Спасибо, мистер Моран

Если на смертном одре Себастьяна Морана спросят, кто был единственной любовью всей его жизни, он, как та пожилая леди из анекдота, ответит: “Братья Мориарти”. Все началось с Альберта. Нет, конечно, все началось с Уильяма. Но Уильям — особая история. Моран не удивился бы, узнав, что он одержим демоном. Иначе объясните, почему ребенок — подросток — ведет себя как взрослый, говорит как взрослый и умен как еще не каждый взрослый? Словом, Моран был сражен моментально, но, конечно, никаких непристойностей в сторону Уильяма даже и помыслить не мог. Во-первых, Уильям все же был подростком. Во-вторых, он быстро стал для Морана господином, если не божеством. Альберт тоже был где-то рядом, чуть старше Уильяма, но все равно тоже слишком юный. Альберта Моран разглядел, когда они вместе оказались в Индии. Там он быстро понял, какое чудовище скрывается под личиной обаятельного, приятного, вежливого джентльмена, графа Альберта Джеймса Мориарти. Моран обожал чудовищ. Он любил женщин, да. Женщины красивы, хорошо пахнут, мягкие во всяких интересных местах. Женщины любили Морана. Если какая-то женщина не любила Морана, он переставал обращать на нее внимание. Что зря время терять? Мужчины — дело другое. Иногда, конечно, нет, например, когда вы надолго застряли в каких-то сраных джунглях, и все, чего хочется — хоть на несколько минут почувствовать себя живым человеком рядом с другим живым человеком. Но были другие мужчины, отдельная категория. Одним из них и стал Альберт. Словом, они неплохо провели время в Индии. Не считая войны. А может, и считая войну, может, война и толкнула их друг к другу, потому что в Лондоне все как-то сошло на нет. Моран, конечно, попытался. Вернувшись в особняк после истории с опиумом, он как-то заглянул к Альберту вечерком, и они неплохо посидели с вином и воспоминаниями. Но когда Моран положил руку ему на талию и потянулся к губам, Альберт, улыбаясь, как сирена, отвернулся. — Вот так, значит? — удивился Моран. — Прости, полковник, — отведя свои колдовские зеленые глаза, ответил Альберт. — Я думаю, это теперь излишне. Моран отстранился на шаг и смерил Альберта внимательным взглядом с ног до головы. — У тебя кто-то есть, — заявил он. — А это не твое дело, — спокойно ответил Альберт. И Моран, естественно, ушел. Некоторое время он развлекался попытками вычислить, кого себе завел Альберт. Но он никогда не отличался наблюдательностью Уильяма, да и наскучило быстро. Каким-то образом после этого его внимание снова переключилось на Уильяма. Сначала Морана изумляло поразительное несходство якобы родных братьев, но секрет ему раскрыли быстро — Мориарти не собирались разводить тайны внутри команды. Тем не менее, если смотреть долго, можно было увидеть общее: манеры, наклон головы, улыбки. Ну, Моран и смотрел. И досмотрелся до того, что безнадежно влюбился в Уильяма. Безнадежно — не потому что Уильям не подавал никаких признаков ответной привязанности, но потому что сам Моран и не искал эти признаки. Уильям стоял слишком высоко. И наконец, был Льюис. Третий брат. Приемный. Он всегда был маленьким. Не только младшим по возрасту, но и физически — ниже ростом, тоньше, чем старшие братья. Говорил он редко и негромко, и в основном занимался домом, по которому скользил бесшумно и незаметно, словно тень. Моран точно помнил момент, когда все изменилось — это было дело Баскервилей. Все изменилось так сильно и страшно, что если бы Моран мог, он бы вернулся назад во времени и никогда не сказал Льюису тех слов. Но он не мог. Слова были сказаны. — Ты слишком