и его губы тронула игривая ухмылка. Он продолжал ласково касаться ноги Чана, явно наслаждаясь его смущением. Этот жест, такой простой и в то же время такой интимный, заставил Чана почувствовать, что их близость выходит на новый уровень.
Он поднял глаза на Хёнджина. Тот смотрел на него с той же озорной улыбкой, и его глаза блестели. Он явно наслаждался смущением Чана.
— Что ты делаешь? — спросил Чан, и его голос прозвучал хрипло.
— Ничего, — ответил Хёнджин с невинным выражением лица, но его нога продолжала скользить по ноге Чана, поднимаясь выше, к колену.
Чан сглотнул, чувствуя, как его кожа покрывается мурашками. Он не мог сосредоточиться на еде. Всё его внимание было приковано к этой шаловливой ноге, которая продолжала дразнить его.
— Хёнджин, — выдохнул он.
Хёнджин улыбнулся шире и убрал ногу. Он встал из-за стола и подошёл к Чану, протягивая ему руку.
— Пойдём, — сказал он. — Я хочу тебе кое-что показать.
Чан взял его руку и позволил увести себя в спальню. Сердце его колотилось где-то в горле.
Хёнджин завёл его в комнату. Свет вечернего солнца проникал через занавески, заливая спальню тёплым золотым полумраком. Хёнджин подвёл Чана к кровати и мягко толкнул его. Чан сел на край, чувствуя, как покрывало прогибается под его весом.
Хёнджин встал перед ним и медленно, не сводя глаз, сел ему на колени, устраиваясь сверху. Его руки легли на плечи Чана, и он наклонился, касаясь губами его губ. Поцелуй был глубоким, долгим. Чан чувствовал, как язык Хёнджина скользит по его губам, как его руки перебирают волосы на его затылке. Хёнджин отстранился и начал расстёгивать пуговицы на рубашке Чана. Его пальцы двигались медленно, почти благоговейно, открывая его грудь.
— Что ты делаешь? — спросил Чан, чувствуя, как его голос срывается на шёпот.
Хёнджин не ответил. Он просто толкнул Чана в плечи, опрокидывая его на спину на кровать. Чан упал на покрывало, и Хёнджин навис над ним, его волосы упали вперёд, касаясь лица Чана. Он начал целовать его. Шею. Ключицы. Грудь. Его губы скользили по коже, оставляя за собой влажные дорожки, и от каждого прикосновения по телу Чана пробегали мурашки.
— Хёнджин, — прошептал Чан, пытаясь собраться с мыслями.
Хёнджин поднял голову и посмотрел на него. В его глазах было что-то тёмное, почти опасное, но в то же время такое нежное, что у Чана перехватило дыхание.
— Я смотрел уроки любви, — сказал Хёнджин, и его губы дрогнули в улыбке. — Теперь я знаю, как доставить тебе удовольствие.
Чан почувствовал, как его лицо заливается краской.
— Уроки любви? — переспросил он. — Ты имеешь в виду… порно?
Хёнджин кивнул, не отрываясь от своего занятия. Его губы уже спустились ниже, целуя живот Чана, и от этого его голос звучал приглушённо.
— Да, — сказал он. — Кажется, это так называлось. Я посмотрел несколько видео. Там всё было очень понятно.
Чан почувствовал, как его дыхание становится прерывистым. Руки Хёнджина скользили по его телу, расстёгивая пуговицы на брюках. И у него действительно отлично получалось, его прикосновения были уверенными, мягкими, но настойчивыми.
Чан взял голову Хёнджина в свои руки и заставил его поднять взгляд.
— Хёнджин, — сказал он, и его голос был хриплым, но твёрдым. — Ты правда этого хочешь? Потому что я хочу, чтобы ты был уверен. Я не хочу, чтобы ты делал что-то, чего не хочешь.
Хёнджин посмотрел на него. В его глазах не было ни тени сомнения.
— Я хочу этого больше всего на свете, — сказал он. — Я хочу тебя, Чан. Всегда хотел. С того самого момента, как ты впервые коснулся меня своими руками.
Чан смотрел на него и чувствовал, как его сердце переполняется любовью. Он потянул Хёнджина на себя, переворачивая их, так что теперь он был сверху. Он начал целовать его, глубоко, страстно, и его руки скользили по телу Хёнджина, расстёгивая пуговицы рубашки, снимая её с его плеч.
Они раздевались медленно, с благоговением, касаясь друг друга, изучая каждую линию, каждый изгиб. Чан чувствовал под пальцами кожу Хёнджина, тёплую, живую, и не мог поверить, что это реальность. Он целовал его грудь, его живот, его бёдра, и Хёнджин выгибался под ним, его дыхание становилось прерывистым.
