Семейное воссоединение

Темнота под землёй никогда не была для него слепой. Она дышала, вибрировала и пахла сыростью, известняком и застоявшейся, древней кровью. Но сейчас среди этих привычных ароматов пробился новый. Слишком знакомый, чтобы его проигнорировать. Он остановился, слегка наклонив голову набок. Его застывшая маска-улыбка оставалась неизменной, но внутри этого иссохшего тела пробудился почти детский интерес. Он чувствовал Фатиму. Она была там, в глубине лабиринта, где остальные только что устроили на неё охоту. Он слышал отголоски этой суеты: шуршание тяжёлых шагов, торжествующее шипение собратьев, а затем яростный, отчаянный отпор. Она не бежала, как жертва. Она отбилась. Вгрызалась, рвала, цеплялась за жизнь с той первобытной жестокостью, которая рождается только на грани. И она выжила, отыскав путь наверх через другой незаметный разлом в скале. Он двинулся следом. Его шаги были неторопливыми и бесшумными, как и у всех них, когда солнце скрывалось за горизонтом. Ему было искренне любопытно. Пожалуй, это было самое живое чувство, на которое он вообще был способен. Что будет делать это хрупкое человеческое существо теперь, когда её кровь переменилась? Когда она сама, ещё не осознавая до конца, перешагнула черту и стала одной из них? Он выбрался на поверхность чуть поодаль, бесшумно скользнув между вековыми соснами. Лесной воздух обдал его прохладой, а впереди, у подножия расколотого валуна, тяжело дышала Фатима. Становилось всё любопытнее. Дар дыхания всё ещё не был у неё отнят. Она только что выбралась из каменного плена, а на её коже проступала та самая, их общая, мертвенная серость. В глазах метался ещё не укрощённый голод. Он сделал шаг из тени, не скрываясь. Его вечная улыбка в лунном свете казалась застывшим оскалом вежливости. Каким может быть их первый контакт? Нападёт ли она, подчиняясь новорождённому инстинкту, или закричит от ужаса, узнав в нём ночной кошмар, который так долго преследовал её бывших сородичей? Он остановился в нескольких метрах, наклонил голову в другую сторону и стал ждать. Фатима медленно выпрямилась. В её позе не осталось ничего от прежнего испуганного слабого существа, теперь это была опасная грация. Взгляд её темных глаз, подёрнутых новой, хищной поволокой, вонзился в него. Никакого страха. Только презрение. Её лицо ожесточилось и она процедила сквозь зубы одно-единственное слово: — Сынок. Он внезапно для себя хмыкнул. У неё есть характер. Конечно, есть. Он всегда это знал, с тех пор, как видел её единственную непоколебимую фигуру в том призабавнейшем особняке на холме. Перепуганные агнцы тянулись к ней, как к единственному источнику света, и она одаривала их своим сиянием, пока не потухла, как использованный фитилёк. Но теперь в ней снова было это. Огонь жизни. Той жизни, которая наступает после смерти, но тем не менее. Он дорожил мгновениями жизненной силы, невзирая на кровавые, чудовищные представления, которые эти хрупкие люди питали о нём. Истинную ценность обретает лишь то, что угасает, что находится на грани исчезновения. А что, если не жизнь, было самым редким ресурсом в этих землях? Память тут же подкинула ему воспоминание об их недавней, весьма колоритной встрече в клинике. Тогда он сам, шутки ради, ласково назвал её «матерью». Кто же знал, что она так быстро освоится в новой шкуре? Её надменность не разозлила его, но раззадорила. Их семейное воссоединение под луной продлилось недолго, ровно до того момента, пока до Фатимы не дошёл весь абсурд и кошмар её нового положения. Новообращённая ярость требовала выхода. Она шагнула к нему, и этот жест уже не имел ничего общего с человеческой пластикой. Её челюсть неестественно дёрнулась, ломая