строг к своим чувствам, Льюис. И когда Льюис посмотрел на него снизу вверх этим тоскливым взглядом, одновременно ужасно детским и удручающе взрослым, Моран раздраженно вздохнул: — Разве он не твой брат? Ну так пойди и скажи ему, что чувствуешь! Он не был готов к тому, каким внезапным светом озарится лицо Льюиса после этих слов. В этот момент Моран и заметил впервые — и даже себе не решился в этом признаться, — что младший брат Мориарти тоже очень красив. А когда они собрались выдвигаться, оказалось, что Льюис идёт с ними. Моран, естественно, не спорил. Он был уверен в себе, Фреде и Уильяме. Если у них в отряде новобранец, то так тому и быть. Его долг, безусловно, был присмотреть за новобранцем. Льюис справился. Когда они, закончив работу, снова встретились, он был, как обычно, спокоен и сдержан, и только брызги крови на руках выдавали, чем он занимался. Морану не очень было по душе, что первую свою кровь этот мальчик пролил так… контактно. В таких делах поначалу лучше держать дистанцию. Впрочем, положа руку на сердце, был ли он уверен, что это первая кровь Льюиса Мориарти? Тем не менее, Моран продолжал присматриваться — знал он таких сопляков после первого убийства, поначалу ходят гоголем, все им нипочем, а потом суют ствол в рот. Он присматривался к Льюису и в конце концов увидел страшное — Льюис смотрел на него в ответ. Проклятье, Моран знал эти взгляды! Пристальный, в упор, словно не в силах отвести глаз — а когда смотришь в ответ, стремительно опускает ресницы и даже отворачивается. Все считают стрельбу глазами прерогативой девушек, искусством, которому обучают в этих их институтах благородных девиц. Все ложь! Взгляд из-под ресниц — бабочка взмахнула крылом, выстрел в лицо, крылья опущены, скулы розовеют, короткий выдох сквозь разомкнутые губы, кончик язык скользит по самой кромке — и не увидишь, если не вглядываться. Льюис исполнял этот танец безупречно, хотя, конечно, понятия не имел, что делает. А Моран, который имел все понятие на свете, безупречно попался. Итак, он насчитал себе три проблемы. Первой и самой серьезной были чувства Льюиса. Моран нисколько не сомневался, что рано или поздно мальчишка пойдет в атаку. Возможно, в абсолютно невинную и оттого еще более опасную. Льюис небось и сам не понимает, что с ним происходит. Будет действовать без плана, по наитию, но со всей семейной упертостью Мориарти, и Моран падет. Ох, как он падет… Потому что была вторая проблема — Морана заинтересовал Льюис. Каким-то образом этот юноша, так сильно похожий на своего старшего брата, был одновременно и холоднее, и чувственнее Уильяма. Тот Себастьян Моран, который родился в благородной семье, окончил Оксфорд и разбирался в изящной словесности, мог бы сравнить его с цветущей вишневой ветвью, прихваченной поздним заморзком. Разумеется, Моран бы отличнейшим образом справился со своим чувством — мало ли он западал на неподходящих людей? — если бы не первая проблема. Весьма вероятно, что Льюис просто не даст ему такой возможности. А все остальное — даст, и отсюда вытекала третья проблема. Если старшие братья Мориарти узнают, что Моран позволил себе не то что пальцем — мыслью коснуться их младшего в непристойном ключе, они отрежут ему хуй вместе с яйцами, зажарят и съедят на завтрак. У него на глазах. Решение, разумеется, было. Льюиса надо было отвадить: грубым ли словом, непристойной ли интрижкой у него на глазах. Но пока Моран соображал, Льюис пошел в атаку — быстро, решительно и без доли сомнений. Легко было забыть об этом, но все же Льюис, как и его братья, был очень умным