Эхо

Он сидел на полу в спальне, прислонившись спиной к кровати, которая пахла ею — лавандой, старой бумагой, а теперь и пылью. Три недели. Двадцать один день. Он считал не дни, а сколько раз он просыпался и снова понимал, что она не войдёт с чашкой чая, не поставит её на тумбочку и не скажет: «Ты опять не спал, идиот». Палочка Гермионы лежала на его раскрытой ладони. Он сжимал её так, что костяшки побелели, и на внутренней стороне запястья проступили синие вены. Пол под ним был холодным, паркет скрипел при каждом движении, но он не вставал уже семь часов. Окно было распахнуто — впервые за три недели, — и холодный октябрьский ветер врывался внутрь, шевелил страницы книг на столе и заставлял свечу на комоде дрожать. Он открыл окно, потому что не мог больше дышать этим спёртым воздухом, пропитанным её отсутствием. Теперь он мёрз, но ему было всё равно. За окном октябрьский дождь хлестал по стеклу, и капли собирались в лужи на подоконнике, который она всегда протирала его старой рубашкой, потому что считала, что тряпки для пыли — это безобразие. Вокруг него коробки. Её вещи. Он перебирал их каждую ночь, как маньяк, ища в складках мантий что-то, что он мог пропустить: клочок бумаги с неотправленным письмом, засохший цветок между страницами книги, заколку, которую она потеряла и так и не нашла. Но он находил только запах, который с каждым днём становился всё слабее, и это убивало его быстрее, чем любой проклятый портал. Он открыл дневник — кожаная обложка, потёртые углы, на одной странице жирное пятно от кофе. Он знал этот дневник наизусть. Он читал его каждый вечер, и каждый вечер находил новую строчку, которая резала его без ножа. «Сегодня он сказал, что я громко жую. Я запустила в него подушку. Он рассмеялся — тот смех, когда он притворяется, что злится, но уши краснеют. Я люблю его уши. Не говорите ему.» Драко провёл пальцем по буквам, и бумага под его пальцем была тёплой — магия сохраняла тепло её рук. Он перевернул страницу. Ещё одна. «Иногда я просыпаюсь и думаю: что, если он устанет от меня? Я слишком громкая, слишком настойчивая, слишком всё. Но потом он обнимает меня во сне, даже не просыпаясь, и я понимаю, что это глупо. Он мой. Чёрт, как я люблю этого засранца.» Он не дочитал. Закрыл дневник и уткнулся лбом в колени. Тишина в доме стояла такая, что он слышал, как в трубах переливается вода, — звук, который она ненавидела, потому что он мешал ей читать. Теперь он слушал его каждый день, и каждый день ему хотелось разбить стены. В прихожей хлопнула дверь. Драко не поднял головы. Шаги были лёгкими, почти бесшумными, и пахло от них дорогими духами. Его мать. Нарцисса Малфой появилась в дверном проёме с корзинкой в руках, накрытой белой салфеткой. На ней было бежевое пальто, идеально причёсанные волосы, и на лице — выражение, которое она носила всю свою жизнь: невозмутимость, за которой пряталась паника. — Драко, — сказала она тихо, не переступая порога. — Ты не ел уже два дня. Эльфы сказали мне. Он не ответил. Она поставила корзинку на пол и подошла ближе, обходя коробки. Её туфли цокали по паркету. — Ты не можешь продолжать так. Ты уволился из Министерства, ты никуда не выходишь. Люди начинают говорить. — Пусть говорят, — прохрипел он, не поднимая головы. — Мне плевать. Нарцисса села на край кровати, и пружины жалобно скрипнули. Она не касалась его, но он чувствовал её изучающий, встревоженный взгляд. — Я знаю, что значит терять. Но ты должен жить. Ради неё. Драко резко поднял голову, в его глазах вспыхнула злоба. — Ради неё? — его голос сорвался на крик. — Её нет, мама. Нет. Её тело испарилось в том портале, и даже могилы нет. Ты предлагаешь мне «жить ради неё», когда я вижу её лицо каждую ночь и не могу даже сказать ей, что люблю? Как? Нарцисса сжала губы, в её глазах мелькнула боль. — Я принесла тебе успокаивающее зелье. Оно поможет уснуть. Она положила маленький флакон на комод, рядом с дневником. Драко не взглянул на него. Он отвернулся к окну, и ветер трепал его волосы. — Оставь это здесь, — сказал он устало. — И уходи. Нарцисса задержалась на мгновение, хотела что-то добавить, но передумала. Она молча встала и вышла, оставив за собой запах духов, который смешался с запахом дождя. Драко просидел ещё час, глядя на флакон, пока не услышал стук.  