Евангелие Любви от Святого Себастьяна

«Евангелие Любви от Святого Себастьяна» — апокриф на обломках империй, где вера плавится в горниле плоти, а спасение оказывается горше проклятия. Евангелие Любви от Святого Себастьяна. Часть первая, о том, как любовь заковали в сталь. Двадцатый год правления Диоклетиана. Рим задыхался от крови на арене цирка и религиозной смуты, от которой разило приторным ладаном. Эдикты императора летели в провинции, как стрелы, — каждый указ делал крестное знамение преступлением, а донос добродетелью. В казармах преторианцев, в гуле бронзовых труб и лязге калиг, зрел страх. И в этом страхе, как в темной почве, проросла запретная нежность. Себастьян был молод. Слишком молод для центуриона, слишком красив для солдата. Тело его, закаленное маршами и упражнениями с тяжелым щитом, хранило плавность линий, свойственную греческим атлетам. Короткие темные кудри падали на высокий лоб, а глаза, такие янтарные, с золотыми искрами при свете масляных ламп смотрели на мир с детской доверчивостью. Когда Себастьян снимал доспехи, кожа его казалась словно выточенной из теплого мрамора, и каждый мускул на спине, каждая ложбинка вдоль позвоночника. Аврелий, сотник Первой Минервиевой когорты, увидел это тело в бане. Увидел и пропал. Аврелию было под сорок, возраст циничных побед и горьких разочарований. Лицо его пересекал старый шрам от варварского топора, волосы на висках тронула седина, но взгляд серых глаз остался цепким, как у охотника, выслеживающего добычу. Он был груб, речист и решителен и брал все, что хотел, силой или золотом. Но Себастьяна он не взял, Себастьян пришел к нему сам. Их первая ночь случилась в пустом караульном помещении, пропахшим мужицким потом. Аврелий прижал юношу к стене, вдыхая запах его волос, горьковатый, с оттенком аромата мяты и пыли. Себастьян не сопротивлялся. Он сам обвил сильными ногами бедра сотника, сам запрокинул голову, открывая шею для поцелуев. Стон, вырвавшийся из груди Себастьяна, когда Аврелий вошел в него, был низкий, дрожащий, полный отчаяния и счастья. Аврелий целовал соленую кожу, покусывал мочку уха и шептал хрипло: — Ты мой..Только мой.. — Я всегда буду твоим.. — задыхаясь, отвечал Себастьян, выгибаясь навстречу, и его пальцы впивались в широкую спину римлянина, оставляя красные полосы. Так длилось три года. Три года украденных часов в душных кубикулах, быстрых ласк в тени портиков, долгих взглядов через строй. Аврелий научился быть нежным, по-своему, по-солдатски, но нежным. Он дарил Себастьяну тонкие браслеты из галльского золота, которые тот никогда не носил, и клялся, что умрет, если его красавца тронут. Себастьян смеялся и целовал шрам на лице сотника. Он любил этого сурового мужчину с безоглядностью юности, не зная, что в его собственном сердце уже посеяно семя иной любви. Часть вторая. О стрелах и пощаде. Всё рухнуло в один вечер, когда Себастьян, вернувшись из тайного собрания в катакомбах, с порога заявил: — Я христианин. Аврелий тогда чистил гладиус. Рука его замерла, лезвие звякнуло о камень. — Ты безумен! — Я нашёл истину, — голос Себастьяна дрожал, но глаза горели ровным, холодным огнем. — То, что было между нами — грех. Плоть обманывает, Аврелий. Истинная любовь, она ведь без тела, без прикосновений. Она в духе. Аврелий встал и подошел к Себастьяну, схватил за плечи, притянул к себе, пытаясь поцелуем вернуть того назад, в реальность, но Себастьян отстранился от мужчины, как от прокаженного. — Не прикасайся ко мне! Ты оскверняешь мой крест. И тогда в душе Аврелия что-то лопнуло. Оскорбление оказалось сильнее страха перед эдиктами. Сотник сам привел Себастьяна на суд трибуна, сам зачитал обвинение. Но в последний миг, когда Себастьяна приговорили к расстрелу, Аврелий вырвал право казнить из рук палача. — Я сам сделаю это, своими руками! Он