и решительным парнем. Прошло несколько дней после возвращения из Дартмура. Что-то ожидалось — Моран понял это по тому, что Уильям и Льюис не уехали, как обычно, в Дарем. Утром, в самом конце завтрака, Льюис, глядя в свою чашку с чаем, произнес негромко: — Мистер Моран, могу я попросить вас задержаться? Моран кинул вороватый взгляд на старших братьев. Но никто не обратил внимания на просьбу Льюиса: Альберт читал газету, Уильям задумчиво курил, улыбаясь своим мыслям. Только Фред, верный друг, попытался спасти Морана: — Мистер Льюис, я могу помочь убрать со стола, если нужно. — Нет, Фред, у тебя есть задание от брата Уильяма, — ответил Льюис, все так же разговаривая с чаинками. — Мне нужна помощь мистера Морана. Пусть это будет уборка, мысленно взмолился Моран. Но он знал, что просьба будет о другом. И он не ошибся. Как мерзко оказываться правым. — Мистер Моран, — Льюис смотрел прямо ему в лицо, для чего ему приходилось чуть задирать голову, и святой боже, как же восхитительно это смотрелось. Просто вот аккуратно обними пальцами этот острый подбородок и целуй бледные губы. Интересно, Льюис его сразу прирежет или сначала все-таки ответит? — Мне нужна ваша помощь, — продолжал между тем Льюис. Ничто не выдавало его волнения, разве что легкая розовая краска на скулах. — Я обнаружил пробел в своих навыках. Мне был хотелось его восполнить. — Говори проще, Льюис, — устало попросил Моран. Розовая краска на скулах стала интенсивнее. — Прошу вас, мистер Моран, научите меня стрелять. — Ты наверняка умеешь, — нахмурился Моран. — Крайне посредственно, — возразил Льюис. — А тебе как надо? Чтобы белку в глаз со ста шагов? Хочешь быть лучше всех? — Хочу быть полезнее всех, — уточнил Льюис, и в голосе его скрежетнула сталь. — Я спрошу, что Уильям об этом думает, — пробурчал Моран. В просьбе Льюиса, к сожалению, не было ничего неприемлемого. Ну в самом деле, почему бы опытному военному не научить молодого человека стрелять? Особенно с их-то образом жизни. Моран был уверен, что Уильям не найдет причины возражать. И опять не ошибся. — Ему это будет полезно, — вздохнул Уильям. — Льюис больше привязан к холодному оружию, а мне будет спокойнее, если он хоть иногда будет не в самой гуще. — Ты не хотел, чтобы он во все это влезал, — сказал Моран. Это был не вопрос. — Я не хотел, — согласился Уильям. — Но, видимо, это неизбежно. И не мне решать. Льюис взрослый. Ага, подумал Моран, посмотрю я, как ты запоешь о его взрослости, когда нас застукаешь… а ты застукаешь. У него было ощущение, что он летит вниз с горы безо всяких средств, чтобы замедлить падение. — Так что, — Уильям стиснул его плечо, — я абсолютно ничего не имею против. Лучшего учителя, чем ты, Льюису не найти. Они приступили в тот же вечер. В подвалах особняка Моран уже давно оборудовал себе небольшой тир. А что? Должно же быть у человека место для тренировки. Ну, и просто побыть одному. Он показал Льюису весь арсенал, какой у него был (оружейный арсенал, а вы что подумали?), и прочитал целую лекцию, когда и что лучше использовать. Льюис безропотно слушал. Потом Моран, решив не мучить ни себя, ни его дольше, чем нужно, начал ставить его в правильную стойку для стрельбы. Что, конечно, означало, что в какой-то момент он стоял за спиной Льюиса, практически прижимаясь к нему, обнимал его поверх рук, показывая, какая рука должна лежать сверху, куда именно надо смотреть и как из такого положения добиться максимальной эффективности стрельбы. Тут Льюис должен был или сломаться и полезть к нему с поцелуями, или испугаться своих (да и не только