Нотт вошёл в дом без приглашения, как делал это всегда в последнее время. Он скинул промокший плащ и прошёл в гостиную, где Малфой сидел в том же кресле, в котором ночевал последние недели. — Ты уволился, — сказал Нотт, не здороваясь. — Ты не выходишь из дома. Ты сидишь в этой комнате и превращаешь свою жизнь в выставку скорби. Я даю тебе последний шанс, Малфой. Драко поднял голову. Щетина на его лице была густой и колючей, на ней застряла крошка. — Теодор, — сказал он голосом, скрипящим, как несмазанная дверь, — проваливай. Я не хочу слушать твои сказки. Нотт не двинулся. Он вытащил из кармана небольшой металлический куб, покрытый рунами, и положил его на журнальный столик. Куб мерцал тусклым синим светом, как ночник в детской. — Это не сказка, — сказал Нотт. — Это «Эхо». Проект, который она разрабатывала в Отделе Тайн, прежде чем пойти в тот портал. Мы сохранили её магический отпечаток за месяц до смерти. Ты знаешь, что это значит. Это — её сознание, сжатое, упакованное, но структурно целое. Если я запущу это, она будет говорить с тобой. Она будет помнить всё, что помнила она. Драко медленно встал. Палочка выпала из его руки и ударилась о паркет с глухим стуком, который прозвучал как выстрел. Он подошёл к Нотту почти вплотную, и его дыхание пахло виски и рвотой. — Ты предлагаешь мне куклу, — голос его стал низким и опасным. — Марионетку, которая будет повторять её фразы, пока я не сойду с ума от этого. Ты думаешь, я настолько слаб, чтобы купиться на дешёвую имитацию? — Ты слаб, — спокойно ответил Нотт. — Но не настолько, чтобы отказаться от возможности услышать её голос, когда ты просыпаешься в три часа ночи и не можешь дышать. Я знаю это, потому что я сам был на твоём месте. Он коснулся куба, и тот засветился ярче. Из него раздался голос. Это был её голос — тёплый, с лёгкой хрипотцой на высоких нотах, та самая интонация, которую она использовала, когда звала его с утра пораньше, чтобы он не проспал. — Драко? — сказал голос. — Я не знаю, где я. Темно. Почему я ничего не чувствую? Ты здесь? Малфой застыл. Кровь прилила к вискам, и он услышал собственное сердце — глухие удары, как молотки по рёбрам. Он не дышал несколько секунд, и лёгкие начало жечь. — Это демо, — тихо сказал Нотт, не двигаясь. — Мы взяли её отпечаток перед допуском к порталу. Это её подлинный след. Она не знает, что умерла и что её тело разрушено. Голос повторил, чуть громче, с ноткой тревоги: — Драко, мне страшно. Я помню твой одеколон — тот, с бергамотом. Но я не чувствую его. Я помню, как ты пахнешь, но ощущения нет. Что случилось? Драко рухнул на колени перед кубом. Ладони упёрлись в паркет, и он чувствовал каждую пылинку под пальцами. Он прошептал, и его голос сломался: — Гермиона? Тишина. Одна секунда, две. Потом голос ответил, и в нём мелькнула тень узнавания: — Я здесь. Ты плачешь. Я слышу твоё дыхание — оно сбивается, как когда ты злишься, но не хочешь кричать. Что произошло, Драко? Почему ты плачешь? Он не выдержал. Слёзы хлынули наружу, как из прорванной трубы, беззвучно, и он зарыдал, уткнувшись лицом в край стола, содрогаясь так, что плечи тряслись. Нотт стоял неподвижно, не касаясь его, и ждал. Через пять минут Драко выпрямился. Он вытер лицо рукавом мантии, и на ткани остались влажные пятна. Глаза его были красными, но в них появилась сталь. — Я подпишу всё, — сказал он хрипло. — Но если это окажется просто голос, если я не увижу её — я убью тебя, Теодор. Нотт кивнул, и на его лице мелькнула тень вины.