хотел видеть страх в глазах юноши, хотел, чтобы любимый умолял о пощаде у дерева, к которому его привязали. Хотел услышать: «Прости, я снова твой». Вместо этого Себастьян, обнаженный по пояс, с веревками, впивающимися в запястья, смотрел на Аврелия с бесконечной жалостью. Солнце закатывалось за холмами, окрашивая кожу юноши в пурпур. Мышцы на его груди вздрагивали от ветра, кровь уже сочилась из ссадин на плечах. Аврелий наложил стрелу. Первая вошла в левую часть груди, не задев сердце. Себастьян сжал зубы. Вторая в живот, повыше паха, третья в бедро. Четвертая пропорола плечо. Каждый выстрел был для Аврелия ударом в собственное нутро. Он видел, как капли крови падают на пожухлую траву, как тело Себастьяна обмякает, но не падает, потому что веревки держали крепко. С двадцатой стрелой юноша потерял сознание, голова запрокинулась назад, с губ сорвался тихий вздох. Аврелий наложил последнюю, двадцать первую стрелу. Острие смотрело в лоб, в центр межбровья, туда, где Себастьян всегда хмурился, когда думал о чем-то сложном. Рука сотника дрожала, в груди билась не ненависть, распространяясь ледяной пустотой. Он понял: если выстрелит, он убьет не христианина, а убьет свою собственную душу, ту единственную часть себя, что умела любить. Лук грянулся оземь, Аврелий заорал, срывая голос, созывая лекарей. Он сам срезал веревки, сам понес бесчувственное тело в свою кубикулу, сам промывал раны кислым вином, когда старый греческий эскулап качал головой. Три дня Себастьян метался в жару, на теле его под повязками набухали гематомы, из ран сочился гной, и даже лучшие мази не могли сбить жар. Аврелий почти не спал, он сидел у изголовья, сжимая горячую ладонь юноши, и целовал каждый палец, каждый шрам, каждую синюю вену под тонкой кожей. — Только живи, — шептал сотник, глядя на то, как бредит любимый. — Только дыши! Я всё отдам, сам пойду на крест! Только не уходи.. На вторую ночь Себастьян заговорил, но не с Аврелием, а с кем-то невидимым. Голос его стал детским, испуганным и одновременно восторженным. — Господи, я не готов! — простонал он, выгибаясь на подушках. — Я должен спасти его.. Он не знает, что делает.. Он хороший, Господи..просто слеп! А потом Аврелий увидел свет. Белый, пронзающий стены, проходящий сквозь веки, сжигающий усталость. Свет окутал тело Себастьяна, и в этом сиянии сотник различил силуэт человека с длинными волосами и бездонными глазами, полными вселенской печали. «Не бойся, Себастьян, — раздался Голос. Голос шел не извне, а из самой глубины Аврелиева существа, оттуда, где пряталась совесть. — Твоя любовь к этому человеку не грех. Это Моя воля. Ты обратишь его не страданиями, а теплом. Возвращайся к нему. Люби его так, как я люблю вас обоих. Плоть — не стена. Плоть — это мост». И Свет погас. Себастьян открыл глаза, в янтарных зрачках больше не было того ледяного фанатизма. Там плескалась усталая, но живая нежность. — Я слышал Его! — прошептал Себастьян, поднимая руку и касаясь щеки Аврелия. — Он разрешил! Благословил нас. Всё, что я делал с тобой в постели, — это тоже любовь. И через эту любовь я приведу тебя к Нему. Аврелий, рыдая, припал к груди любимого, целуя повязки, пропитанные кровью. Часть третья. О войне и лжи. Время шло. Диоклетиан ушел на покой, а его наследники развязали междоусобную бойню. Аврелий и Себастьян оказались в легионе Максенция, узурпатора, засевшего в Риме. Они служили верой и правдой, как и прежде, но ночи их теперь были наполнены иным, неспешными ласками, долгими разговорами о прощении. Себастьян, исцеленный чудесным образом, остался красив, но к красоте его прибавилась глубина мудрости. Шрамы от стрел, оставшиеся на теле, Аврелий целовал каждую ночь, как святые реликвии. Он водил губами по рубцам на груди, по впадине между ребер, по бедру, и шептал: — Прости меня за каждую