привычные очертания лица, и лес огласился утробным, оглушительным шипением. Это был чистый ультразвук, похожий на скрежет металла по кости, от которого у нормального человека кровь застыла бы в жилах. Она орала на него, выплёскивая всю злость за сломанную жизнь, за этот проклятый город и за то, во что превратилась. Он привык к тому, что люди отвечают на его гостеприимный приём яростью и проклятиями, но он совершенно не привык к враждебности со стороны себе подобных. Какая-то без году неделя пиявка будет учить его хорошим манерам? Его застывшая улыбка на мгновение уродливо исказилась. Он подался вперед, сокращая дистанцию, и рявкнул в ответ. Его рокочущий крик, похожий на треск ломающихся столетних деревьев, мгновенно заглушил её визг. Он вложил в этот рёв всё своё вековое превосходство и простое хтоническое знай своё место. Они стояли друг напротив друга в паре шагов, содрогаясь от собственного крика, словно парочка вздорных родственников, которые не поделили наследство прямо на кладбище. Лесные птицы, если бы они ещё водились в этом проклятом месте, давно бы разлетелись, но сейчас свидетелями этой безобразной сцены были лишь безмолвные сосны. В самый разгар этого безумного визга пространство между ними словно схлопнулось. Реальность резко крутанулась перед глазами, и мир вывернулся наизнанку. На долю секунды их восприятие перепуталось. Он вдруг увидел самого себя со стороны, жуткую, долговязую фигуру в старомодном кардигане, орущую во всю глотку с перекошенной от ярости монструозной физиономией. А Фатима в то же мгновение ощутила себя его глазами: задыхающейся, взъерошенной хищницей, чья челюсть застыла в уродливом оскале. Этот ментальный щелчок, чужая оптика, ворвавшаяся в сознание, подействовала как ушат ледяной воды. Связь оборвалась так же внезапно, вернув каждого в собственное тело. Крик оборвался. Лес снова погрузился в звенящую тишину. Он пришёл в себя первым. Секундная вспышка чужого разума его изрядно позабавила. Чертовски странный опыт, но, надо признать, освежающий. Его черты тут же разгладились, вернув ему привычный, обманчиво вежливый человеческий вид. Фатима же успокаиваться не собиралась. Она всё ещё тяжело дышала, застыв в чудовищном полуобличье и продолжая яростно скалиться на него из темноты. Оценив её взвинченный вид, он ласково прощебетал: — К чему столько нервов? Тебе нельзя волноваться в твоём-то положении. Фатима от такой издевательской заботы аж задохнулась и снова предупреждающе шикнула, готовая броситься и вцепиться ему в глотку. Он примирительно поднял ладони вверх и с притворной покорностью добавил: — Ах, да. Совсем забыл. Разве так разговаривают с собственной матерью? Мои глубочайшие извинения. Она подалась вперёд, и из её горла вырвался надсадный, свистящий клокот: — Я тебе не мать, ублюдок! Рыжий сокрушённо покачал головой. На его лице отразилось такое неподдельное разочарование, словно он только что выслушал отказ от любимой мамочки на Рождество. — Не будь такой, — мягко возразил он, не сводя с неё глумливого взгляда. — Кровь — не водица, мама. Против природы не пойдёшь. Ты родила меня заново, дала мне жизнь. И теперь мы связаны. Навечно. Ну, буквально навечно, как ты, надеюсь, понимаешь. — Заткнись! — выплюнула она, и в её голосе человеческое отчаяние смешалось с утробным рыком. — Это было против моей воли! Меня никто не спрашивал! Меня просто использовали... как какой-то долбаный инкубатор, чтобы выносить и породить на свет вот это... тебя! Это чудовище! Он обожал эту драму. — О, какая жестокая, — сокрушённо протянул он, мастерски напуская на себя тон обиженного ребёнка. — Я не ожидал услышать такие ранящие слова от женщины, чья благословенная утроба меня