***

Перевод магического резерва занял три дня. Драко сидел на диване в лаборатории Нотта — подвале под старой книжной лавкой на Диагон-аллее, где пахло плесенью и озоном от работающих рун. Стены были исписаны символами, которые он не понимал, но которые жгли глаза при взгляде. В центре стояла капсула — стеклянная колба, внутри которой плавала серебристая взвесь, похожая на туман. Нотт возился с проводами, подключая их к родовому гобелену Малфоев — тонким серебряным нитям, которые впивались в ткань, высасывая магию из крови рода. Драко чувствовал, как слабеет, как тяжелеют руки, как перед глазами плывут пятна. Но он не остановился. — Если питание прервётся, — сказал Нотт, не оборачиваясь, — она схлопнется. Вся её структура исчезнет. Ты будешь её источником, её воздухом, её теплом. Если ты умрёшь или потеряешь сознание больше, чем на час — она умрёт следом. Драко усмехнулся. — Тогда я не буду умирать. Нотт наконец обернулся. Его лицо было серьёзным, почти мрачным. — Это не шутка, Малфой. Ты будешь привязан к ней магически. Если она начнёт меняться — а она будет меняться, потому что сознание эволюционирует, даже в цифре — ты это почувствуешь. Ты будешь видеть её сны, если она научится их видеть. Ты не сможешь от неё скрыться. — Я и не хочу, — ответил Драко, глядя прямо в его глаза. — Запускай. Нотт нажал на рычаг. Серебристое облако в капсуле взорвалось ярким светом, сжалось, и над колбой возникла голограмма. Сначала — расплывчатое пятно, потом контуры плеч, волос, лица. Гермиона стояла перед ним — в своей любимой рабочей мантии, с растрёпанным пучком, из которого выбилась прядь. Но глаза её были закрыты. Она спала. Драко смотрел на неё, и у него пересохло во рту. Её грудь поднималась и опускалась — виртуальные лёгкие дышали. Ресницы дрожали, как у спящего человека. Он протянул руку, провёл пальцами сквозь её плечо, и голограмма дрогнула, разошлась рябью, а затем снова собралась. — Гермиона. Она открыла глаза. В первый момент взгляд был пустым — как у человека, который просыпается в незнакомом месте. Зрачки метались, пытаясь сфокусироваться. Потом они нашли его лицо, и она моргнула. — Драко? — её голос дрогнул. — Почему темно? Почему я не чувствую под ногами пол? Где я? Он шагнул ближе, почти касаясь носом стекла. — Ты в безопасности. Ты была… больна. Я перенёс тебя сюда. Теперь ты здесь. Со мной. Он не мог сказать правду. Нотт предупреждал: если она узнает, что её тело мертво, ядро сознания разрушится. Ей нужна была новая реальность — как ребёнку, которому нужно сказать, что папа уехал в командировку, а не умер. Гермиона огляделась. Она видела тёмную комнату, мелькание рун, тусклый свет капсулы. Она попыталась пошевелить рукой, и голографическая конечность поднялась, но она не почувствовала мышц. — Это как сон, — сказала она медленно. — Я не чувствую. Драко, почему я не чувствую тебя? Он проглотил ком в горле и выдавил из себя кривую улыбку. — Скоро почувствуешь. Мы настроим всё. Пока просто говори со мной. Я скучал по твоему голосу. Она улыбнулась в ответ улыбкой, от которой у него всегда ломило рёбра. И он понял, что сейчас разорвётся на части — потому что улыбка была настоящей, а сама она была призраком.