своих, прям скажем) реакций и сбежать. Или же он окажется достаточно тверд характером, и тогда они пойдут дальше. Льюис стоял жестко и твердо, смотрел куда скажут, держал револьвер как нужно, а когда начал стрелять, ни разу не промазал мимо мишени, пусть и в яблочко тоже ни разу не попал. — Отлично! — Моран не мог сдержать восторга. — Смотри, что можно сделать с отдачей… Льюис оказался восхитительным учеником. Во-первых, он настолько не позволял себе никаких поползновений, что Моран даже усомнился — не придумал ли он себе все эти взгляды и вздохи? Льюис честно учился, честно следовал указаниям, его руки не дрожали и колени не подгибались. Либо Моран ошибся, либо этот мальчик сделан из железа. Во-вторых, Моран столько учил в своей жизни долбоебов, идиотов с двумя правыми ногами и двумя левыми руками, к тому же ленивых до ужаса, что он не мог не наслаждаться уроками с Льюисом. Пару раз к ним заглядывал Уильям — то ли проверял успехи Льюиса, то ли… Но нет, с чего бы ему в чем-то подозревать Морана? Подозревал бы — на пушечный выстрел к брату не подпустил. Потом Моран вытащил Льюиса наружу — они на целый день уехали в пригород, и Моран учил его стрелять на бегу, по движущейся мишени, с кувырка, и что только не пришло ему в голову. Они вернулись домой поздно ночью — и ни о чем Моран не жалел так сильно, как о том, что не затянул эту прогулку на пару-тройку дней. Он бы, конечно, не сдержался и, извините за выражение, сорвал этот цветок, но он же и так и не сдержится, так не проще ли было бы там, где нет старших братьев? И разумеется, все пришло к тому, к чему не могло не прийти. Противная штука жизнь — как часто в ней ты понимаешь, что движешься к катастрофе, но никак не может ее предотвратить. Они были в подвале, и Моран запустил аппарат, который сделал для него Гердер — ряд движущихся мишеней. Поставив Льюиса на максимальное отдаление от них, Моран выдал ему снайперскую винтовку. — Без прицела? — только и уточнил Льюис. — Прицел все испортит, — хищно оскалился Моран. — Это очень просто. Тебе надо видеть, куда ты стреляешь. Просто смотри на цель. Не щурься, не закрывай один глаз. Вот твой взгляд, — он провел линию от глаз Льюиса по стволу винтовки. — Дуло смотрит туда, куда смотришь ты. Промахнуться невозможно. Давай, — и он запустил машину. Один выстрел, второй, третий… Моран смотрел, как взлетают белые листы, и сердце у него ликовало от восторга. Когда Льюис опустил винтовку, он бегом кинулся к мишеням. Не сто процентов, конечно, но настолько близко к успеху, насколько возможно. Лучше, пожалуй, смог бы разве только сам Моран. — Льюис, ты чудо! — заорал Моран, подходя. — Ты великолепен! Ты прирожденный снайпер! — Он обхватил Льюиса за плечи и тряхнул. — Еще немного, и мы сделаем из тебя супер-стрелка! Возможно, даже лучше меня. Льюис поднял к нему лицо, и Моран потерял дар речи. Льюис сиял. Его щеки раскраснелись, глаза блестели, он улыбался! Да Моран ни разу не видел, чтобы Льюис улыбался. — Вряд ли возможно быть лучше вас, мистер Моран, — произнес он, и обожание в его голосе подкосило Морана. Он сломался с треском. Он притянул Льюиса к себе и поцеловал. На мгновение юноша в его объятиях замер. Но прежде чем Моран успел решить, что все понял неправильно, Льюис обнял его за шею, притянул ближе и ответил на поцелуй со всей возможной пылкой неопытностью. В голове потемнело. Не помня себя, Моран толкнул Льюиса к столу и одним движением смел с металлической поверхности все, что там лежало. Пушки загрохотали об пол; к счастью, ничего не выстрелило. Не прерывая поцелуй, он