Предел грубости

Последний удар обрушился на Рину со скоростью падающего метеорита, и её тело впечатало в груду бетонных обломков. Спина противно хрустнула, лопатки приняли на себя основную тяжесть удара, и на миг перед глазами всё потемнело. Лёгкие горели, будто их наполнили раскалённым пеплом, каждый вдох отдавался острой болью в рёбрах, которые, кажется, всё-таки треснули. Тёплая, солоноватая кровь сочилась из разбитой губы, смешиваясь с липким потом, стекала по подбородку и капала на серый, пыльный асфальт. В ушах стоял пронзительный звон — последствие взрывной волны от его техники. Рина попыталась сфокусировать взгляд. Техника «Абсолютная тяжесть» — её козырь, её гордость — должна была придавить Сукуну к земле, превратив его мышцы и кости в бесформенное месиво. Она вложила в этот прием почти весь оставшийся резерв проклятой энергии. Но Король Проклятий даже не шевельнулся. Он просто стоял там, где стоял, ухмыляясь своей широкой, хищной улыбкой, а затем лениво, почти небрежно, провел пальцем по воздуху, разрубив её гравитационное поле, словно паутину. Это было даже не сопротивление, это было глумление над самим принципом её силы. — Жалко, — лениво протянул Сукуна, и его голос, низкий, вибрирующий, разносился над руинами, перекрывая вой ветра. Он засунул руки в карманы школьных брюк, которые жалобно трещали по швам, пытаясь удержать мощь его нечеловеческих мышц. — Я ждал от тебя чего-то большего. Говорят, ты умеешь останавливать пули на расстоянии. Останавливать, а не останавливаться. Разочарование... У меня взыграл аппетит, а ты — всего лишь закуска. Рина сплюнула густой сгусток крови на асфальт, чувствуя, как во рту скрипит песок и осколки зубной эмали. Собрав волю в кулак, она попыталась подняться на ноги, но левая нога противно подвернулась в голеностопе — связки растянуты, а может, и порваны — и она с глухим стоном рухнула на колени, тяжело, надрывно дыша. В груди что-то булькало, и она молилась, чтобы это была не внутренняя гематома. Не прошло и секунды. Сукуна оказался перед ней, переместившись с такой скоростью, что его силуэт просто исчез с прежнего места и материализовался вновь, заслонив собой тусклый свет умирающего дня. Он грубо схватил её за волосы, пропуская пряди меж пальцев, и резко запрокинул её голову назад, вынуждая смотреть снизу вверх. Её шея напряглась до предела, сухожилия натянулись, как струны, а глаза, полные боли и ненависти, встретились с его глазами — красными, горящими, с вертикальными зрачками, в которых плескалась первобытная, неконтролируемая ярость и бесконечная скука. — Я не люблю, когда цели притворяются мёртвыми, — прошептал он, и от его голоса, грудного и опасного, по спине Рины побежал холод, смешанный с липким животным ужасом. Этот холод не имел ничего общего с физической температурой — это была дрожь инстинкта самосохранения, который кричал ей: «Беги!», но тело не слушалось. — Это скучно. Я ненавижу скуку больше, чем слабость. Вместо того чтобы добить её одним ударом и стереть с лица земли, он решил иначе. Сукуна нагнулся и с силой рванул её за ворот боевого кимоно, разрывая плотную ткань, пропитанную её же кровью. Треск материи пронёсся в ушах Рины как приговор. Ткань легко уступила его пальцам, расползаясь по швам и обнажая её бледные, покрытые гематомами плечи и острые ключицы. Холодный воздух коснулся вспотевшей кожи, и по телу пробежали мурашки. — Что ты... — выдохнула Рина, пытаясь ударить его техникой в упор. Она выбросила руку вперёд, концентрируя остатки силы в ладони, желая превратить его грудную клетку в чёрную дыру. Но Сукуна двигался быстрее мысли. Его пальцы, грубые и горячие, как накалённое железо, перехватили её запястье. Раздался мерзкий хруст суставов — он вывернул ей руку под неестественным углом, заламывая за спину. Рина вскрикнула, но это был не крик, а сдавленный, хриплый вой, полный агонии, от которого горело горло. — Техника? — усмехнулся он, наклоняясь к её уху. Его горячее, влажное дыхание обожгло мочку и шею, заставляя кожу покрываться мурашками от отвращения и страха. — Слишком поздно, дурочка. Ты пропустила тот единственный момент, когда могла умереть с честью, гордо и красиво. Теперь ты для меня просто кусок мяса, который слишком много болтал. Игрушка, которая забыла своё место. Он рванул её за плечо и с силой швырнул на пол лицом вниз. Щека Рины больно ударилась о холодный шершавый асфальт, мелкие камешки впились в кожу, оставляя царапины. Прежде чем она успела сгруппироваться, на её спину опустилась тяжесть его тела — массивного, налитого стальной силой. Рина попыталась вывернуться, дёрнула бёдрами, пытаясь сбросить его, но хватка Сукуны была стальной, давящей, без единого намёка на слабость. Она чувствовала каждый мускул его пресса, прижатый к её пояснице, слышала его спокойное, ровное дыхание, которое контрастировало с её паническими, рваными всхлипами. Одной рукой он, как наручниками, стальными тисками сжал оба её запястья за спиной, выгибая позвоночник в болезненной дуге. Второй рукой он провёл по её позвоночнику, медленно, от лопаток до копчика, заставляя её невольно выгнуться ещё сильнее в противоестественной, унизительной позе. — Такие сильные женщины, как ты, — прорычал он