Чан лёг на спину, и Хёнджин устроился сверху, его руки лежали на груди Чана, а его бёдра медленно двигались, создавая трение, от которого у Чана перехватывало дыхание. Чан чувствовал, как его тело начинает гореть. Он провёл руками по спине Хёнджина, чувствуя, как мышцы напрягаются под кожей, как его дыхание становится всё более частым.
Хёнджин наклонился и поцеловал его. Этот поцелуй был настойчивым, почти жадным. Чан перевернул их, кладя Хёнджина на спину. Он посмотрел в его глаза, тёмные, влажные от возбуждения, полные доверия и любви.
— Ты уверен? — снова прошептал Чан, касаясь губами его губ.
— Да, — ответил Хёнджин, и его голос был твёрдым. — Я тебе доверяю. Делай всё, что хочешь.
Чан начал медленно, нежно, готовя его, прислушиваясь к каждому его вздоху, к каждому движению. Его пальцы двигались мягко, осторожно, чувствуя, как Хёнджин выгибается под ним, как его дыхание становится прерывистым, как его руки сжимают покрывало.
Когда он вошёл в него, Хёнджин выдохнул, долго, протяжно, как будто отпуская что-то внутри. Чан замер, давая ему привыкнуть, чувствуя, как его собственное тело дрожит от напряжения. Он смотрел на Хёнджина, на его прикрытые глаза, на его приоткрытые губы, на его руки, которые тянулись к нему.
— Всё хорошо? — спросил Чан, и его голос дрожал.
Хёнджин открыл глаза и посмотрел на него. В его взгляде была такая глубокая нежность, что у Чана перехватило дыхание.
— Всё хорошо, — прошептал Хёнджин. — Двигайся. Пожалуйста.
Чан начал двигаться. Медленно, глубоко, чувствуя, как Хёнджин обхватывает его, как его тело подстраивается под каждое движение. Он чувствовал его тепло, его возбуждение, его доверие. Хёнджин выгибался под ним, его руки блуждали по телу Чана, его стоны заполняли комнату, сладкие, мелодичные, похожие на музыку.
Чан ускорил темп, чувствуя, как его собственное тело начинает поддаваться. Он видел, как Хёнджин смотрит на него, как его глаза блестят, как он кусает губу, пытаясь сдержать стоны. И это зрелище было самым прекрасным, что он когда-либо видел.
— Чан, — прошептал Хёнджин, и его голос сорвался. — Я… чувствую… себя… так хорошо…
— Я тоже, — ответил Чан, чувствуя, как волна удовольствия накрывает его.
Он ускорил движения, и Хёнджин закричал, громко, отчаянно, выгибаясь дугой, его тело сотрясалось от оргазма. Чан последовал за ним, чувствуя, как его собственное тело взрывается, как волна удовольствия проходит через него, оставляя лишь тепло и опустошение.
Он упал рядом с Хёнджином, чувствуя, как его сердце колотится в груди. Хёнджин обнял его, прижимая к себе, и его дыхание касалось уха Чана.
— Я люблю тебя, — прошептал Хёнджин. — Так сильно. Я никогда не думал, что смогу чувствовать это. Спасибо тебе.
Чан поднял голову и посмотрел на него. Хёнджин улыбался, и его глаза сияли.
— Я тоже тебя люблю, — ответил Чан, касаясь губами его губ.
Они лежали в тишине, обнявшись. Чан чувствовал, как дыхание Хёнджина выравнивается, как его рука лежит на его груди, как его нога переплетается с его ногой.
Тишина в спальне была густой и обволакивающей, как бархат. Сквозь неплотно задернутые шторы пробивался лунный свет, рисуя на простынях причудливые узоры. Чан лежал на спине, тяжело дыша и глядя в потолок, где в полумраке пульсировали тени. Его рука все еще была переплетена с пальцами Хёнджина, а сам Хёнджин, казалось, был прикован к нему, словно боялся, что, если отпустит его, реальность рассыплется.
В груди Чана ворочалось странное, щемящее чувство. То, что началось как восторг, теперь сменилось тихой, но острой тревогой. Он посмотрел на профиль Хёнджина, очерченный серебристым светом, такой совершенный, почти неземной. Он думал о том, как Хёнджин красив. Как он естественно вписывается в мир, как быстро он учится, как легко он общается с людьми. И страх, который он так долго подавлял, снова поднял голову.
— Хёнджин, — позвал он неуверенно.
— М-м? — Хёнджин поднял голову, его глаза были влажными и темными, в них читалась бесконечная нежность.
— Я… — Чан запнулся, чувствуя, как внутри все сжимается. — Я боюсь. Что однажды ты увидишь кого-то другого. Кого-то, кто лучше меня, интереснее, кто больше тебе подходит. Ты так совершенен, а я… я просто мастер, который вырезал тебя из камня. Я боюсь, что ты поймешь: я — не все, что есть в мире.