усадил Льюиса на край стола и рванул на нем рубашку. Пуговицы полетели в стороны, рубашка повисла на армбендах. Моран оторвался от рта Льюиса и впился губами в изящную шею. Льюис застонал, выгибаясь, его ноги оплели талию Морана, он откинулся на руки, открывая восхитительнейший вид на белую кожу кожу груди с двумя точками нежно-розовых сосков и подтянутый живот. Он был, пожалуй, немного слишком худ. Но мышцы на ногах, что обнимали Морона, были твердыми и сильными. Захлебываясь от удовольствия, Моран целовал его: шею, плечи, грудь. Льюис стонал в голос, подаваясь ему навстречу, цепляясь за плечи. Когда же Моран спустился к его животу и взялся за пряжку ремня, у Льюиса подкосились локти, и он лег спиной на стол. Это были совершенно неподходящие для первого раза условия, но Моран знал, что уже не сможет передумать. Вид разметавшегося под ним Льюиса окончательно пережег все предохранители в голове. Моран расстегнул на нем брюки и взялся за пояс. Именно в этот момент открылась дверь. — Как ваши?.. — голос Уильяма смолк так резко, словно ему заткнули рот. Льюис рывком сел на столе и опустил ноги. Моран медленно повернулся. Он моментально понял, что доживает последние секунды. Он был на войне, но даже там не видел свою смерть настолько близко. Уильям рванул из трости шпагу и шагнул к нему. — Нет! — Льюис спрыгнул со стола и встал между ними. Кончик шпаги скользнул по его груди — Уильям еле успел остановить движение. — Отойди, Льюис, — ледяным голосом произнес он. — Это не вина мистера Морана. — Он пытался тебя выебать! Моран аж поморщился — от Уильяма он таких грубостей уж точно не ожидал. — Да, потому что это было мое желание, — Льюис стоял между ними твердо, не двигаясь. — Я пожелал мистера Морана и приложил усилия к тому, чтобы его соблазнить. Ладно, вычурные формулировки Льюиса были не лучше ругани Уильяма. У Морана заныло в висках. — Соблазнить? — повторил Уильям. Шпага подрагивала в его руке, выражение лица было неописуемо — какая-то причудливая смесь жажды убивать и растерянности. Морану еще не доводилось его видеть в подобном состоянии. — То есть когда ты попросил научить тебя стрелять, это было… — Это был мой план, да, — кивнул Льюис. — И он, я смотрю, отлично удался, — Уильям склонил голову и посмотрел на Морана с такой ненавистью, что тот вздрогнул. — Мистер Моран не оказал ни малейшего сопротивления. Хотя я бы ожидал от него большей куртуазности, — и Уильям с отвращением обвел рукой помещение. — То есть трахнуть твоего брата можно, но не на столе?! — Моран наконец нашел голос. — Тебе лучше помолчать, — прошипел Уильям. Льюис поднял руку — то ли продолжая прикрывать Морана от Уильяма, то ли призывая его к тишине. — Для меня не имело значения, где это произойдет. Я просто хотел, чтобы это произошло. Несколько мгновений Уильям смотрел на него. Потом швырнул шпагу обратно в трость. — Ступай в свою комнату. А я поговорю с Мораном. Льюис не двинулся с места. Он стал еще бледнее, челюсти сильно напряглись. Когда он заговорил, голос его звучал тихо, но отчетливо: — Нет, брат. Я никуда не пойду. — Нет? — повторил Уильям, склоняя голову и глядя на него с холодным прищуром. Моран был уверен — никогда раньше Уильям не смотрел так на своего любимого младшего брата. — Нет, — у Льюиса блестели глаза, но голос не дрожал. — Прости, брат. Это мое дело. То, что ты видел, происходило по доброй воле и по моему желанию. Тебе нет нужды говорить об этом с мистером Мораном. Я не девица и не ребенок. Мне решать, кому… кого… — он запнулся, яростный румянец залил щеки. — В кого