прямо в затылок, и она чувствовала вибрацию его голоса в своей груди, — часто оказываются самыми хрупкими внутри. Это забавно. Это как разбить статую, чтобы увидеть, что внутри — глина. Давай проверим, как долго ты сможешь кричать, не используя свою драгоценную магию. Кричать для меня. Рина зажмурилась, когда услышала треск остатков её одежды. Материя, и так изодранная в клочья, безвольно сползла с её бёдер, оставляя кожу открытой для ветра, для взгляда, для его рук. Она почувствовала, как его пальцы, шершавые, с мозолями, впиваются в её плоть — в бёдра, сжимая их с болезненной настойчивостью, раздвигая их так грубо, что суставы тазобедренных суставов противно скрипнули. Она закусила губу до новой крови, отчаянно пытаясь подавить готовый сорваться стон. Пыталась сосредоточиться, прошептать хотя бы слово, хотя бы звук заклинания, но во рту пересохло, а язык прилип к нёбу. А затем он вошёл в неё — резко, грубо, без всякой подготовки, сухо и глубоко. Боль была настолько острой, что мир вокруг померк, сузившись до одной-единственной точки в центре позвоночника. По телу пробежала судорога, ногти безуспешно царапали бетон, оставляя на нём тонкие, белесые полосы. Это не было лаской. Это было утверждение власти, демонстрация силы. Каждый его толчок был подобен удару молнии — сокрушительный, оглушающий, пронизывающий до костей. Он двигался в ней с ритмом боя — жёстко, механично, без остановок. Сукуна не обращал ни малейшего внимания на её сдавленные, хриплые всхлипы, которые вырывались из груди. Напротив, казалось, эти звуки боли подстёгивали его, придавали ему сил. Он вбивался в неё тяжело, глубоко, чувственно, тяжело дыша ей в затылок, и каждый раз, когда Рина, собрав остатки проклятой энергии, пыталась прошептать заклинание, он смыкал пальцы на её горле, сдавливая трахею так сильно, что она начинала задыхаться, хватала ртом воздух, теряя нить мысли. — Нет, — хрипел он, и в его голосе звенела сталь. — Сейчас ты слушаешь только меня. Только мой голос. Только мою волю. Влажно, громко, унизительно. Звуки их тел — шлепки, тяжёлое дыхание — смешивались с шумом ветра, гуляющего по руинам, и отдалённым гулом разрушенного квартала, где догорали машины. Рина царапала ногтями бетон с такой силой, что сломала два ногтя до мяса, оставляя кровавые разводы на серой поверхности. Она ненавидела себя в этот момент. Ненавидела больше, чем Сукуну. Ненавидела за то, что её тело предавало её — реагировало на эту грубую, животную силу вопреки рассудку, накаляясь изнутри, покрываясь испариной не только от боли, но и от унизительного возбуждения, которое она отрицала всеми силами души. Слёзы, горькие, едкие, смешивались с пылью на её щеках, оставляя грязные разводы. Закончил он так же внезапно, как и начал. С последним, особенно резким рывком, он замер на мгновение, выдыхая со стоном, в котором смешались удовольствие и насмешка. А затем безжалостно вышел из неё. Рина почувствовала, как воздух снова коснулся обожжённой, ноющей плоти, и её вырвало спазмом сухой рвоты от смеси облегчения и отвращения. Но отдыха не последовало. Сукуна грубо схватил её за волосы, рывком поставил на колени. Коленные чашечки ударились об асфальт, но она даже не почувствовала боли — все ощущения затмило жжение внутри и в груди. Он сжал пальцами её челюсть, с такой силой раздирая кожу щёк, что она почувствовала, как десны сжались на зубах, и заставил запрокинуть голову, глядя в его красные, торжествующие глаза. Из его глаз исчезла скука, теперь в них танцевал хищный, голодный огонь. — Ты не выглядишь побеждённой, — хмыкнул он, рассматривая её красные, опухшие, заплаканные глаза, но в которых всё ещё теплилась искра ненависти. — Это хорошо. Смерть скучна. Смерть — это конец игры. А ты... ты ещё живая. Ты интересная игрушка. Он разжал пальцы, и она, как тряпичная кукла, упала лицом вниз, в грязь, смешанную с осколками бетона. Рина тяжело, надрывно дышала, чувствуя, как дрожь сотрясает всё тело от макушки до кончиков пальцев ног. Внутри пульсировала острая, ноющая боль. На коже горели следы его пальцев — синяки в форме ладоней. Сукуна отвернулся, небрежно поправляя воротник своей порванной, но всё ещё дорогой рубашки, отряхнул невидимую пыль с плеча. — Приходи ещё, — бросил он через плечо, не оборачиваясь. В его тоне звучала ленивая усмешка. — Когда залечишь раны, игрушка. Мне надоело убивать слабаков за один раз. Это слишком быстро и невкусно. Иногда хочется сломать игрушку постепенно, по частям. Наслаждаться процессом. Он исчез. Просто растворился в воздухе, оставив после себя лишь слабый вихрь проклятой энергии, который закружил пыль над её телом. Рина осталась одна посреди руин, нагая, разбитая, сломленная, но всё ещё живая. Она лежала в грязи, слушая, как гулко стучит её собственное сердце в ушах, и пыталась связать разорванные мысли воедино. Она чувствовала холод асфальта, ощущала вкус крови и пыли во рту, слышала, как где-то далеко плачет сирена. И впервые в своей жизни, глядя сквозь мутную пелену слёз на мрачное, равнодушное небо, Рина Хаяси не была уверена, что хочет выжить после такой встречи. Ибо часть её души, та, что была гордой и свободной, осталась там, на этом асфальте, раздавленная пятой Короля Проклятий.