Хёнджин замер. Он приподнялся на локте, внимательно изучая лицо Чана, словно читая по нему карту. Потом он коснулся ладонью щеки Чана, проведя большим пальцем по линии челюсти.
— Ты не просто мастер, — сказал Хёнджин, и в его голосе не было ни капли сомнения. — Ты — мой создатель. Ты — моя первая мысль, когда я открыл глаза. Ты думаешь, я не помню?
Хёнджин слегка улыбнулся, глядя куда-то вдаль, в свои воспоминания.
— Ты думал, что я, холодный камень. Но я был здесь. Я всё чувствовал. Каждое твоё прикосновение, когда ты работал над моей скулой, над губами… твои руки были единственным теплом в моей вечной тьме. Я ждал тебя каждый день, Чан. Когда ты уходил, я погружался в пустоту. Когда ты возвращался, я… оживал, даже если не мог пошевелиться.
Он поправил прядь волос на лбу Чана.
— Я помню цветы. Ты ставил их рядом, и я чувствовал их аромат, как будто это был кислород для моих легких. Ты разговаривал со мной. Рассказывал о своей усталости, о Феликсе, о своих мечтах. Я познавал этот мир через тебя. Когда ты включал эти дурацкие сериалы и комментировал нелепые поступки героев, я учился тому, что значит «любить», «ревновать», «прощать». Я был не просто статуей, Чан. Я был частью тебя с самого начала.
Хёнджин прижался лбом к его лбу, и Чану показалось, что он видит всю эту историю: себя, измученного, одинокого, и его безмолвного свидетеля, который любил его задолго до того, как он сделал первый вдох.
— Ты дал мне всё, — добавил Хёнджин почти шепотом. — Никто и никогда не сможет заменить мне тебя. Потому что никто другой не знает меня так, как знаешь ты.
Чан выдохнул, чувствуя, как страх, сдавливавший грудь, превращается в слезы облегчения. Он потянулся и притянул Хёнджина к себе, их губы слились в долгом, глубоком поцелуе, в котором было столько благодарности и любви, что слова стали не нужны.
Хёнджин свернулся калачиком, положив голову на грудь Чана, прямо туда, где под кожей билось его сердце. Чан прижал его к себе, ощущая, как при каждом вдохе размеренно вздымается спина Хёнджина. В этой тишине, в этом полумраке Чан вдруг ясно осознал одну вещь.
Он вспомнил тот вечер на балконе. Падающая звезда. В Сеуле звезд почти не видно, но он все равно загадал желание. Тогда это казалось глупой сентиментальностью, отчаянием одинокого человека.
«Я хочу больше никогда не быть один».
Чан крепче обнял Хёнджина, чувствуя, как его сердцебиение синхронизируется с дыханием того, кто был его творением, его музой и его жизнью. Это было самое правильное решение в его жизни. Звезды не ошибаются, если в них верить. А сейчас, в тепле этой постели, он знал наверняка: он больше никогда, никогда не будет один.
Конец.
Примечания:
Спасибо, что уделили время моему фанфику! Надеюсь, вам понравилось. Буду признательна любым отзывам.
Какие ещё ретеллинги вы бы хотели прочитать? Есть ли идеи? Обязательно пишите ૮₍ ´ ꒳ `₎ა
*Честно, хотела оставить только первую часть в мастерской. Она вышла волшебной и воздушной, словно ожившая мечта. Как-то вторая часть, с клубом и так далее, вышла приземлённой и портила атмосферу. Но в итоге решила оставить всё. Зря, что ли, писала три дня? Допустим, будет бонус.
*Я почти плакала, когда писала сцену, где Чан признаётся в своём одиночестве статуе. И очень смущалась, когда писала их первый поцелуй, когда Чан поцеловал ещё скульптуру Хёнджина. Аааааааа... Они такие милые, я не могу.
*Выдержка из Яндекса.
현 (хён) может переводиться, как «явный», «очевидный», «мудрость», «добродетель» в зависимости от выбранного иероглифа.
진 (джин) часто несёт значения «драгоценный», «редкий», «истина», «продвижение вперёд».
Имя Хёнджин (현진 / Hyunjin) значение зависит от иероглифов (ханча), которыми его записывают. А их для каждого слога есть много вариантов, поэтому и смыслов может быть несколько.
В Корее родители специально подбирают иероглифы под имя, чтобы получить нужный оттенок смысла. Поэтому у разных людей с одинаковым звучанием имени (Хёнджин) могут быть совершенно разные значения. У Хван Хёнджина из Stray Kids публично не раскрывают, какие именно ханча использованы, так что точный смысл его личного имени остаётся неизвестным.
Поэтому, я выбрала более созвучное звучание.