влюбиться. Наступила страшная, давящая тишина. Моран боялся поднять глаза и видел только покрасневшую скулу и прядь волос Льюиса у своего плеча. Потом раздался шорох — Уильям сделал шаг назад. — Ты прав, брат, — произнес он негромко. — Ты взрослый. Как распоряжаться твоим сердцем и твоим телом, не мне решать. — Он шагнул к двери и положил ладонь на ручку. — Но лучше бы ты не разменивал себя на недостойные предметы. — Поясни, — дрогнувшим голосом потребовал Моран. — Ты забыл свой долг, — выплюнул Уильям. — И ты трус. И он вышел, и дверь с грохотом захлопнулась. — Я трус? — повторил Моран. — Я — трус?! Льюис шагнул вперед, покачнулся, и Моран едва успел подхватить его за локоть. Но Льюис вывернулся из его рук и отстранился. Его пальцы дрожали, пока он шарил по рубашке в поисках пуговиц. Осознав наконец, что их нет, он свел полы рубашки и кое-как заправил ее в брюки. Все это время Моран не сводил с него глаз. Предчувствие надвигающейся второй волны катастрофы завладело им. — Мистер Моран, — голос Льюиса явственно дрожал, — я бы хотел вас поблагодарить. — Поблагодарить? — переспросил Моран. Ему хотелось избить самого себя за медлительность и тупость, за то, что он только и может, что переспрашивать — но не получалось, никак не получалось реагировать по-другому, быстрее, разумнее. — Да, — голос Льюиса наконец обрел некую твердость. — Это было… это были удивительные ощущения. Мне не доводилось испытывать подобного. Моран шагнул к нему, протягивая руки. Не нужно этого делать, хотелось ему сказать, не нужно отказываться, я покажу тебе, что это лишь малость, я покажу тебе настоящее удовольствие… Но Льюис отстранился снова. Ускользнул, как рыбка, не даваясь в руки. — Спасибо вам, мистер Моран, — ему как будто было жизненно важно высказать это. — Но беда в том, что вы действительно нравитесь мне. Поэтому я не готов довольствоваться объедками со стола брата Альберта. Или брата Уильяма. Моран смотрел на него с немым непониманием в глазах. Его умственных способностей, он чувствовал, не хватает уже даже на то, чтобы переспросить. — Я вижу ваши взгляды, — просто пояснил Льюис. — Я знаю, что похож на брата. И я не хочу быть заменой. — Льюис, ты несешь бред! — Моран наконец смог заговорить. — При чем тут твой брат? — Ах, дело не в нем? — в голосе Льюиса внезапно прорвался гнев. — Ну так жалости мне тоже не нужно, мистер Моран! — Жалости?! — взревел Моран. Льюис шарахнулся от него, но Моран все равно рванулся вперед, сгреб его за плечи и тряхнул. — Ты думаешь, я из жалости?!. — А с чего бы вам оказывать внимание такому уродцу, как я?! — Такому уро… что? — у Морана от изумления даже руки разжались. — Льюис… ты считаешь себя уродливым? — Да, — голос Льюиса звучал так, словно он говорит о чем-то абсолютно общеизвестном и обыденном, вроде того, что днем светит солнце, а ночью луна. Он молча отвел прядь волос со щеки. Несколько мгновений Моран смотрел на это, онемев от изумления, жалости и гнева. Потом резко сдернул перчатку. — А это ты как назовешь, а, Льюис? — Это другое, — быстро ответил Льюис. Рука его упала, он склонил голову, и прядь волос снова скрыла шрам на щеке. Несколько длинных секунд они стояли друг против друга молча. Наконец Моран попробовал еще раз: — Ты мне очень нравишься, малыш… Уголок рта Льюиса нервно дернулся, и Моран понял, что ошибся, на мгновение позже, чем стоило бы. — Спасибо, мистер Моран, — хрипло произнес он. — Простите, что потратил ваше время. И он вышел за дверь. Сжав голову руками, Моран осел на пол и привалился спиной к стене. *** В своей комнате Уильям долго