рану, прости! — Я простил, — отвечал Себастьян, запуская пальцы в седеющие волосы сотника. — Тысячу лет назад, и ещё тысячу впереди. Их плотская любовь обрела новую остроту. Аврелий входил в Себастьяна медленно, мучительно сладко, глядя в глаза, переплетая пальцы. Себастьян стонал громко, не стесняясь, и его бёдра сжимали бока сотника с силой, а после они лежали потные, обнявшись, и Себастьян шептал: — Ты видишь? Это свято. Всё свято, если есть любовь. Я обращу тебя, как и обещал Ему. Аврелий, прижимая к себе горячее тело, и верил. Он соглашался на тайные крещения, шептал молитвы, даже надевал на шею маленький крестик под доспехи. Но в душе его жил червь сомнения. В 312 году войска Константина подступили к Риму, битва у Мульвийского моста стала адом. Аврелий и Себастьян сражались на стороне Максенция, но легионеры Константина, шедшие под хоругвями с неведомым знаком, буквами «ХР», несли смерть с яростной верой в своего Бога. Их отряд разбили, сотни трупов устилали берег Тибра. Аврелий и Себастьян, окровавленные, без щитов, попали в плен. Победители, суровые иллирийцы с крестами на оружии, сомкнули кольцо. — Язычники! — крикнул центурион Константина. — Смерть им! Себастьян рванул ворот туники, на груди его меж шрамов сверкнул серебряный крест. — Я христианин! — воскликнул он, глядя прямо в глаза врагам. — А этот человек — мой брат во Христе. Он принял крещение две недели назад. Пощадите его ради Господа! Аврелий молчал, он смотрел на Себастьяна и впервые видел в его глазах страх. Не за себя, а за него, за Аврелия. Их отпустили. Дали воды, бинтов, позволили сидеть у костра вместе с победителями. Аврелий перевел дух и вдруг схватил Себастьяна за локоть: — Иди за мной. Он привел его к краю лагеря, где на шесте, высоко над головами, красовалась хоругвь Константина, белое полотнище с вышитым крестом и анаграммой «ХР». А у подножия того же шеста, насаженная на копье, чернела обезглавленная голова Максенция. Глаза были открыты, рот скривлен в предсмертном крике. Аврелий указал на голову поверженного императора, потом на хоругвь. — Твой Христос это одобряет? — спросил сотник. Голос его был тих, но в нем звенела медь. — Мы служили Максенцию. Нас спасли, потому что ты солгал, назвав меня братом. Теперь я смотрю на эту хоругвь и вижу, что ваш Бог такой же убийца, как Юпитер. Только гораздо лицемернее. Себастьян не знал, что ответить. Впервые в груди его не было той светлой уверенности в вере. Он смотрел на засохшую кровь на древке хоругви, на голову человека, которого он защищал вчера, и вера его колебалась. — Я солгал во спасение, — прошептал он, но голос прозвучал жалко. — Иногда ложь — это милосердие. — Милосердие? — усмехнулся Аврелий. — Ты привел меня к твоему Богу через постель, Себастьян. Ты говорил, что наша грязь стала святой. Но эта святость воняет кровью! В ту ночь они не прикасались друг к другу. Лежали в разных концах палатки, спиной друг к другу, и тишина между ними была слишком острой. Часть четвертая. О епископе и камнях. На третье утро в лагерь прибыл епископ. Сухой старец с пронзительными глазами, одетый в простую рясу, он обходил раненых, кропил их водой и читал псалмы. Увидев Себастьяна и Аврелия, сидящих рядом, но не глядящих друг на друга, епископ остановился. — Вы, те двое, что были спасены? — спросил он. Себастьян кивнул, Аврелий же промолчал, глядя в землю. И тогда один из солдат, свидетель их освобождения, шагнул вперед. — Отец, эти двое — содомиты! Они сами признались, что лежат вместе как муж с женой. Этот, — солдат указал на Себастьяна, — называет себя христианином, но оскверняет веру своей похотью. Епископ побледнел, он подошел к Себастьяну, взял его за подбородок, заставил поднять голову. — Правда? Себастьян не мог солгать, слишком устал, слишком раздавлен был вчерашним зрелищем. Он кивнул, и