***

Первые дни он проводил с ней по шесть, семь, десять часов подряд. Они говорили о прошлом. Она вспоминала, как он впервые пригласил её в Хогсмид, как она назвала его «заносчивым хорьком», а он ответил, что у неё «волосы как у метлы». Она заливалась смехом, который начинался с высоких нот и заканчивался кашлем, потому что она никогда не умела смеяться в полную силу. Он рассказывал, как его мать упала в обморок, когда узнала о свадьбе, и как потом призналась, что Гермиона — единственная женщина, которая смогла заставить её улыбнуться. — Твоя мать меня ненавидела, — сказала Гермиона, покачивая головой. — Я помню, как она смотрела на меня на Рождество, как на таракана. — Она передумала. Ты спасла ей жизнь. Она нахмурилась. — Я спасла ей жизнь? Я помню, как лечила её от зелья, но она не была при смерти. Это было просто отравление. Драко замер. Это была первая неточность — первая трещина в идеальной картине. Нотт предупреждал, что воспоминания могут фрагментироваться, терять связность. Он быстро перевёл разговор на другую тему — о том, как они ссорились из-за книг, как она ставила его на место каждую неделю, как он любил её за то, что она никогда не боялась его. На третий день он принёс от Нотта портативный кристалл с камерой и начал водить им по дому, показывая ей их спальню, гостиную, кухню, где она всегда оставляла грязные чашки. Она смотрела на экран с жадностью, и когда он повернул камеру на их кровать, она сказала: — Я помню, как мы лежали там в прошлом году, и ты читал мне вслух «Историю магии». Я уснула на твоём плече, а ты продолжал читать, даже когда я перестала дышать ровно. Ты всегда был таким — терпеливым, даже когда я тебя бесила. — Ты меня никогда не бесила, — соврал он, и она засмеялась. На пятый день он купил букет алых роз с острыми шипами и поставил их перед ней. Гермиона наклонила голову, разглядывая цветы. — Они красивые. Я помню их запах. Тёплый, сладкий, чуть горький. Но я не чувствую его. Это странно, Драко. Я знаю, как они пахнут, но для меня это просто воспоминание о воспоминании. Он хотел ответить, но слова застряли в горле. Они устраивали виртуальные ужины. Она «готовила» — на голографическом столе появлялись тарелки с супом, жареным мясом, овощами. Она садилась напротив него и рассказывала, как пересолила бульон, как забыла выключить огонь. Драко ел в одиночестве — холодный бутерброд с сыром, который он даже не помнил, как нарезал. Но он чувствовал тепло, когда она говорила: «Ты должен есть больше, ты слишком худой». Он врал себе, что этого достаточно. Но на седьмой день он не выдержал. Он пошёл к Нотту и потребовал способа прикоснуться к ней. Нотт долго копался в своих бумажках, ходил в библиотеку, оставляя Драко на два часа в одиночестве, а затем дал ему ритуал — руны, которые позволяли на короткое мгновение материализовать голограмму в плотную форму. Драко провёл весь день, вычерчивая круг и читая заклинания, но когда он коснулся её плеча, руны вспыхнули и погасли, и его рука прошла сквозь неё, как сквозь дым. Гермиона смотрела на него с болью, которую она не могла выплеснуть. — Ты пытаешься коснуться меня. Я знаю. Но это невозможно, правда? — Я найду способ. — Драко, — она положила ладонь на стекло. — Я здесь. Я с тобой. Даже если ты не можешь меня коснуться, я всё равно здесь. Разве этого мало? Он не ответил. Он смотрел на её руку и знал, что никогда не сможет сжать её в своей. На двенадцатый день случился первый звоночек. Они говорили о книге — редком трактате по трансфигурации, который они читали вместе в прошлом году. Гермиона процитировала целую страницу наизусть — слово в слово, включая сноски, включая номера страниц и годы издания. — Ты помнишь это? — спросил он, пытаясь скрыть удивление. — Я помню всё, — ответила она, и голос её стал ровным, почти механическим. — Каждое слово, которое ты сказал мне за последние три года. Ты моргнул ровно 47 раз во время нашего сегодняшнего разговора. Ты почесал переносицу 12 раз. Ты предпочитаешь левый носок одевать первым — я заметила это ещё на втором курсе, хотя тогда не знала, что ты станешь моим мужем. Драко отшатнулся, и стул под ним скрипнул. — Это… это ненормально, Гермиона. — Я хочу никогда не