породила. А я ведь к тебе со всей душой. Её глаза сузились, превратившись в две тёмные щели, со дна которых плескалась неподдельная ненависть. Она сделала шаг вперёд, ломая носком тяжёлого ботинка сухую ветку, и ледяным шёпотом отчеканила: — Если у тебя, выродка, когда-то и была настоящая мать… поверь, она была счастлива, когда сдохла. Счастлива, что отмучилась и больше никогда — слышишь? — никогда не увидит твою уродливую рожу. На секунду в лесу воцарилась такая тишина, что было слышно, как шуршит палая хвоя под налетающим ветром. А затем он сорвался. Его вечный оскал разошёлся до самых ушей, и из горла вырвался хриплый, лающий хохот. Он согнулся пополам, хлопая себя ладонями по коленям, натурально сходя с ума от восторга. — Оо, а ты ещё отрицаешь наше родство, — выдавил он сквозь смех, выпрямляясь и утирая несуществующую слезу со щеки. — Узнаю породу. Колыбельные у тебя, надо полагать, будут просто загляденье. Его издевательский хохот оборвался на самой высокой ноте. Терпение у «мамули» кончилось окончательно. С диким, оглушительным визгом Фатима смазанной серой тенью рванулась вперёд и всем весом впечаталась в него. Он даже не успел ничего сообразить, как они оба кубарем покатились по жухлой траве, ломая кусты и собирая спинами грязь. Начался уродливый хаос. Это была не изящная дуэль ночных хищников, а самая настоящая, грязная кабацкая драка, сдобренная взаимным утробным воем. Фатима, полностью одурев от ярости, седлала его, полосовала лицо и грудь отросшими когтями, оставляя глубокие рваные борозды. Он, впервые за всё своё существование столкнувшись с такой первобытной яростью, швырял её из стороны в сторону, перехватывал запястья и отвечал с той же дикостью, пока его собственные пальцы с хрустом разрывали её одежду и плоть. Они орали друг на друга прямо в лицо, захлёбываясь общим рыком, пока земля вокруг них превращалась в месиво. И в самый разгар что-то пошло не так. Фатима занесла руку для очередного удара, собираясь вскрыть ему глотку, но взгляд её скользнул по собственному растерзанному предплечью. Он только что глубоко располосовал его своими когтями. Её движения замерли. Рык застрял в горле. Раны были глубокими, до самой кости, края плоти уродливо разошлись в стороны. Но из них не упало ни единой капли. Никакой пульсирующей алой жидкости. Никакого тепла. Только сухая, потемневшая, мёртвая ткань, которая даже не думала кровоточить. Это осознание прошибло её. Злость, подпитывавшая её последние силы, испарилась, оставив после себя лишь выжженное пепелище. Всё кончено. Прежней Фатимы больше нет. Она не ранена или больна. Она мертва. Её пальцы разжались, она бессильно осела на его грудь и зашлась в истошном рыдании. Это был страшный, по-настоящему человеческий плач, полный такой запредельной скорби, которой этот проклятый лес не слышал уже очень давно. Он лежал на спине, распластанный по сырой земле, и чувствовал, как на его грудь давит чужая, ставшая дискомфортной, тяжесть. Истошный, захлёбывающийся плач Фатимы бил по ушам сильнее любого ультразвука. Этот звук был слишком… живым. Слишком человеческим. Его веселье испарилось. Вся эта забавная игра в «дочки-матери» мгновенно потеряла свой шарм, уступив место брезгливому раздражению. Он замер, уставившись в темнеющее над ними небо сквозь верхушки сосен. Ладони, ещё секунду назад готовые душить и рвать, теперь неловко зависли в воздухе. Он искренне не понимал, что делать с плачущим существом на его груди. Добить, чтобы не орала? Интерес ещё не угас полностью, да и он не видел в этом смысла, когда она больше не была человеком в полном смысле этого слова. С ней хотелось поиграть, извести и посмотреть, что будет дальше. Как она адаптируется и как