слезы покатились по его щекам. — Да. Но я видел Христа, он сам явился мне в бреду, когда я умирал от стрел. Он сказал, что моя любовь к Аврелию — это благо, что через неё я спасу его душу. — Ересь! — закричал епископ. — Богохульство! Господь не благословляет мерзость! Ты лжешь, или тебе явился бес, принявший облик Спасителя. Кайся, Себастьян! Отрекись от этого мужчины и от своей грязной страсти. Аврелий вскочил, вся его воинская ярость проснулась в одно мгновение. — Не смей трогать его! — зарычал сотник. — Он спас меня! Исцелил меня своей любовью, а вы, святоши, только убиваете! — Молчи, язычник! — епископ обернулся к нему, и в глазах старца горел фанатизм не хуже, чем у преторианцев Диоклетиана. — Ты — причина его падения. Ты — змей, который проник в райскую обитель. Вас обоих должно покарать, чтобы очистить общину от скверны! Суд состоялся в тот же день. Трибунал из пресвитеров, напуганных чистотой своих рядов перед лицом императора-христианина, вынес приговор. Голосовали дрожащими руками, но приговор был единогласным. Себастьяна привязать к дереву и расстрелять из луков. Теперь не из любви, а из долга. Аврелия же побить камнями, как предписывал Ветхий Закон за содомский грех. Когда Себастьяну зачитывали приговор, он усмехнулся сквозь слезы. Усмешка вышла горькой, почти безумной. — По иронии судьбы, — тихо сказал он Аврелию, когда их вели к месту казни, — ты хотел сделать это сам. А теперь это делают ради нашего с тобой Бога. — Он — не мой Бог, — ответил Аврелий, сжимая пальцы любимого. — Мой бог — ты. И всегда был только ты. Они целовались перед самой казнью, стоя на коленях. Целовались так, будто это был первый раз, будто не было трех лет тайных встреч и двадцати стрел. Аврелий впивался в губы Себастьяна, пил его дыхание, запоминая вкус. Себастьян гладил ладонями обветренные щеки шептал: — Я не боюсь и встречу тебя там. Мы докажем им всем, что наша любовь была настоящей. Аврелия привязали к другому дереву, чтобы он видел казнь Себастьяна. Стрелы вонзились в тело юноши со знакомым свистом. Только теперь их было не двадцать, а тридцать, и каждая находила цель. Себастьян старался не кричать, он смотрел на Аврелия и улыбался, пока кровь не залила ему глаза. Последняя стрела пронзила горло. Аврелий завыл, но его крик заглушил грохот камней, летящих в его собственное тело. Первый булыжник раздробил ключицу, второй — ребра. Сотник упал на колени, еще видя впереди, сквозь кровавую пелену, тело Себастьяна. — Я иду к тебе, — прохрипел Аврелий. — Любовь моя… Камень в висок прервал его речь, тьма поглотила всё. Эпилог Позже, много позже, когда епископ составлял житие для новой церкви, он вычеркнул Аврелия из памяти. Не было никакого сотника. Был только Себастьян — прекрасный, благочестивый, стойкий мученик, расстрелянный за веру при Диоклетиане. Его превратили в символ чистоты и непорочности. На иконах его изображали прекрасным юношей, пронзенным стрелами, но без единой плотской мысли. Никто не знал правды, никто не помнил, что Себастьян умер, шепча имя своего возлюбленного. Никто не писал о том, как камни дробили тело Аврелия, пока он смотрел в глаза умирающему любимому. Их любовь стала легендой, искаженной, как старый манускрипт, где чернила стерты, а слова переписаны набожной рукой. Но в раю, если он существует, они сидят вместе. Себастьян кладет голову на плечо Аврелия, показывая на новые, уже не болящие шрамы. — Видишь? — шепчет юноша. — Мы всё равно победили. Аврелий целует его в висок, пахнущий уже не кровью, а миртом и медом. — Мы и должны были победить, — отвечает сотник. — Просто это было слишком страшно для их пустых сердец. И ветер вечности сметает пыль с забытых имен, оставляя только шепот неразборчивый, но вечный. Потому что настоящая любовь не нуждается в канонизации, ведь она просто есть. Аминь.