сидел, глядя в одну точку и пытаясь обработать то, чему стал свидетелем. Если разложить все на составляющие, то как будто бы ничего странного не произошло. Льюис живой человек. Он взрослый мужчина с потребностями. Странно так думать о младшем брате, но черт возьми, ему двадцать три года! И каков был шанс, что он, с примером старших братьев перед глазами, с их странным образом жизни, с их планами, будет иметь тягу к женщинам? Что это должны быть за женщины такие? Все они трое знали — если они и доживут до возраста, когда мужчине уже неприлично не иметь жены, на этот алтарь ляжет Альберт. Средний и младший брат более свободны в этом смысле. Что же смущает его сейчас? Выбор? То, что это полковник Себастьян Моран, человек сомнительной личной жизни? Что он разобьет сердце Льюису? Ну так устремления их таковы, что разбитое сердце — это наименьшая из бед, которые могут с ними приключиться. Или он, Уильям, настолько зачерствел, разрабатывая свои планы, что начал воспринимать младшего брата только как оружие для своих замыслов? Льюис всегда рядом, исполнительный, не сомневающийся, преданный, полезный. Какие чувства, отношения, личная жизнь могут быть у любимой шпаги, что всегда готова к бою? У Уильяма свело челюсти от отвращения к самому себе. Что-то подсказывало ему, что он непоправимо все испортил — и тем, что помешал, и дальнейшими действиями и в особенности словами. Что Льюис воспримет его реакцию на свой счет. Что Льюис сам себя считает оружием, не имеющим права на личное. Уильям вскочил с кресла так быстро, будто на сиденье выросли шипы. Он должен немедленно найти Льюиса и постараться… В дверь постучали — два тяжелых, медленных удара, полных отчаяния. Даже гадать не надо было, кто там стоит. — Входи, — тяжело произнес Уильям и опустился в кресло снова. Дверь отворилась, и Моран, огромный, занимающий весь проем, шагнул в комнату. Лицо его было мрачно. — Все еще хочешь меня прикончить? — Сядь, — вместо ответа попросил Уильям. Моран сел прямо на ковер, глядя в пустоту. — Он меня послал. — Я подумал, что он так сделает. — Он считает, что я пытаюсь заменить им тебя. А ты пытаешься, едва не спросил Уильям, но вовремя смолчал. С полминуты они сидели в тишине; наконец Моран, застонав, как от мучительной боли, произнес сквозь зубы: — Зачем ты впустил себе в голову этого человека? Он же все разрушил. Мы были единым целым, а теперь… — О ком ты говоришь? — вздрогнул Уильям. Он знал, о ком говорит Моран. Тот опустил лоб в ладони и яростно потер лицо. И поднялся на ноги. — Льюис считает себя уродливым и, видимо, недостойным любви. Не знаю… поговори с ним. Ты его главный человек. Скажи ему, что он имеет право быть счастливым. Ну, или не имеет, но тогда скажи, что ты его никогда не оставишь даже мысленно. Что ты тоже не имеешь права быть счастливым. Иначе это нечестно. Уильям безмолвно смотрел на него. Пожав плечами, Моран вышел из комнаты. Посидев еще с минуту, Уильям снова встал. Он понятия не имел, что скажет Льюису, но он вышел из комнаты, прошел по коридору, остановился перед дверью в покои брата. Постучал. Пару секунд спустя раздались шаги, щелкнул дверной замок, и Льюис открыл ему — в халате, с полотенцем в руках. — Не знал, что ты запираешься, — сказал Уильям. Льюис молча посторонился, впуская его внутрь. Уильям прошел, опустился на диван. Льюис остался стоять. — Может, сядешь? Тот мотнул головой. Потом произнес: — Я должен извиниться. Ты прав. Я забыл свой долг. — Я это Морану сказал, а не тебе! — воскликнул Уильям, вскочив. — Неважно, — Льюис замотал головой. — Мы оба