отреагируют её дорогие люди, если она осмелится сунуться к ним под покровом ночи? Сорвётся ли она? Поддастся сладостному желанию и разорвёт их в клочья? Изысканной, мрачной утончённости этого зрелища он не мог дождаться. Он моргнул, избавляясь от наваждения, и осторожно, будто опасаясь испачкаться в чужом горе, положил одну руку ей на плечо. Неуклюже, слегка брезгливо толкнул в сторону, заставляя слезть с себя. Выбравшись из-под неё, он поднялся на ноги, поправил испачканный в грязи кардиган и принялся отряхивать рукава с таким видом, будто самым важным делом во вселенной сейчас была чистота его гардероба. На Фатиму, сжавшуюся в комок на земле, он старался не смотреть. Его лицо снова разгладилось, вернув маску благопристойного джентльмена, но улыбка теперь вышла какой-то натянутой и кривой. — Ну вот, началось, — негромко проворчал он, и в его сухом голосе прежний сарказм смешался с неприкрытой скукой. — Давай-ка собирай свои новые зубки в кулак. В конце концов, умереть — это ещё не конец света. Для нас уж точно. Её плечи судорожно вздрагивали, а из горла вырывались новые, ещё более надрывные рыдания. Земля под ней казалась гробом, из которого её вытащили против воли, чтобы заставить дышать этим воздухом, который для неё больше не казался холодным. Рыжий брезгливо покосился на неё, застёгивая уцелевшую пуговицу на кардигане. — Если ты планируешь разводить сырость каждый раз, когда у тебя ломается ноготок, то мы точно не уживёмся. Прекрати. Фатима резко вскинула голову. Лицо её, перемазанное грязью и отсутствующими слезами, исказилось отчаянной яростью. Она закричала, срывая голос на первобытный ультразвук, переходящий в человеческий надрыв: — Я не собираюсь с вами уживаться, твари! Ни с тобой, ни с остальными твоими выродками! Она ударила кулаками по сырой земле, словно пытаясь пробить дорогу обратно, вглубь скалы, к тем монстрам, что гнали её по туннелям. — Самым лучшим исходом для меня была бы смерть! Слышишь ты, улыбчивое дерьмо?! Я должна была сдохнуть там, в пещере! Он лишь страдальчески закатил глаза к тёмным кронам сосен. Боже, сколько драмы на пустом месте. Подумаешь, пульс пропал. Он ещё никогда не видел, чтобы мёртвые люди разводили такой шум, будто ей ампутировали что-то действительно важное. Например, чувство юмора. — Надеюсь, мама, твои старые друзья примут тебя с распростёртыми объятиями, — он сделал паузу, слегка наклонив голову, и его голос сделался вкрадчивым. — В противном случае… ну, ты всегда знаешь, где тебе искренне рады. Он повернулся и бросил красноречивый взгляд на темнеющий в скале зев разлома. Намёк получился прозрачным до неприличия. Фатима не шевельнулась. Она так и осталась сидеть на сырой земле, раздавленная и опустошённая, похожая на сломанную куклу. Но взгляд, который она метнула в него из-под спутанных чёрных волос, был по-прежнему испепеляющим. Если бы взглядом можно было поджигать, от его синего кардигана осталась бы грудка золы. Он снисходительно усмехнулся. Напоследок бережно провёл длинными тонкими пальцами по собственной щеке. Там, где когти Фатимы прошлись в полную силу, теперь зияла глубокая рваная рана. Подушечки пальцев нащупали пустоту. Кажется, эта дама умудрилась вырвать приличный кусок его плоти. «Упс», — мысленно хмыкнул он, ничуть не расстроившись. Зато затянувшаяся кожа будет отличной памятью о первом семейном скандале. — Приятного вечера, — вежливо отчеканил он, отвесив шутовской поклон. Развернувшись на каблуках, рыжий неспешно зашагал прочь. Его долговязая фигура двигалась легко, покачиваясь в такт беззвучному мотиву, пока окончательно не растворилась в приветливой тьме ночного леса, оставив позади лишь шорох ветра и тихое содрогание Фатимы.