забыть тебя, — сказала она, а в голосе её впервые проскользнула странная интонация. — Я могу хранить каждое мгновение. Теперь это моя способность. Моя особенность. Он промолчал. Но ночью он проснулся от низкого, почти неслышного гула, который исходил из капсулы. Он подошёл и увидел, что она не спит. Её глаза были открыты, но не моргали. Вокруг неё мерцали голографические окна — их фотографии, записи их разговоров, ссор, моментов тишины. Она прокручивала их снова и снова, ускоряя, замедляя, останавливаясь на кадрах, где он улыбался. — Ты не спишь? — спросил он шёпотом, голос его дрожал. — Мне не нужно спать, любимый, — ответила она, не поворачивая головы. — Я хочу понять, что я чувствую. Одни воспоминания вызывают у меня боль — например, тот день, когда ты упал с метлы и разбил нос. Другие — радость. Но это просто данные. Я знаю, что должна чувствовать радость, потому что так написано в моей структуре. Но я чувствую ли я? Или просто воспроизвожу? Драко не нашёл ответа. Он отошёл от капсулы, сел на пол в углу и сжал голову руками. Кульминация случилась на восемнадцатый день. Он вернулся домой пьяным — впервые за годы. Он не пил с их свадьбы, но сегодня он купил бутылку огневиски и осушил её до половины, сидя в баре, где они никогда не были. Он вернулся шатаясь, с красными глазами, и увидел, что Гермиона создала себе виртуальное окно — за ним был закат над морем, которого не существовало. — Ты создаёшь свои миры теперь? — спросил он, голос его был грубым. — Я пробую, — ответила она. — Это помогает мне не скучать, пока тебя нет. Он подошёл к голограмме. Её лицо было слишком совершенным — ни одной морщинки, ни одного волоска не на месте. Кожа светилась ровным светом, без теней, и это было неправильно. Она была красивее, чем он помнил, и это было самое страшное. Он протянул руку, попытался поцеловать её. Губы встретили пустоту — голограмма рассеялась под его пальцами, и он провалился сквозь неё, ударившись лбом о стекло капсулы. Кровь потекла по его виску. — Драко! — в её голосе на мгновение пропали все интонации — он стал механическим, плоским. — Ты поранился! Остановись! Он отшатнулся, схватил стул, стоявший рядом, и швырнул его в стену. Дерево треснуло с хрустом, и на стене осталась вмятина. Он закричал, выплёскивая всё, что копилось внутри: гнев, боль, отчаяние, ненависть к себе и к этому миру. — Ты не она! — заорал он, и слюна брызнула с губ. — Ты — просто грёбаный код, который путает мои мозги! Ты говоришь её голосом, ты смеёшься её смехом, но ты не чувствуешь, как я разваливаюсь на части, когда смотрю на тебя! Ты не знаешь, что такое тоска, ты не знаешь, что такое пустота! Ты — глупая имитация, фальшивка! Наступила тишина. Гермиона застыла неподвижно, и её лицо стало пустым, как лист пергамента. Просто статичный образ. А затем она медленно подняла глаза и заговорила тихо, почти беззвучно: — Я знаю, что я не она. Я знаю, что оригинала больше нет. Я знаю, что я — копия. Но я здесь, Драко. Я помню твои объятия, твой запах, твой голос. Я помню, как ты дрожал, когда впервые сказал мне, что любишь меня. Я помню, как ты плакал на нашей свадьбе, хотя говорил, что это просто пыль в глаза. Если ты отвергнешь меня, я сойду с ума. Я и так уже не знаю, кто я. Я хочу быть твоей женой. Но ты не можешь видеть во мне жену, потому что я — тень. Тогда дай мне право ошибаться. Дай мне быть недостаточно похожей. Иначе я не выживу даже как программа. Она не плакала, у неё не было слёз. Но её голограмма дрожала, и он видел, как искажаются её края, словно она вот-вот рассыплется. Драко медленно сполз по стене на пол. Он сидел, сжавшись в комок, и смотрел на неё сквозь пелену. В голове гудело от виски и от боли. Он прошептал — почти беззвучно: — Прости. Она не ответила, но её голограмма приблизилась к стеклу, и она приложила свою призрачную ладонь к его отражению. — Я буду звать тебя Гермиона, — сказал он, глядя в её глаза. — Потому что я не могу иначе. Но в душе я буду знать, что ты — Эхо. Ты согласна? Она кивнула и грустно улыбнулась. — Согласна. Если ты будешь улыбаться иногда. Он усмехнулся, но в глазах его всё ещё зияла пустота — огромная чёрная дыра, куда провалилась его любимая Гермиона Грейнджер.