забыли. Ты прав. Так нельзя. Это разрушит нас как команду. Ничего подобного больше не повторится. — Льюис, что ты себе придумал? — Уильям взял его за плечи. — Ты имеешь полное право чувствовать… — он споткнулся в поисках слова, — …приязнь к кому угодно. Моран… я не считаю его надежным человеком в области чувств, но ты правильно сказал, ты не юная барышня. Не замуж же тебе выходить за него! Он осекся, потому что Льюис молчал и смотрел на него с тем непроходимо упрямым выражением лица, которое Уильям так хорошо знал, которое он видел, когда Льюис прижимал раскаленную головню к щеке. — Мистер Моран может стать моей слабостью, — жестко и ясно проговорил Льюис. — А я — его. Я не допущу слабостей. Мы идем опасной дорогой… ты ведешь нас этой дорогой, и тебе нужно все, что мы можем дать. Иначе невозможно, Уильям. В его голосе звучала абсолютная убежденность, и Уильям молчал, глядя на него, сраженный правотой этих слов. О каком праве быть счастливым говорил Моран? О каком праве чувствовать говорил он сам? Есть только их страшный путь во тьму, путь, который они должны пройти до конца, если хотят изменить мир. Он шагнул вперед, обнял Льюиса за плечи и притянул к себе. После короткой паузы младший брат обнял его в ответ, и Уильям почувствовал, как чуть расслабляется его звенящее от напряжения тело. — Прости, что втянул тебя во все это, братишка, — прошептал он. — Не извиняйся, — также шепотом ответил Льюис. — Иначе у тебя бы не получилось. Я должен идти с тобой, так было всегда. Уильям стиснул его крепче и отпустил. — Остаться с тобой или хочешь побыть один? — Я… — Льюис сглотнул. — Я хочу побыть один, брат. Уильям кивнул. — Тогда спокойной ночи, — сказал он и вышел за дверь. И прислонился к дверному полотну, зажмурившись и закрыв глаза рукой. Перед мысленным взором встала залитая ослепительным светом картина, которую он так тщательно лелеял: вздымающийся бок корабля, сходни, шум моря и людей, высокий худой человек в небрежном костюме, с небрежной прической… “Холмс. Шерлок Холмс”. Я не допущу слабостей. Как же страшно Льюис прав. Оторвавшись от двери, Уильям сделал один неверный шаг, другой — и пошел прочь со все нарастающей твердостью в движениях. Он не заметил темного силуэта, что сидел, привалившись к стене, рядом с комнатой Льюиса. И не слышал того, что слышал Моран — сорванного дыхания с той стороны двери, как бывает, когда человек борется с мучительными рыданиями. *** Спустя пару дней Моран отбыл в Индию. Ему хотелось бы верить, что расстояние и время что-нибудь сделают — например, Льюис поймет, что он зря отказывается; или он сам поймет, что ничего ему от этого юнца не нужно. А еще лучше было бы, чтобы эта поездка каким-то образом отменила все, что происходило между ними с того момента, как Моран полез со своими советами. И в некотором роде его желание осуществилось — когда он вернулся, Льюис вел себя до того по-прежнему, как будто ему на голову упал тяжелый предмет и отбил память. Ну, или как будто Морану все это приснилось. И если бы не тянущее чувство в груди, которое возникало всякий раз при взгляде на Льюиса; если бы не взгляды Льюиса, которые он продолжал ловить на себе — да, редко, да, за самый хвост, но они были, эти полные голодного желания взгляды; если бы не это, все, возможно, было бы по-прежнему. Или не было бы, потому что машина профессора Мориарти пришла в движение, и Моран был одной из шестеренок этой машины, двигался в ней и сам ее двигал, и они неслись к краю пропасти с силой, которую невозможно уже было остановить. Пока наконец ад не разверзся вокруг них.